Текст книги "Портрет моего мужа"

Автор книги: Карина Демина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

– Было время, когда бабушка надеялась, что я пойду ее путем…

– А ты…

– У меня свой собственный. И к сожалению, мое согласие не требуется. В последнее время я стал понимать… в последнее время… это как спать, а потом вдруг очнуться, – мальчишка протянул мне тонкий стебелек. – Возьмите. Высушите… не важно, как… хоть на солнце, хоть меж страницами книги. Носите с собой.

– Зачем?

Трогать неизвестную траву хотелось меньше всего.

– Не стоит волноваться. На тебе знак Эйры, а кто я такой, чтобы спорить с богами?

Стебелек упал на мою ладонь. Он был невесом и…

– Зачем? – повторила я вопрос. А мальчишка пожал плечами.

– Мне кажется, однажды он пригодится. Клалия – дар темного Джара, возлюбленной его…

Хрупкие листья.

Цветок… полупрозрачные лепестки действительно черного цвета. Способен ли хозяин Мертвого царства любить? И создавать цветы? Люди многое сочиняют о богах, но что из сказок правда?

– Одним он подарит тихую смерть, ласковую, как поцелуй солнца. В других вернет душу… кстати, надеюсь, ты знаешь, что создание искусственной души находится под запретом?

– Знаю.

– Прекрасно, – мальчишка поправил ружье. – Носи ее с собой и… если соберешься угостить кого-нибудь другого…

– Я никого не собираюсь травить!

– Кто говорит об отравлении? – его улыбка стала лукавой, а глаза вдруг ожили, мелькнуло в них что-то такое… то ли тоска, то ли обреченность. То ли просто свет лег так, что мне показалось. – Клалия способна и мертвеца оживить. Ее, к слову, весьма активно используют в Зандаре, знаете, их пристрастие к мертвой плоти?

Меня передернуло.

– Бабушка в свое время тоже ставила эксперименты. Оказалось, поднять мертвеца не так и сложно, но… что с ним потом дальше делать?

– Мертвецов я тоже не собираюсь поднимать.

– У тебя и не выйдет.

Цветок был теплым.

Невесомым.

Крохотным.

И теплым, если не горячим. Казалось, еще немного – и мне обожжет пальцы.

– Кровь не та… радуйся. Но если вдруг… если тебе понадобится излечиться… скажем, от смертельной раны… здесь на редкость подходящий климат, чтобы обзавестись такой. Или вот вздумаешь глупо спасти чью-то жизнь, остановить кровотечение, срастить плоть. Не важно. Смешай эту травинку с кровью. Только твоей. Добровольно отданной. Смешай и дай выпить.

– Случится чудо?

– Вроде того.

– Если… все так просто, то… почему здесь не стоит очередь из страждущих? – я провела по травинке пальцем. Странное чувство, будто… будто держишь в руках что-то… не знаю, свое. Давно потерянное. Родное.

Ценное.

Сушить?

Как можно… я поставлю его в пробирку. Воды налью и… не знаю, сколько он продержится. Ландыши когда-то жили недолго, но это ландыши. А здесь – черная клалия.

– А кто сказал, что просто? Она крайне неохотно цветет. И… я бы не показывал бабушке. Она уже лет двадцать как пытается добиться цветения. Только она тоже не слишком верит в божественную волю.

– А ты…

– А я? У меня выбора нет… но нам пора. Мы же не хотим, чтобы нас здесь застали. Вдруг подумают дурное? Надеюсь, нет нужды просить, чтобы вы помалкивали?

Я спрятала подарок в сумку.

Надеюсь, цветок не помнется.

Мальчишка закрыл дверь и, вновь превратившись в себя прежнего, отстраненно-равнодушного, произнес:

– Ты все-таки не выходи одна. Здесь убивают.

Кого?

ГЛАВА 24

Девушку.

То есть я не уверена, была ли она девушкой в физиологическом смысле, но… она лежала, раскинув руки, уставившись пустыми глазницами в небо.

Она была молода.

И хороша собой. Когда-то. До того, как ей вырезали глаза.

Светлые волосы. Светлая кожа… веснушки, которые были бледноваты, то ли потому, что осень и солнце почти ушли, то ли благодаря отбеливающим кремам.

Кирис осторожно укрыл лицо простыней.

– Что здесь… – я поежилась и оглянулась.

А мальчишка исчез. Он повел меня вокруг дома, и теперь я понимала, что выбор пути не случаен. Он определенно знал про девушку и… хотел, чтобы я ее обнаружила?

Увидела?

Зачем?

Меня замутило, и я отвернулась.

– Что вы здесь делаете? – поинтересовался Кирис, отступая от тела.

И руки за спину спрятал.

В перчатках.

Странно, здесь, конечно, прохладно, но не настолько же.

– Гуляю.

– Здесь?

– Почему бы и нет…

Тоже часть сада, но старая, запущенная. Вон виднеется каменная осыпь, поросшая мхом, за ней – ограда, сложенная из плоских камней, кое-как скрепленных глиной. Она появилась еще в незапамятные времена, а теперь не выглядела сколь бы то ни было серьезной преградой. За ней виднелся низкий местный кустарник, он тянулся до самого берега, постепенно мельчая. Корни его прикрывала жесткая трава.

Трава зеленела.

Солнце в кои-то веки выглянуло из-за туч, и в свете его эта зелень казалась какой-то слишком уж резкой. Будто краски нарочно подлили. Еще белела простыня.

– Далековато ушли… – Кирис скрестил руки на груди. На меня он смотрел с немалым подозрением. А где, спрашивается, благодарность? Не будь меня, сгорел бы…

– Так получилось.

Я оглянулась. А и вправду дом теперь казался далеким и маленьким. Я видела вереницу грабов и темную крышу с дюжиной труб. Дым. Поблескивающие стеклышки… а мне казалось, что гуляли мы не так и долго.

– Как ее убили?

– Вам и вправду интересно? – приподнятая бровь. И я киваю. Зачем мне это? Не знаю, но… я просто хочу знать. И Кирис соглашается.

– Перерезали горло, – он хмур.

Хотя да, причин для веселья нет.

– А… глаза?

– Заметили?

Сложно не заметить темные впадины.

– Уже после смерти вырезали. И это не первая жертва.

Вот же… мать твою… здесь и вправду не стоит гулять в одиночестве. Подозреваю, мои амулеты не настолько надежная защита, как мне казалось.

– И когда это… началось?

Мне показалось, что не ответит.

Он и не должен отвечать.

Кто я такая? То ли старая жена, то ли новая игрушка. А он… он Мару служит. Как давно? Он ведь из королевских псов, а говорят, что бывших не бывает.

Врут?

И… не важно. Рассчитывать стоит лишь на себя.

Кирис тронул перчаткой перчатку и поморщился.

– Пару лет назад… сперва пропала служанка. Помощница с кухни. Не слишком красивая. Не особо умная. Но она была старательной и милой девчушкой. Я нашел ее… не сразу. Тогда я решил, что глаза выклевали птицы. Они здесь очень… прожорливы.

Я кивнула.

Чайки – та еще погань, и тела, коль выносит их на берег, они разделывают быстро, а уж на пару с крабами если… зрелище редкостной тошнотворности.

– Решили, что ее убил любовник. У нее обнаружился дружок из местных. Парень любил выпить и подраться. В тот день, когда Марика пропала, они поссорились. Этого хватило, чтобы его повесить. Владетельный суд скор… но не всегда справедлив.

Кирис вытер руки о штаны.

– Хотите уехать?

– Мар против.

– Я не его, а вас спрашиваю.

И главное, взгляд такой… пронзительный.

– А как же государственные интересы?

Он пожал плечами. Стало быть, государственные интересы отошли на второй план. Откуда тогда такая, мягко говоря, щедрость?

Из благодарности?

Не верится.

Я стала на отвращение подозрительна. А еще что-то подсказывало: если рыжий не врет и действительно поможет уйти, то… Мар ему не простит.

Совсем не простит.

И мне не должно бы быть дела до чужих проблем, но я ответила:

– Нет.

– Были еще четверо. Он больше не носил тела на берег. Здесь бросал. А глаза забирал с собой.

– Думаете…

– Я обыскал этот клятый дом трижды. И поверьте, куда тщательней, чем обыскивал тот маленький островок… тогда у меня не было задачи найти что-то.

То есть мне просто и незамысловато действовали на нервы? Спасибо.

– Здесь я использовал все возможности, которые у меня остались. Я проверил каждого человека… я… не знаю. Я дол жен был найти убийцу. И я даже нашел.

– Маров камердинер? Тот, который сбежал? Что? Мар мне сказал, что он был шпионом. А это удобно, если в одном лице и шпион, и убийца… и еще кто-нибудь.

Когда он так смотрит, мне хочется отвести взгляд.

Или вообще предаться обмороку. Почему-то появилось ощущение, что меня бы подхватили… вот так, как в одном из романов Гедре, где про крепкие мужские руки и… и все остальные части тела, к ним прилагающиеся.

Кажется, у меня уши покраснели.

Глупости какие… неуместные.

– Потом, после исчезновения, в его комнате обнаружили банку с формалином. А в ней…

– Дайте догадаюсь, глаза?

– Именно.

– Все?

– Не все, – Кирис все же качнулся в мою сторону и руку подал. – Всего пять, по одному от каждой жертвы.

То есть расстаться со всеми трофеями тот урод не сумел.

– И вас это не убедило?

Кирис подал руку.

А я… так нельзя делать, но я стянула перчатку. Он мог бы остановить. И руку убрать. Или просто сказать. Но промолчал. Перчатку только принял.

Не знаю, что на меня нашло.

Люди врут. И глаза, которые зеркало души, тоже, если в них у меня так и не вышло разглядеть душу Мара. А вот руки, руки – совсем другое дело. Ладонь у Кириса оказалось неожиданно большой. И никакого изящества. Артефактором с такими руками не быть. Пальцы короткие. И пятнышки мозолей в кожу вросли. Не только мозолей. Ожоги?

После вчерашнего? Глубокие какие… и наверняка болезненные. Я знаю. Мне случалось ловить искры, и всякий раз я давала себе слово, что больше к печи не подойду. А потом хмурилась, слушая ворчание Гедре. Ее мазь снимала боль, но раны заживали долго.

– Больно?

Кирис покачал головой.

– Больно, – не поверила я. – Почему ты к целителю не сходил?

– Иногда безопасней без целителей, – Кирис не делал попыток забрать руку. – Да и само пройдет. К вечеру. Когда сила окончательно стабилизируется.

Сила, стало быть. Ну да… он же огневик. А стало быть, к ожогам привык. На редкость нестабильная стихия.

Я вздохнула. И руку отпустила. Наверное, это до крайности неприлично, разглядывать руки постороннего мужчины, но…

А собственно, почему бы и нет?

Я женщина почти свободная, могу смотреть куда хочу. И думать тоже. Кирис же сделал вид, что ничего-то особенного не произошло. Перчатку надел. А руки убрал за спину.

– Мар настоял, чтобы дело закрыли, – произнес он.

– Скандал?

Кирис чуть наклонил голову.

– А вы сами-то не устали? – поинтересовалась я, озираясь.

А место открытое. Не поляна, скорее старый газон, который если и стригли, то где-то в прошлой его жизни. Впрочем, газон давно уже обжился, вросся в землю, и темная трава торчала жесткою свиной щетиной. В ней не уживались ни одуванчики, ни даже робкие березки, которые умудрялись при всей хрупкости своей прорастать на голых камнях.

Слева поднимался берег.

Справа, за старой оградой, которая определенно не являла собой непреодолимое препятствие, виднелся парк, плавно переходящий в лес. Сзади был дом.

А ведь земля влажная.

И не похоже, чтобы тело несли.

– Она пришла сюда сама, – Кирис не стал меня удерживать, пусть даже подобное поведение показалось ему, мягко говоря, странноватым. Все же женщины и трупы плохо совместимы друг с другом. – Воспользовалась старым ходом для слуг. Его обычно запирают, но там засов, изнутри открыть проще простого.

– Где?

До дома было… прилично так было.

– Правее. Да. Видите? Домик смотрителя. Раньше там жил человек, который, собственно, и приглядывал за островом.

Домик – это скромно.

Дом.

Вполне себе приличный дом в два этажа, вот только верхний затянут виноградом, а потому почти сливается с поздней зеленью старого дуба, крона которого наклонилась, укрывая этот самый дом, будто пряча его.

– Раньше слуги не жили в доме. Они уходили в деревню, потом возвращались. Но эйте Ирме это показалось не совсем удобным. А когда старый Эрхе умер, она велела его семье убираться. Обычно сын занимал место отца, но…

У эйты Ирмы оказались свои представления о том, что есть правильно.

– Зачем она это сделала?

– Кто знает? Боюсь, понять ее мотивы мне сложно… но дом связан с хозяйским короткой дорогой. И девушка о ней знала. Ее следы начинаются оттуда…

– Можно…

– Вам так интересно?

– Не думаю, что интерес – это подходящее определение, – я позволила перенести меня через поваленное дерево. А ведь этот обломок не сам собой появился, перекрыв тропу… то есть лежит он здесь давно, вон и мхом зарос, и выводком желтых грибов обзавелся. Однако я не вижу поблизости ничего, похожего на пень. – Мне как бы… советовали не гулять в одиночестве.

– Разумно, – согласился рыжий. – И кто посоветовал?

– Йонас.

– Весьма… любопытный молодой человек.

О да… я заметила.

А не мог ли…

Прогулка его. Охотничий костюм. Ружье… разговоры эти, мягко говоря, сомнительного свойства. Может, мальчик чуть более странен, чем мне показалось? Он наверняка знает о доме и о его маленькой тайне, которая определенно давно уже не тайна, если мне так просто о ней говорят. Что может быть проще? Вскружить девочке голову… позвать на свидание… быть может, не первое даже… перерезать горло…

Вырезать глаза.

И отправиться на прогулку.

Я сглотнула.

– Не стоит, – Кирис переступил через лужу, на краю которой заплывал грязью отпечаток ноги. Босой женской ноги. А ведь погода не та, чтобы босиком разгуливать. – Его я проверил в первую очередь. Он… имеет некоторые особенности, но к убийствам не причастен.

– А кто причастен?

– Хотел бы я знать.

Спокойно.

Надо думать логически. Допустим, если бы Йонас и вправду избавился от этой девицы, то… ей перерезали горло. Когда режут горло, течет кровь. Очень много крови.

И в итоге что?

Я помню светлый костюм.

Сапоги.

Перчатки.

Все новое и чистое… и может ли чистая одежда быть доказательством невиновности? Вряд ли. Дом рядом. Что стоило вернуться и сменить один костюм на другой.

– Его давно не ремонтировали, – предупредил Кирис, останавливаясь перед строением, которое на второй взгляд казалось еще более древним, чем на первый.

Желтоватый камень подернулся влажной пленкой плесени. Местами она расползалась ржавым кружевом, порой смыкалась, поглощая и камень, и сизоватую прослойку раствора.

Треснувшие ступени.

Каменные цветочницы, которые потемнели от времени. Окна прикрыты ставнями, и дом выглядит слепым.

– Погодите, – Кирис приподнял правую цветочницу, из-под которой появился длинный ключ. Он вошел в ржавый замок, чтобы застрять в нем, правда, все же провернулся, хотя и со скрежетом.

Внутри пахло…

Старым заброшенным домом.

Гнилым деревом. Сыростью. Тленом. Спертый воздух и темнота, которую слегка разбавляют тонкие полосы света – ставни все же сходятся неплотно.

– Кстати, – я зажигаю на ладони светляка. – А в целом если… Как вы себя чувствуете?

– Весьма неплохо… если позволите, я пойду первым.

Позволю.

Я давно уже вышла из возраста, когда тянет на приключения. Передав светляка Кирису – он взял пластинку артефакта, лишь хмыкнул как-то… выразительно.

Что?

Стандартное плетение было чересчур энергоемким, требовало внимания да и свет давало слишком уж резкий, неприятный для глаз. Я всего-то слегка доработала.

Рыбакам мои светляки нравились.

Скрипнули половицы.

Где-то совсем рядом кто-то вздохнул, и вздох этот прокатился по дому, пробуждая его к жизни. Вот протяжно застонало дерево. Хрустнул камень. А у меня появилось огромное желание убраться и как можно дальше, но…

Кирис отступил.

– Видите? – он указал на след девичьей ножки, четко отпечатавшийся в пыли. – Она была здесь. И одна…

Второй след… и целая цепочка. Она пересекала холл, пыль в котором стала своеобразным полотном. Все равно не понимаю…

– Погодите. Мне нужно это зафиксировать. Подержите, будьте любезны…

Мне вернули моего светляка, а в руках Кириса появилась небольшая коробочка. Очень интересно. Его фиксатор куда меньше стандартных.

– Здесь широкоугольный объектив. К тому же есть воз можность снять в тонком спектре… но, сомневаюсь, что это что-то даст.

– Почему?

Я подняла светляка над головой.

Этна в сумке завозилась, требуя немедленно выпустить ее на свободу. Нет, дорогая, не сейчас. Я верю, что ты что-то почувствовала, все же твои сенсоры куда надежнее человеческих глаз, однако время не подходящее. Мы вернемся.

Вечером.

Может, мысль в сложившихся обстоятельствах и не самая здравая, но…

– Потому что это уже было, – Кирис сделал несколько снимков. – И девушка вон там… и следы… и дом этот. И снимки… незадолго до того, как…

– Нашелся убийца?

Я все же переступила порог.

Пыль.

Много пыли.

И пустота. Из мебели здесь остался старый диван, на котором кто-то бросил плед да так и забыл, и пара стульев, явно из разных комплектов собранных.

Камин.

Решетка почернела от сажи. Полка пуста. А на ней все та же пыль. Она танцует в желтоватом свете, ложится на руки, щекочет нос. Нос я потерла: не хватало расчихаться.

– Я могу даже кое-что предсказать… идемте, – Кирис протянул мне руку. Все-таки на редкость неразумное поведение. Логичнее было бы выставить меня, а то и отвести в дом, наврав что-нибудь достоверное про несчастный случай с глупой служанкой. А он за собой тянет. И сомневаюсь, что исключительно потому, что больше некому светляка держать. – Она появилась вот оттуда…

Темная дверь почти скрывалась между двумя массивными шкафами.

– Прошла наверх…

Кирис запечатлел цепочку следов, пока вполне себе обутых.

– Разделась в спальне.

Кровать здесь осталась, и я даже догадываюсь о причине такой щедрости: вытащить этого древнего монстра из дома – еще та задача.

На кровати обнаружился букет. Полевые цветы, поздние, последние тени лета, собранные вместе и перевязанные лентой. Хотя…

– А можно взглянуть поближе? – Я не решалась сама подойти к кровати. Вдруг да затопчу что-то важное. – На букет…

– Он всегда оставляет букеты.

Горная ромашка, почти сорняк, но полезный. Ее пьют от многих хворей, да и просто так добавляют в чай, для вкуса и запаха. Ветки серой полыни. И пара васильков, чудом доживших до осени. А вот эти тонкие темно-красные стебельки я где-то видела…

– Виноград, – сказала я, трогая ягоду-бусину. – Этот… как его… лезейский, да?

– Что?

Кирис, разглядывавший одежду, которая лежала на кровати, развернулся.

– Это лезейский виноград. То есть в названии не уверена, я плохо запоминаю такие вещи, но… я его видела. Сегодня. В оранжерее. И… сомневаюсь, что он растет где-то кроме.

– Интересно…

Кирис принял букет из моих рук.

Осторожно, будто опасаясь, что цветы осыплются. Ромашки потеряли пару белых лепестков, а вот виноград… кто мог его сорвать? Кто рискнул бы сунуться во владения эйты Ирмы?

Любимый внук.

Или…

Одежда разложена, и аккуратно. Знакомо. Так замковые горничные складывают белье. И стало быть, она сама… то есть вполне возможно, что убийца постиг высокое искусство складывания одежды, но… мне кажется, что девушка сама.

Пришла.

Разделась.

И ушла… какой в этом смысл?

– Знаете, – Кирис протянул мне цветы. – Мне кажется, что я устал от всего этого. Мар опять запретит вызывать полицию.

– А вы опять к нему прислушаетесь.

– Он умеет убеждать. Подержите, пожалуйста, ровно. Мне надо и его заснять. Идиот… на прошлые букеты я не обратил внимания. Думал, это так…

Макушка у него тоже рыжая, выгоревшая до морковного яркого колера. А в нем тонкие мазки седых волос. И мне хочется погладить их, понять, мягкие они или жесткие, как проволока?

Я вздохнула.

Кажется, мне действительно следует найти себе мужчину. Хотя бы для здоровья, а то лезет в голову всякое и не к месту.

– Но я напишу письмо. Сегодня. И если вы захотите уехать, просто скажите, – он поднялся и заглянул мне в глаза. А я смутилась вдруг.

С чего бы?

Это просто взгляд.

И просто мужчина.

Я ведь по делу общалась с огромным количеством мужчин, так чем этот конкретный отличается от них? Вот именно…

Именно, что себе врать не стоит. Не знаю чем, но отличается. От взгляда прочих я не краснела.

– Скажите, – знаю, что глупо, но если я и дальше буду им любоваться, то… то что-то случится, такое, что возьмет и испортит все, даже то, чего нет. – А Мара вы тоже проверяли?

– Что?

Кирис моргнул.

А ресницы у него совсем светлые, будто обожженные. Из-за них и глаза кажутся почти белыми.

– Мара. Вы сказали, что проверили всех. А его тоже?

Что ж… ответа я не дождалась. Впрочем, он был и не нужен.

ГЛАВА 25

К вечеру отчетливо похолодало. И холод пробрался в дом, заставив дам вспомнить о мехах. В соболином палантине эйты Ирмы поблескивали искры алмазов. Сияли камни на шее Сауле, которой шло платье с оторочкой из лисьего меха. А вот Лайма выбрала длинный жакет, отделанный соболем.

Красиво.

Только непрактично.

– Боги, у меня от этой погоды голова раскалывается, – эйта Ирма сидела у окна, наблюдая за отражением в стекле. Где-то там, в черной глади, была и я. – Ненавижу осень. Скорей бы по-настоящему холода наступили.

– Слышала, опять девку нашли, – Сауле устроилась у камина, в котором переваливалось рыжее пламя. – Ей вырезали глаза…

– Не понимаю твоего плебейского интереса к кровавым подробностям.

Сауле поболтала флягу, прислушиваясь к тому, что осталось. И кажется, услышанное пришлось ей по вкусу, флягу она прижала к груди и погладила.

Нежно.

– Надо же мне хоть чем-то интересоваться. Ты вот травками. Племянничек зверей свежует. А я буду кровавыми, как ты выразилась, подробностями.

Кто это зверей свежует?

– Мне кажется, – подала голос Лайма, – это не совсем уместная тема для беседы. Ужин скоро.

О да, скоро ужин.

И мы его ждем. Терпение проявляем, даже беседуем, точнее, они беседуют, а я слушаю, пытаясь отрешиться от неприятного предчувствия.

– Ай, не будь такой ханжой, Лайма, не о погоде же говорить, в самом-то деле… а нас уверяли, что убийца найден.

– И ты в это поверила? – теперь в голосе Лаймы слышался скепсис.

– Иногда удобнее верить, а нас всех здесь приучили делать именно то, что удобнее. Правда, мама?

Эйта Ирма не соизволила ответить.

– С другой стороны… одной больше, одной меньше… пока режут их, беспокоиться не о чем. Верно? Они ведь даже и не люди… не совсем чтобы люди… а скандал может выйти знатным. Скандал для Ильдисов куда опаснее какого-то там убийцы…

– Ты стала слишком много себе позволять.

Сауле молча подняла флягу.

– Мне кажется, – я протянула руки к огню, впрочем, каминная решетка защищала не только от искр, но и жар рассеивала, в результате пламя было словно бы ненастоящим, – с подобными вещами не шутят. Сегодня одна девушка, завтра – другая… послезавтра, вполне возможно, его заинтересует кто-то из вас.

– Или ты, – Сауле упала в низкое кресло и, сев боком, перекинула ноги через подлокотник. – Чем не жертва?

– Всем.

– Ты забавная… уже не плебейка, но еще не эйта, что бы там ни говорилось. Самое оно… так что, на твоем месте, я была бы осторожней.

– К счастью, каждый из нас на своем месте.

– Девочка огрызаться научилась? Мило… раньше ты была упоительно беспомощной, только и умела, что глазками хлопать да удивляться…

В общем, ужин прошел в теплой и родственной атмосфере. Впрочем, кормили здесь неплохо, а отсутствием аппетита я никогда не страдала.

Тело перенесли в ледник.

То есть лед из подвала давным-давно исчез, сменившись полудюжиной чеканных пластин. В остальном здесь стало разве что почище. А так – тот же камень, черный, отесанный грубо.

Крюки, на которые цепляли туши.

Полки.

Столы.

Узкие, длинные, покрытые толстым слоем металла. На таких удобно разделывать мясо, и куском такового казалась девушка. Тело ее успело окончательно окаменеть, и даже покрылось тонким пухом инея.

– Неприятно, – Мар поежился.

Он никогда не любил подземелий, как-то слишком уж отчетливо ощущал всю эту груду камня над собой. Да и холод переносил с трудом. Пальцы разом леденели, утрачивая чувствительность, кровь будто бы загустевала…

– И только?

А вот Кирис чувствовал себя слишком уж бодро.

И зло.

– А что ты хочешь еще услышать?

– Что завтра здесь появятся дознаватели. Нормальные дознаватели, облеченные соответствующими полномочиями. И что они перетряхнут этот остров, если понадобится, до последнего камня.

Мар поморщился.

– Не сейчас.

Ответ был ожидаем, но все равно заставил стиснуть зубы. Но Кирис не сдержался.

– А когда? Сколько их должно умереть, чтобы ты, наконец, позволил…

Мар отдает предпочтение светлым костюмам. Но сегодня он выбрал тонкий галстук черного цвета. Знак траура?

Прихоть.

От Ильдиса пахло туалетной водой, воском и табаком. Немалым состоянием, размеры которого и Кирис наверняка не знал. Спокойствием. Уверенностью, что и на сей раз все будет именно так, как Марун задумал. И потому движения его по-прежнему неторопливы, взгляд слегка рассеян, будто думает он о чем-то, явно к убийству отношения не имеющему.

– Погоди. Я понимаю твое волнение… и гнев, – Мар коснулся руки, и это легкое прикосновение погасило гнев. – И полагаю, что ты прав… это кто-то из наших… Юргис?

– Гадать можно бесконечно.

– Йонас не оставил бы следов. Не с его возможностями, ты же знаешь.

– Если бы не захотел, чтобы ее нашли. Прости, но твой сын… вгоняет меня в дрожь.

– Не одного тебя…

Мальчишке не повезло, а еще не повезло Мару, поскольку у него имелись свои планы. И теперь, глядя на сына, он морщился, наверняка пытаясь планы переиграть, но… с богами не спорят.

Не потому ли он вспомнил о первой жене, что Лайма больше не способна рожать?

Надеется получить нормального наследника?

Мысль об этом Кирису категорически не понравилась. Настолько, что пришлось сделать усилие, чтобы успокоить пламя. Он заставил себя не думать – Эгле тоже немолода, да и силы в ней недостаточно, чтобы удовлетворить запросы высокого эйта, – и вернулся к телу.

Он успел его изучить.

Подробно.

Кривоватые мизинцы. И вросший ноготь на большом пальце левой ноги. Нарыв уже прорвался, а сейчас ноготь посинел. Он помнил пару тонких шрамов чуть повыше щиколотки и родинку под коленом. Белесые бедра и все еще мягкий живот.

Руки с их мозолями, выдававшие, что девушка, несмотря на красоту, – мертвая, она была, пожалуй, красивей живой, – не принадлежит к благородному сословию.

– Тогда остаются двое. Ты или Юргис.

В лицо вот Кирис заставлял себя смотреть. И тонкая полоса ткани, которой он прикрыл глазницы, не спасала. Напротив, мертвая будто обрела способность видеть.

Мертвые могут видеть.

И возвращаются.

Если, конечно, им помогает море.

– Я? – Мар отвернулся от тела. Но в этом его жесте не было ни отвращения, ни страха.

– Просто мне начинает казаться, что я плохо тебя знаю.

Кирис вытащил сухой листок из спутанных волос девушки.

– Я тебя спас, – сухо напомнил Мар.

– Я помню.

– Я прикрыл твой зад. Я не позволил тебя повесить. И потом, когда ты оказался на улице, не отвернулся…

– И я тебе за это благодарен.

– Я дал тебе новый дом. Работу. Свою сестру…

– Вот за нее я не очень тебе благодарен.

Это было почти шуткой. И Мар понял, поддержал, даже изобразил улыбку, но взгляд остался прежним, холодным, изучающим.

А ведь Ильдис превосходно разбирается в устройстве цеппелинов, как и в том, для чего используют черное масло. С силой он обращаться умеет, и активацию способен провести без особого труда.

Но для чего?

Не то чтобы у него вовсе нет причин избавиться от Кириса, скорее уж Мар не привык марать руки.

– Послушай. Я понимаю тебя… мне тоже бесконечно жаль эту девушку.

Я прослежу, чтобы ее семье выплатили компенсацию. И чтобы убийца не ушел от наказания. Но… мне нужно время. Всего лишь немного времени…

Он говорит мягко.

И голос привычно окутывает, убаюкивая. А старый камень, спрятанный под рубашкой, столь же привычно прилипает к коже. К вечеру очередной ожог останется, но… к ожогам Кирис привык. К голосу, кажется, тоже, поскольку искушения поддаться почти нет.

– Ты же знаешь, что в ближайшие полгода будет тихо… и стало быть, время есть…

– Если мы не ошиблись.

– Ты лучший дознаватель из тех, кого я знаю. И если ты оказался бессилен, то что говорить об остальных?

Молчание.

Тягучее. Раздражающее. И холод этот. Снова холод.

Мар тоже его чувствует. Он спрятал руки в подмышки и отвернулся от тела.

– Хочешь, занимайся этим делом, – это было почти уступкой. – Только им… обыщи дом. Надо – дам помощников… допроси их всех. Если потребуется – с зельем правды…

– Которое очень плохо действует на людей вашей силы?

– Увы… никто не лишен недостатков. Но делай, что считаешь нужным, главное… не привлекай внимания. Я не могу позволить себе скандал. Не сейчас.

– То есть еще один несчастный случай?

Кирис смотрел на девушку. Смотрел, не отрываясь.

Отбить телеграмму?

Телеграф закрыт. Но у Кириса есть дубликат ключа. И он знает, что, стоит позвать, и помощь придет, только… не этого ли ждут?

– Счастливым, – Мар все же скользнул взглядом по телу, – его точно не назовешь.

Холодно было и в моих покоях. Причем как-то… слишком уж холодно. Холод будто просочился сквозь стены, он оставил белесые следы на стеклах, что характерно, изнутри.

По подоконнику расплылась лужица.

А на потолке, в углу, проступило темное пятно.

Я выпустила Этну и, устроившись на кровати, велела:

– Показывай…

Очки для просмотра записей у меня имелись, пусть и не слишком новые, но в целом годные. Вот только… смотреть оказалось особо не на что.

Железо.

И снова железо.

Ворчание старого мастера, недовольного моим появлением. Его крик на учеников, которые суетились, но в суете этой не было ни капли смысла. Они хватали железо, чтобы перетащить его из одной кучи в другую. Серьезно кивали.

Водили руками, силой стирая те слабые остатки следов, которые могли бы уцелеть.

Исключительно теоретически могли бы уцелеть.

Мастер злился.

И кричал еще громче. А потом вдруг сел в углу и, достав из тайника бутыль, приложился к ней. Он так и сидел, а ученики, устроившись за очередной кучей, тихо резались в карты.

Я пролистывала записи, надеясь, что не пропущу ничего действительно важного.

Мастер уходит.

На ногах он держится вполне уверенно, но ученики весьма благоразумно держатся подальше от наставника. Гаснут светильники. И запись переходит в другой режим.

Я моргаю, пытаясь отрешиться от головной боли. Все-таки…

Тепло.

Оно исходит от стен, нагревшихся за день, хотя и слабо. Потому выглядят они бледно-серыми. А вот железо – темным, почти черным. Колбы светильников и сейчас едва-едва сияют.

Дверь.

И человек.

Он кажется сплетенным из огненных нитей, алых и рыжих, и немного – желтых. Вот же… я выругалась. От души, между прочим. Человек остановился у темной кучи.

Он просто стоял.

Смотрел.

Крутил головой, и тогда на записи появлялась характерная рябь. Вот человек замер, чтобы в следующее мгновенье резко развернуться.

Никого нет.

Ничего…

Он вздохнул, и я услышала этот вздох. А еще протяжный скрип двери, которая приоткрылась.

– Кто здесь? – спросил человек голосом Кириса.

Ему не ответили, что, зная будущее, весьма даже логично.

– Эгле?

Ага… так бы я и отозвалась. Я провела ладонью по спинке Этны, которая сидела рядом, подогнув конечности под тело.

Человек двинулся к двери.

Шел он медленно… дошел.

Выглянул.

Окликнул кого-то, но… вышел и…

Несколько минут ничего не происходило. Тишина получилась звонкой, нервирующей. А потом появился еще один человек. Точнее два. Один волок второго. Это выглядело… странно. Два ярких пятна, местами сливающихся друг с другом. И смотреть на них было больно.