Текст книги "Ведьмаки и колдовки"

Автор книги: Карина Демина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Лихо опустил голову.

Выходит, что никому… отец возвращению не особо обрадовался, только сказал, что дела семейные идут хуже некуда… и Лихо следует правильно невесту выбрать.

Велеслав и вовсе не счел нужным огорчение скрывать… бросил лишь, что свидеться не чаял.

…он ведь князем станет, ежели вдруг с Лихо неладно будет…

…и верно, примерил уже и венец княжеский, и титул…

…нехорошо так о родном брате думать…

Катаржина и Августа заговорили о приемах и приданом, без которого хорошую партию не составить. Бержане по святым местам отправиться охота, а после в монастырь, но не в обыкновенный, куда берут всяких девиц. Она, Бержана, не может в одних стенах с бывшими воровками да распутницами пребывать, хоть бы оные воровки и распутницы раскаялись, ей надобно всенепременно в Лебяжью обитель, куда принимают исключительно девиц достойного рода.

…и не задаром.

…двести тысяч злотней взнос.

Дорогое ныне просветление, да и добро получается недешево, но хуже всего, что семейство, с Лихославовым возвращением смирившееся, принялось перебирать невест состоятельных, чьего приданого хватило бы дела поправить…

– Кровь, она, конечно, не водица, – мягко произнес Аврелий Яковлевич. – Да только и не хомут на шею… небось ты-то про проклятие и словом не обмолвился.

– Бес…

– Бес твой хвостатый сам все вызнает, когда надо и без мыла в жопу влезет. – Странно, но прозвучало это едва ли не похвалой. – А остальным что не сказал?

– Зачем? Волноваться станут зазря, а оно не мешает…

– От дурень! – восхитился Аврелий Яковлевич и ложечкой серебряной к Лихославову лбу приложился. – Волноваться станут… разве что о том, что женить тебя надобно срочно… но смолчал, от и ладно… и про другое смолчал?

Конечно.

Проклятие – это… бывает с каждым, даже в мирном Познаньске можно ненароком получить. Волкодлачья же кровь – дело иное.

– Смолчал и дальше молчи, что про одно, что про другое. С твоею семейкой, крестничек, чем меньше они знают, тем спокойней ты жить будешь. Это тебе на будущее, чтоб не вздумал языком трепать, а то ж…

– А есть ли это будущее?

– Экий ты, крестничек, меланхолически настроенный… угомонись уже. Что ты о волкодлаках знаешь?

– Твари.

– Все мы твари божии, Великой Троицей сотворенные, – произнес ведьмак и в глаза глянул. – Давай вспоминай…

– Волкодлаки… Большую часть времени – обыкновенные люди, от иных отличаются разве что особой волохатостью. – Лихо потер щеку. – Но на полную луну оборачиваются… ну волкодлаками и оборачиваются! Тварь получается косматая, не человек и не волк. Злобная. Лютая. Рвет все, что видит… кого видит… особо до людей охоча… жрет печень и сердце, остальным брезгует, ну или разве что голоден сильно…

Аврелий Яковлевич слушал и кивал.

– Убивать такого сподручней в человеческом обличье, потому как волкодлачья шкура очень прочна, но человеком он зачастую не помнит, что творил, ставши зверем.

– А оборотни от волкодлаков чем отличаются?

– Оборотни могут превращаться по своему желанию и памяти не теряют. В большинстве своем они и в зверином обличье людьми остаются. А вот Хельмовы перевертыши – те, напротив, звери, способные человеческий облик принимать. Ну что, сдал я экзамен?

– Теорию ты знаешь, – согласился Аврелий Яковлевич. – А вот думать так неспособен. Безголовость – это у вас с братцем семейное.

– Издеваетесь?

– Факт констатирую. Итак, есть оборотни, есть волкодлаки, есть перевертыши… ты не оборотень, поскольку эту кровь только унаследовать можно. Ты не перевертыш, ибо способен мыслить и говорить. Но ты и не волкодлак.

– Как?

– Обыкновенно. На руки глянь.

Руки были не совсем чтобы человеческими…

– А полнолуние не скоро, – спокойно произнес Аврелий Яковлевич. – Ко всему истинный волкодлак в половинчатой ипостаси не ходит… он сразу оборачивается.

– И кто я?

– Вотанов волк…

Звякнула ложечка о край чашки. И чашка в руке треснула, сама собою, впилась фарфоровыми зубами в ладонь.

– Это была хорошая новость.

– А плохая? – поинтересовался Лихо, рукавом затирая мокрое пятно на брюках.

– Плохая… волкодлачья кровь и вправду бы ушла со временем. А вот эта… тут сложней… вотановы волки… только от тебя одного зависит, сумеешь ли ты на краю устоять. Слышишь зов?

– Слышу.

– Пока ты не управился с этой частью своей натуры, берегись… она попытается свое взять.

– Хозяйка.

– И Хозяйка, и… не только она. Вотанов волк, крестничек, та еще пакость. Его, в отличие от волкодлака, убить непросто… а уж сам-то… ежели найти и приручить… – Аврелий Яковлевич поднялся и подошел к двери, провел по ней ладонью.

Лихослав вздрогнул.

– Видишь?

По двери поползла серая плесень заклятия.

– Волкодлаки, как и перевертыши, магию чуют. Оборотни и чаровать способны по малости, но вот видеть…

Второе заклятие Аврелий Яковлевич повесил на дверь, за которой, по прикидкам Лихо, находилась спальня. Досталось и окну. Со стекла плесень соскальзывала, но все ж упрямо раскидывала тонкую паутину ветвей.

– Крестничек, то, что я тебе сейчас скажу… князя-волкодлака, ежели он не опасен, примут. А вот вотанова волка… найдется много охотников, которые пожелают тебя на цепь посадить. Или, как не выйдет, пристрелить, так, чтоб другим не достался. Разумеешь?

Лихо покачал головой.

Вотанов волк?

Что он знает о вотановых волках… а то, что и все… сказки детские… Вотан-всеотец, чертоги его хрустальные, в которых пирует небесное воинство, души величайших героев… прекрасные девы, Ирженины невесты, ткут им из лунного света кольчуги, легкие да прочные… кипит кровью пролитой, горячей Игрень-река,[5]5
  Игрень-река – Огненная река, разделяющая мир живых и мир мертвых.


[Закрыть] и стоит над нею Калинов мост,[6]6
  Калинов мост – мост, соединяющий мир живых и мир мертвых. Название происходит от слова «калить». Мост над Огненной рекой представляется докрасна раскаленным.


[Закрыть] который стерегут два волка.

Имена им: Злой и Жадный.

И когда случается Вотану чертоги собственные покидать, то запрягает он волков в колесницу, а то и верхом едет… Лихо никогда-то понять неспособный был, как это можно сразу на двух волках усидеть.

…аллегория то, мол, человеческие злобу и жадность лишь силой духа смирить можно, каковой и есть – воплощение Вотана.

…и ночью Хельмовой безлунной летят волки по-над землей, скачут, гнутся под лапами их вершины елей, а по следу, который на небе остается седыми шрамами, идет Вотанова охота, трубят рога, рождают зимние ветра, и сыплется снежное серебро с обледеневших кольчуг.

Горе душегубу, который в эту ночь оказался по-за крепкими дверями дома…

…найдут его утром, загнанного, замыленного, с лицом перекошенным…

Горе клеветнику.

И лжецу.

Всем тем, кто попирал заветы Светлых богов, тем самым собственную душу губил…

…сказки…

…но Лихо вдруг увидел, как гнутся темные ели, скрипят. И где-то внизу, бело-черная, гладкая, мелькает земля. Остановиться, разглядеть бы ее, да гонит вперед хриплый вой рогов… летит снежное крошево, и тучи норовят расползтись под лапами…

– Лихо! – Этот голос прогнал воспоминание, которое поблекло, истаяло, оставив привкус снега на губах…

…снега и крови.

– Лихо, Лихо… бедовый ты. – Аврелий Яковлевич отвесил затрещину, и кровь тоже исчезла.

Все исчезло, кроме гудящей головы: все ж таки рука у ведьмака была крепкою.

– Так-то лучше.

– Что со мной будет? – Лихослав языком провел по губам, ничуть не удивившись тому, что клыки сделались длинны.

– А это, дорогой мой, только от тебя зависит. – Аврелий Яковлевич прошелся по комнате и остановился за спиной. Этакая диспозиция ведьмака несколько нервировала, и Лихослав даже забыл, что не так давно примерял к себе весьма определенный выход.

Жить он по-прежнему хотел.

– Всего-то пара случаев описана, да и то не каждым записям вера есть. Самый первый вотанов волк появился в смутные времена. Думаю, что и прежде были, но сам понимаешь, мало что в кострах уцелело. И тот случай описывают как особую разновидность одержимости. На землях некоего князя зело волки расшалились. Вот он и затеял травлю, соседей позвал, не одному ж веселиться-то. А на охоте его возьми и порви волк. Не сильно, выжил князь… да только года не прошло, как сам князь постепенно стал облик человеческий утрачивать…

Аврелий Яковлевич замолчал, и молчание это его показалось Лихославу очень уж недобрым.

– И… что дальше?

– А ничего. Нашлись добрые люди, инквизиторам донесли. В те-то времена князь ты аль углежог – не важно… на плаху отправили. Правда, один из дознавателей оказался любопытным и дотошным малым. Оставил очень подробное описание, полагаю, надеялся, что открыл новый вид нежити, а потому аккуратно зафиксировал все, что отличало князя от оборотня и волкодлака. В дневнике своем он упоминает, что долго искал тварей подобных, но безрезультатно. Шкуру с князя, к слову, содрали и, соломой набив, отправили в дар святому престолу.

– Аврелий Яковлевич, а это-то мне зачем знать?

– Для общего развития, Лихославушка. А то ты, гляжу, собственной шкурой не больно дорожишь. А святой престол и ныне не откажется коллекцию подновить… или, скажем, Музей естественных наук, который в Познаньске… его величество рады будут.

Это ведьмак произнес на ухо, и почему-то Лихослав сразу поверил: и вправду будут рады, пусть и не самой шкуре, но тому, что тварь, ее носившая, сгинула бесследно.

– Второй подобный случай описали уже на заре войны с Хольмом… Мертвополье, ведьмаками зачищенное… волки… человек, которому удалось спастись. И медленные в нем перемены. Этот, к слову, сознательным оказался, побоявшись, что волкодлаком станет, мозги себе вышиб. Надеюсь, у тебя, дорогой, подобных мыслей не возникало?

– Что вы, Аврелий Яковлевич! – почти непритворно возмутился Лихослав. – Как можно!

– Смотри у меня. Этого уже ведьмаки разделывали. Протоколы я читал. А третьего и сам видеть сподобился… слышал про Жироданьского зверя?

Лихослав кивнул: кто ж об этом Хельмовом отродье не слышал-то?

Деревушка Жиродань, крохотная, на самой границе Серых земель стоящая. Живут там в основном углежоги и лесорубы, да еще и охотники… не сказать, чтобы совсем уж бедно живут, но и не роскошествуют… рядом еще пяток деревенек таких же, в пару дюжин дворов. Хутора. И одна лесопилка, на то время – небывалое новшество.

Леса. Болота.

Волчьи стаи.

И волкодлак, который прославился на все королевство небывалой хитростью.

– Скольких он убил? Сотню?

– Сто двадцать три… и еще дюжина пропавших без вести, думаю, что и с ними. Опять дурное думаешь? – Аврелий Яковлевич к вопросу присовокупил подзатыльник. И следовало сказать, что подзатыльники у старого ведьмака отличались просто-таки невероятною целительной силой.

– Если вы и дальше так продолжите, – сказал Лихо, затылок потирая, – то у вас тут вскорости не один, а два трупа образуются.

– Ничего, крестничек, с трупами я уж как-нибудь да разберусь.

– Значит, тот волк…

…сто двадцать три человека.

Три года охоты.

И память, долгая память.

– То, что убивал он, не значит, что будешь убивать ты, – сказал Аврелий Яковлевич. – Потому не спеши… дурное дело – не хитрое, успеешь себе револьвер в рот сунуть.

– Вы его…

– Пристрелил. – Аврелий Яковлевич отступил. Теперь он стоял напротив окна, затянутого пыльной сетью плесени. И солнце, пробивавшееся сквозь чародейский заслон, золотило смуглую ведьмачью шкуру. – Понял, кто он, и пристрелил. Заговоренная пуля. Заговоренный пистоль. И немного везения… он считал себя волкодлаком. Тоже решил, что тварью стал… и смирился… а может, ему даже понравилось тварью быть. Самый быстрый, самый сильный… и признался даже, что к вкусу человечины привык, хотя поначалу есть брезговал. Он распрекрасно помнил каждое свое убийство, Лихо. И если поначалу боялся, то… ощущение собственного всесилия пьянит. Он быстро привык и к своей способности менять обличье, и к чужому страху… и к тому, что пули его не берут, ни обыкновенные, ни серебряные. И ежели тебе легче станет, то тварью он стал задолго до того, как его волки пометили. А остальное – лишь повод, чтобы эту тварь, в нем сидевшую, выпустить.

– Я не…

– Ты хочешь остаться человеком?

– Да.

– Тогда оставайся. Я не буду врать, что это легко…

– Но возможно?

– Да.

Аврелий Яковлевич замолчал. Он замер, перебирая волосы в курчавой своей бороде.

– Это даже хорошо, – наконец произнес он, – что на тебе моя метка… ты мне жизнь должен, а значится, я имею на нее право… сделаю кое-что, будешь носить. Ее зов – заглушит. А с остальным сам управляйся. У тебя выйдет. Ты упрямый.

Лихо потер глаза, которые начали чесаться.

– А она… кто она на самом деле?

Ведьмак не стал делать вид, что вопроса не услышал или не понял, но лишь повел плечами и тихо ответил:

– Лучше бы тебе того не знать.

И отвернулся.

– Воды подай и ремень развяжи… будем твоего красавца допрашивать.

Ремень Лихослав снял.

И носки свои выковырял, но забирать побрезговал, бросил в корзину с грязным бельем. Перебравшись на кривоногий диванчик, поставленный в углу, верно, затем, чтобы просто угол занять – а иначе отчего оный диванчик настолько неудобный? – Лихослав замер. За ведьмаком, словно бы позабывшим про присутствие гостя, он следил внимательно, хотя и не понимал половины того, что делает…

…их полковой мертвяков не допрашивал, но шеи рубил и в рот засовывал железную монету, приговаривая, что так оно надежней.

Освящал.

И три дня держал в свинцовом гробу, и только потом, ежели мертвяк вел себя обыкновенно, гроб отправляли домой, ну или на старое кладбище, которое давно уже выбралось за низкую оградку. Вспомнилась и она, и кресты, что вылизанные дождями, что новенькие из светлого дерева…

Аврелий Яковлевич, вставши на колени, раскрыл мертвяку глаза и капнул чем-то черным, дегтярным. Жаровенку распалил, кинул жменю травок, от которых по гостиной поплыл яркий мятный аромат…

– Вставай, – велел он глухим рычащим басом – и был услышан.

Пан Острожский нелепо дернулся и захрипел:

– Поможите…

– Поможем, – пообещал ему Аврелий Яковлевич.

– Поможите… убивают! – Мертвяк, который выглядел до отвращения живым – и рука Лихо сама легла на рукоять револьвера, – перевернулся, встал на колени. – Развяжи меня, мил-человек!

– Конечно, развяжу…

– Сейчас?

– А то когда ж? Ползи сюда…

– Я тебя не вижу, – пожаловался мертвяк, поводя головой влево и вправо, ноздри его раздувались, средь всех запахов выискивая один – обидчика.

– А ты на голос…

И пополз, изгибаясь всем телом, дергаясь, шипя от натуги. Дополз до меловой черты и уперся.

– Выпусти… – заныл высоким, тонким голосом, от которого задребезжали хрустальные подвесы на люстре. – Выпусти… выпусти…

– Выпущу. Если договоримся.

Мертвяк зашипел и вывалил черный распухший язык, длинный и подвижный, будто бы не язык даже, а болотная гадюка, что вылезла из расщелины рта.

– Раньше в миру случалось бывать? – Аврелий Яковлевич языка не испугался, как и бурых, будто гнилые яблоки, бельм мертвяка.

– С-с-лучалось.

– Часто ходишь?

– Час-с-сто…

– Зачем посылают?

– За девками… ей девки нужны… одних прислугой брал… на других ж-женился…

Лихо стиснул кулаки, приказывая себе молчать, хоть бы другая, звериная часть натуры требовала довершить начатое и упокоить мертвяка уже насовсем.

– И сколько у тебя жен перебывало?

– Дюжина… без-с-с-с одной. Помеш-шали… он помеш-ш-шал… плохая с-собака. – Мертвец повернулся к Лихо, и тот не удержался, ответил рыком.

– Сидеть, – рявкнул Аврелий Яковлевич. – Зачем тебе женщины?

– Девуш-ш-шки… не мне, ей нужны. Пьет… с-силу пьет… крас-сивая.

– Красивая – это аргумент… она здесь?

– С-з-сдесь…

– Самолично, значит, явилась… и зачем ей купеческая дочь? Не так молода, не особо красива… Лихо, тебя не спрашивают. Ко всему, уже не девица. Лихо, еще раз пасть откроешь, и за дверь выставлю…

– Ей – нет. Мне нуж-шно. Деньги. Уехать. Она с-з-сказала, награда… з-заслужил.

– Награда, значит… – Аврелий Яковлевич дернул себя за бороду, выдрав клок темных волос, которые, не глядя, кинул на жаровню. – Имя ее знаешь?

– Нет.

– А что знаешь?

– А что ты мне дашь? – поинтересовался мертвяк, устраиваясь на границе мелового круга. – Крови хочу.

И черный язык скользнул по темным же губам.

– Крови, значит…

– Ее крови…

– Колдовкиной?

– Девкиной, – уточнил мертвяк, не спуская с Лихо гнилых глаз. В них чудилось издевательство. – Много…

– Обойдешься.

– Я? Обойдусь, ведьмак… а вот ты… она з-с-знает о тебе… она тебя не боитс-ся… у тебя не хватит с-сил… думай… что тебе одна девка? Одной больше, одной меньше…

Мертвяк полз вдоль границы круга и на Лихо уже не глядел. О нет, он боялся оторвать взгляд от Аврелия Яковлевича, который явно задумался.

Сомневается?

И вправду, если Хозяйка Серых земель вышла на охоту… если она сильнее ведьмака, а по всему так и выходит, то остановить ее – первейший долг…

– Ты же с-сам баб не любиш-шь… – с тихим шипением продолжал уговаривать мертвяк, и черный язык его дергался судорожно. – Твари… хитрые твари… коварные… она раз-с-сгуляется… ус-строит тут кровавый век… решайся, ведьмак… с-сотни погибнут. Тыс-сяч-ши… ш-сто такое одна ж-жизнь против многих…

– Ничего, ты прав, – сказал Аврелий Яковлевич, – один или сотня… один или тысяча… Хельмова арифметика… а я, человек простой, не ученый… с арифметикою у меня никогда-то не ладилось.

И руку выкинул, незримую стену пробив. Отпрянуть мертвяк не успел, темные пальцы ведьмака впились в голову, и та заскрипела.

– Имя!

Пан Острожский завыл, а из-под ведьмачьих пальцев полилось темное…

– Имя, чтоб тебя…

– Не з-снаю… пус-сти… – Мертвяк вдруг затих.

И язык перестал дергаться.

Под рукой Аврелия Яковлевича кипела, пузырилась плоть, облезала лохмотьями. И вонь от нее, гниющей, была нестерпима. Лихо зажал нос рукавом, с трудом сдерживая рвотные позывы.

– Имя… смотри, я ж тебя и без упокоения оставить могу…

Пальцы погружались все глубже, и мертвяк вдруг заскулил, а Лихо понял: скажет. И пан Острожский, втянув в рот язык-гадюку, заскулил.

– Имя… – глухо повторил ведьмак.

– Обойдешься, – вдруг ответил ему пан Острожский тоненьким женским голосом. – Какой ты, однако, любопытный, Аврельюшка…

Труп вспыхнул зеленым гнилым пламенем. Оно пожирало тело быстро, как-то жадно и норовило зацепиться и за ведьмаковскую руку, но оказалось способно лишь слизать крупицы чужой плоти.

– Вот оно как, – задумчиво произнес Аврелий Яковлевич, глядя на черную лужицу, что растеклась по паркету. – Бывает-с… ты, крестничек, если блевать тянет, то не стыдись… туалет там…

Отказываться от предложения столь щедрого Лихо не стал.

Рвало его долго, а когда вернулся, обнаружил, что Аврелий Яковлевич окошко открыл, а на черную лужицу бросил покрывало с кресла, и вид розового банта, вполне себе мирного, вызвал новый приступ дурноты.

– От так оно и бывает. – Устроившись на широком подоконнике, Аврелий Яковлевич крошил местным ленивым голубям остатки булки. Голуби булку клевали и курлыкали. – Иди, крестничек… и не бойся, поймаем мы эту паскудину. Ты, главное, себя береги… стать зверем – не так оно и страшно… главное, чтоб душа человеческою оставалась.

– А если…

– Если нет, то я тебя самолично и пристрелю.

– Спасибо.

– Да не за что, дорогой, не за что… братцу своему передай, чтоб не лез голой жопой ежей пугать… тихо пусть сидит…

Лихо передал.

Правда, сомневался, что дорогой брат это предупреждение воспринял всерьез. Сидеть тихо у Себастьяна никогда-то не получалось.

ГЛАВА 9
О происшествиях случайных и решениях скоропалительных

Ну не всем же замуж! Может, некоторые все-таки созданы для счастья!

Робкое признание молодой вдовы в ответ на весьма лестное предложение о повторном замужестве

– Ах, моя дорогая, вы сегодня выглядите чудесно! – воскликнул Матеуш, прижимая руку панночки Тианы к широкой своей груди. Следовало сказать, что грудь сия, облаченная в уланский синий китель, переливалась золотом многочисленных орденов, которые его высочество надели, желая произвести на даму сердца впечатление. Ордена накладывались один на другой и при малейшем движении позвякивали, камни, их украшавшие, сверкали на солнышке.

Привлеченная блеском их, сорока, жирная и солидного вида, как и вся живность, каковой случалось обретаться в королевских владениях, спустилась на дорожку и прохаживалась взад-вперед. Взгляд круглых сорочьих глаз прикипел к ордену Сигизмунда Драконоборца, каковым, по обыкновению, награждали за особые заслуги перед королевством. Орден был круглым, крупным и щедро усыпанным алмазною крошкой.

– И вы тоже, – мрачно ответил Себастьян, в свою очередь наблюдая за сорокой.

Вот не внушала ему птица доверия.

В последние дни ничего-то ему доверия не внушало, а чем ближе становилось полнолуние, тем хуже предчувствия…

…и Гавел пропал.

…и Аврелий Яковлевич, передавши через Лихо сидеть тихо, сам будто бы исчез.

…и покушения, что самое интересное, прекратились. Последнее обстоятельство Себастьяна нервировало более остального, поскольку вовсе не означало, что колдовка от своего решила отступиться, но, напротив, верно, сочинила план, не требовавший устранения панночки Тианы…

– Я вам нравлюсь? – Его высочество даму сердца приобняли, благо объятиям амулет Аврелия Яковлевича не препятствовал.

И Себастьян почти уже смирился.

– Конечно, – ответила панночка Тиана, глядя на ухажера с верноподданническим восторгом, который давался ей не без труда. – Как вы можете не нравиться? Вы же ж королевич!

Услышанное Матеуша, кажется, нисколько не смутило. Напротив, собственный титул он полагал столь же неотъемлемым достоинством, как стать, силу и ордена.

– Этот нелепый конкурс скоро завершится, моя любимая. – Его высочество завладели ручкой, оторвав ее от орденов, что с точки зрения сороки, которая подобралась совсем уж близко, было очень даже правильно. Сороку манили алмазы.

А вот люди, к этим алмазам привязанные, были определенно лишними.

– Скоро мы будем вместе. – Матеуш гладил тонкие пальчики, не забывая каждый целовать. – Обещаю…

Себастьян терпел.

Он чувствовал, что терпения его хватит ненадолго… и что амулет, пусть и защищавший честь девичью от посягательств его высочества, вовсе был не способен избавить от компании оного…

Ненаследный князь вздохнул.

– Вы так переживаете, моя дорогая. – Рука Матеуша, по-хозяйски лежавшая на талии панночки, оную талию нежно погладила, а заодно уж подтянула платье, чтобы из-под розового подола его выглянули точеные ножки в розовых же чулочках.

– А то, – буркнул ненаследный князь, ерзая и проклиная того, кто придумал, что лавочки в Гданьском парке надобно ставить узкие, такие, чтоб еле-еле двое вместились…

Сорока подобралась ближе.

– Дорогая, вы столь сегодня молчаливы… – Матеуш руку отпустил, но ровно затем, чтобы потянуться к ноге, которую он попытался забросить себе на колени.

– Это от скромности.

Ногу Себастьян пытался отвоевать, с трудом сдерживаясь, чтобы не пнуть королевича.

И материться нельзя.

Прекрасные провинциальные панночки, в королевича влюбленные, не матерятся…

…во всяком случае, вслух.

– О, ваша скромность, дорогая Тиана, заслуживает всяческого уважения… – Нога таки оказалась на коленях его высочества, и вторая тоже.

Туфельки упали на траву.

…а панна Клементина, к оным свиданиям относившаяся неодобрительно, вмешиваться не станет. Жаль. Сейчас Себастьян рад был бы ее видеть.

– …с преогромною печалью вынужден признать, что современные девицы знать не знают, что такое скромность… – Матеуш ножки гладил, и рука его всякий раз поднималась выше и выше…

Подол сползал.

Панночка Тиана неудержимо краснела.

Себастьян держался.

Сорока, встав в шаге от лавки, глядела на башмачки… и на орден… и вновь на башмачки…

– А вы, моя дорогая… столь очаровательно невинны…

– Пока еще. – Тиана решительно убрала королевскую руку от подвязок. А второй амулет нащупала, убеждаясь, что тот пока на месте. Нагрелся, но и только.

– О… я вас смущаю?

– А то… вот у нас в Подкозельске…

– Какой достойный город…

– …не принято, чтоб девку и до свадьбы… развращали…

– Еще нет, – с придыханием произнес Матеуш, решительно взявшись за подвязку. Стягивал он ее медленно и не спускал с панночки внимательного холодного взгляда.

В обморок упасть, что ли?

Себастьян уже почти было решился, когда сорока вдруг зашипела и распахнула веера крыл.

– Назад! – Себастьян, стремительно меняясь, рухнул на землю, увлекая за собой королевича. Он подмял Матеуша, вдавив в траву.

И острые птичьи перья увязли в чешуе.

– Что…

– Лежать! – рявкнул Себастьян, с немалым удовольствием сжав королевское горло, из которого вырвался сдавленный крик. – Молчать!

И крылья распахнул, закрывая его высочество, которое, впрочем, вряд ли по достоинству оценило подобную заботу.

Сорочьи перья вызывали нестерпимый зуд. И значит, отравлены… вот только вряд ли яд смертельный. Зуд постепенно сменялся онемением. Парализующий? Похоже на то…

А до полнолуния еще два дня. И пусть луна, налитая, желтая, повисла на небе сырною головкой, но все ж таки два дня…

…зачем тогда сегодня?

…или со сроком ошиблись…

…сорока не исчезла. Себастьян слышал металлический шорох перьев, и шипение, и клекот, который лишь отдаленно можно было принять за птичий.

– Что… пр-р-роисходит? – К чести его высочества, спросили они шепотом, но и шепот этот был по-королевски холоден. Прямо-таки нехороший шепот.

– Покушение на убийство происходит, – отозвался Себастьян, пытаясь вывернуться.

Остатки платья мешали.

– И кого убивают? – Матеуш смотрел так, что поневоле вспоминалась плаха.

– Вас… и меня заодно. Точнее, скорее всего, меня… на вас у них другие планы.

Сорока, вернее, то, что ею притворялось, замерла.

Диковинная тварь, в которой от птичьего остались кожистые складчатые крылья, поросшие серебристыми иглами. Горбатая спина. И задние лапы с длинными, острыми с виду когтями. Покатый киль, на котором кожа продралась, и сквозь прорехи выглядывали серые мышцы. Гибкая шея, змеиного вида, для вящего сходства покрытая мелкой чешуей. И костистая, вполне сорочья голова с тяжелым клювом.

– Гадость какая, – произнес королевич, переворачиваясь на живот. Выбраться из-под полога Севастьяновых крыльев, вовсе не предназначенных для того, чтобы прятать под оными венценосных особ, он не пытался.

Сорока же, заслышав голос, дернулась и вперилась в Себастьяна немигающим взглядом красных глаз. Определенно, гадость… какая… неживая какая гадость…

Пахнет от нее характерно весьма, мертвечинкою.

– Мы так и будем лежать? – Его высочество взгляд сороки выдержали.

– А что вы предлагаете?

Себастьян чувствовал, что малейшее движение вызовет новый дождь из серебряных игл. А становиться мишенью ему не хотелось.

– Для начала предлагаю представиться. И объясниться.

Вот объясняться у ненаследного князя вовсе желания не было. Да только противиться прямому приказу он не был способен. И, почувствовав, как медленно стягивает горло невидимая удавка клятвы, проклял тот день, когда в голову его пришла мысль стать знаменитым.

…о да, после нынешнего дела он будет так знаменит, что дальше некуда.

– Старший актор познаньского воеводства, – сипло произнес Себастьян. – Ненаследный князь. Себастьян Вевельский.

Тварь раскрыла сорочий клюв, издав низкий скрежещущий звук, который ударил по нервам.

– На задании нахожусь. – Себастьян напрягся.

Если вытянуть руку…

…далековато.

…зацепить бы ее когтями…

…все одно далековато…

Он высунул кончик хвоста и пошевелил… иглы отрывались от твари с тихим звоном… и меткая же! Две вошли в хвост, заставив Себастьяна зашипеть от боли.

Хвост он подобрал и серебристые иглы, на две трети вошедшие в плоть, вытащил зубами.

– Ненаследный князь, значит, – пробормотали его высочество, подбирая с земли розовую ленточку, кажется не так давно украшавшую рукав. – Актор…

– Актор…

Себастьян, поглаживая кончик хвоста, испытал преогромное желание крыло приподнять. Он чуял, что тварь своего не упустит… нет, абстрактно и по-человечески королевича было жаль, но себя – куда как жальче… а Матеуш вертел обрывок ленты в пальцах и хмурился.

Очень так выразительно хмурился.

Тварь же, верно притомившись, легла на дорожку, распластала тонкие крылья… ждет кого-то? Хозяйку? Или помощь?

Как бы там ни было, но с тварью следовало разобраться как можно скорее…

Верткая.

Но тупая… и сорока, несомненно, сорока… бусину блестящую нашла и уставилась, любуясь, дотянулась когтистою лапой, к себе подгребла.

– Орден дайте, – велел Себастьян.

– А ты наглый. – Его высочество явно не были настроены раздавать награды. – Может, тебе сразу и памятник? Конный?

– Сразу не надо.

…Себастьян подозревал, что если и случится ему обзавестись памятником, то стоять он будет исключительно на его, Себастьяна, могиле. А потому, конный или нет, но вряд ли порадует.

– А орден все-таки дайте… отвлечь надо.

К счастью, его высочество спорить не стали, отстегнули тот самый, Драконоборца, за заслуги перед отечеством полученный – знать бы еще за какие, – и сунули в руку Себастьяну.

Орден был колюч и неудобен, но, надо сказать, выглядел красиво. Кое-как примотав атласную ленту к хвосту, Себастьян орден выкинул на травку.

Тварь дернулась.

Зашипела.

И иглы, покрывавшие тощее ее тело, угрожающе поднялись.

– Это где ж такие водятся-то? – поинтересовался Матеуш, который чувствовал себя крайне неудобно. Во-первых, земля была жесткой и холодной, трава, ее покрывавшая, мокрой. Во-вторых, на него, Матеуша, покушались, что в общем-то не было чем-то новым или удивительным, но до сего дня покушения обставлялись как-то более прилично. В-третьих, девица, которую Матеуш прочил в фаворитки, оказалась вовсе не девицей…

Нет, с одной стороны, сейчас Матеуш этому обстоятельству был даже рад… с актором оно как-то безопасней, нежели с девицей. С другой…

…если кто прознает…

– Глядите, – прошипел актор, ткнув острым локтем в королевский бок.

Поглядеть и вправду было на что.

Тварь, уверившись, что ничего опасного нет, застыла. И орден она заметила… да и как не заметить, когда тот на травке лежал, блестел ярко…

Тварь иглы уложила.

И привстала, разглядывая этакое диво.

И вновь присела, вытянула шею, силясь клювом дотянуться, но не сумела. Зашипела.

Закурлыкала.

Вытянув тощую лапку, впрочем вооруженную острыми когтями, скребанула по земле… и оглянулась. Никого.

Тишина.

Такая тишина, что и Матеушу жутко… а этот, который рядом лежит, в орденскую ленту вцепившись, и дышать-то перестал.

Тварь сделала шаг.

Крохотный такой шажок. Замерла. Вновь иглы подняла.

– Опасается… – одними губами произнес актор, и его высочество, охваченный внезапным азартом, кивнули: точно, опасается. Но и хочет до ордена добраться, вон тот как блестит… и, завороженная сиянием драгоценных камней, тварь решается шагнуть…

…еще на палец ближе.

…и еще…

…иглами ощерилась, раздулась до того, что того и гляди порвется, треснет серая кожа…

Отвратительное создание. И чем ближе подбирается, тем большее отвращение внушает. Королевич видел теперь и шкуру, и серые иглы, некогда бывшие перьями, но теперь едва-едва державшиеся на коже существа, и влажноватую, словно слизью покрытую чешую его…