Текст книги "Год в поисках "Ва". История одной неудавшейся попытки стать настоящей японкой"

Автор книги: Карин Мюллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

«Прости», – я в тысячный раз извиняюсь перед мамой. Мы по очереди прислоняемся к пластинчатым жалюзям и глотаем свежий воздух. Мамины волосы торчат мокрыми клочками, как у драного кота. Никогда и никому не расскажу об этом позоре – Гэндзи и папе уж точно.

Через час грузовик резко вздрагивает и трогается. Когда он наконец приезжает на место и двери открываются, мы выскакиваем на улицу, как ошпаренные, и несемся прямиком к ближайшему автомату с холодной водой.

Старший «самурай» уже прибыл. Он сидит в полном облачении под палящими лучами солнца. Кажется, японцы вознамерились в точности воссоздать тяжелую жизнь воина, какой она была в XVII веке. Бусидо – кодекс самурая – требовал с презрением относиться к физическим страданиям. Известно, что перед битвой самураи жгли в шлемах курения, чтобы, случись им быть обезглавленными на поле боя, врагу досталась бы их благоухающая голова.

Однако спокойные пред лицом смерти самураи в жизни отличались вспыльчивостью и почти патологической обидчивостью. Правда, в воинской касте эти качества были необходимы для выживания. Считалось, как самурай реагирует на самое ничтожное оскорбление, так он и поведет себя на поле боя. Будущему воину нельзя было допустить, чтобы его вежливость или уступчивость приняли за трусость. Из древних хроник видно, что типичные конфликты в XVII веке чаще всего происходили на основе обычного непонимания. Скажем, 2 самурая проезжают по мосту и нечаянно задевают друг друга зонтиками. Один тут же отпихивает другого.

«Ну и наглец!» – вопит он.

Второй тоже толкает его и говорит: «Какое право ты имеешь оскорблять меня?»

«О чем речь! Это ты должен извиниться!»

«Я не стану терпеть оскорблений!»

Очень похоже на то, как вели себя некоторые мои бойфренды. Только у самураев все заканчивалось намного хуже, кто-то из двоих доставал меч и сносил другому голову.

Мы уже проглотили по 3 банки газировки, а солнце все так же медленно ползет по свинцовому небу. Привязанные лошади обмякли, как пожухлый салат, повесили головы и закрыли глаза. По асфальту катятся шарики сухого лошадиного помета. Самураи из нас никакие: мы садимся в электричку и едем домой. Сейчас примем холодный душ и будем долго отмокать в фуро [32]32
  Японская ванна с очень горячей водой (от 43 градусов по Цельсию).


[Закрыть]…

Но у входа в риокан припаркован туристический автобус. 20 мужиков оккупировали ванную, хотя табличка ясно говорит, что сейчас очередь женщин. Вне себя от раздражения идем в наш номер, где, естественно, нет никакого кондиционера, бросаем рюкзаки к стене и растягиваемся на полу, уткнувшись носами в прохладные коврики-татами.

В дверь резко стучат. Я еще не успеваю сообразить, что это был за звук, а Юкико уже вышагивает в комнату с видом хозяина. На ней модная блузка и тщательно отглаженные джинсы. Волосок лежит к волоску, аккуратные завитки на концах. Она оглядывает нас с головы до ног в вежливом молчании, которое, однако, куда красноречивее слов. Оказывается, они с Гэндзи поселились в соседнем номере. Юкико привезла свой зеленый чай на случай, если местный окажется плохого качества. Нас приглашают на чаепитие. Не говоря ни слова больше, Юкико покидает комнату.

Я встаю на карачки и выглядываю в коридор. Очередь у душевой так и не рассеялась, раньше чем через час нам точно туда не попасть. Я начинаю понимать, как чувствует себя дохлая кошка, валяющаяся посреди дороги, или резиновая покрышка 15-летней давности.

«Это обязательно?» – жалобно спрашивает мама, как ребенок, который не хочет принимать лекарство.

Я киваю. Отчасти я рада. Наконец хоть кто-то понимает, каково мне здесь живется.

До маминого отъезда 3 дня. Мне хочется увезти ее из жаркого города, поехать туда, где попрохладнее и не так шумно. Помахав рукой недовольным Гэндзи и Юкико, мы отправляемся в горы.

Поезд привозит нас в Цумаго – классическую японскую деревню. Улицы здесь вымощены булыжником, у домов кедровая кровля а с крыш свисают бумажные фонарики. Собираем снедь для пикника и взбираемся в Альпы. Вдоль дороги, мощенной 4-вековой плиткой, высятся кедры-великаны. По пути встречаем столик, на котором лежат свежие огурцы и табличка «Пожалуйста, угощайтесь».

Устраиваем пикник на лугу и отдыхаем от жары в тени скрипучей водяной мельницы. Голубое небо, прекрасный вид – и ни души. Чудесный день. Как бы мне хотелось, чтобы он не кончался.

А потом она уезжает. А я даже не помню, обнимались ли мы на прощание. Поезд до Фудзисавы, последний ужин с Танака… Такси в аэропорт – наверняка же оно было. Но я, хоть убей, ничего не помню. Последнее, что осталось в памяти, как мы сидели на лугу и ели свежие огурцы с пастой мисо. Как играли с колесом водяной мельницы и намочили волосы… Но вот я открываю глаза и снова вижу квартиру в доме Танака, а мамы нигде нет.

Я беру велосипед и, не раздумывая, отпираю скрипучую калитку. Я еду на остров Эносима – всего несколько миль по побережью в темноте. В магазинах не горит свет, все двери заперты. Дорога пуста, лишь кое-где мерцают светлячки. Я огибаю остров и выезжаю к океану. Когда кончается асфальт, бросаю велосипед и взбираюсь по тысяче ступеней, минуя спящие храмы и молчащие колокола. С океана медленно подползает туман, тяжелый и густой от соли. Паутина лезет в лицо. Останавливаюсь на маленькой площадке у обрыва. Далеко внизу волны упрямо бьются о скалы. Здесь стоит скамейка и маленький домик для духов, как ни удивительно, весь покрытый ржавчиной.

Я чувствую сильную боль в груди, мне больно дышать, как при бронхите. Я не могу даже плакать. Мне хочется выбраться из своего тела – может, хоть это поможет убежать от одиночества, которое следует за мной по пятам и так невыносимо, что невозможно даже вздохнуть.

Что-то касается моей ноги. Я цепенею. Мне не страшно; я просто не могу допустить, чтобы кто-то сейчас увидел меня в таком состоянии. Прогоняю с лица муку и боль, улыбаюсь и оборачиваюсь. Никого. Я выжидаю. Вдруг под ивой шевелится тень – бродячий кот со сломанным хвостом, кожа да кости. Он настороженно смотрит на меня, при малейшей опасности готовый пуститься в бегство. Ведь только что сам терся о мою ногу! Шепчу «кис-кис» и протягиваю руку. Кот не двигается. Немигающие глаза недобро смотрят на меня. Наконец бросаю руку и отворачиваюсь. Проходит 10–20 минут. Тут что-то касается моих пальцев. Это прикосновение наполняет меня такой нежностью… Кот ходит туда и обратно и с каждым разом задерживается у руки подольше; моторчик урчит под ладонью. Он садится рядом. И когда моя рука касается чего-то живого, мурлычащего, мне вдруг становится так тоскливо, что кажется, сердце не выдержит.

Кот запрыгивает на скамейку и сворачивается клубком. Он закрывает глаза, постепенно засыпаю и я.

Когда просыпаюсь, кота уже нет, а высоко в небе сияет луна.

Глава 11

Барабанный бой не смолкает уже несколько часов. Бум-бум, бум-бум – как армия, марширующая на войну. Барабанщики одеты в белые платья с разноцветными кисточками, на спинах висят звериные шкуры. Они поют гортанные сутры [33]33
  Лаконичные высказывания из религиозно-философского учения Древней Индии.


[Закрыть]и ходят по песку медленными кругами. Но сильнее всего на меня действуют барабаны: слыша их неустанный ритм, я цепенею. Он эхом отдается у меня в груди.

Я попала к членам ямабуси – древней горной секте аскетов, насчитывающей 14 столетий. Их религиозные верования сочетают в себе элементы буддизма, синтоизма и фольклорных мифов. Сектанты верят, что могут пройтись по горячим углям. Поэтому я и приехала посмотреть на них сегодня. Между храмом и детским садом разбили широкую земляную площадку. Я приехала пораньше и успела застать малышей на качелях и каруселях.

Но сейчас игровая площадка опустела, смех умолк, а в храме темно.

Постепенно вокруг площадки собирается толпа. В основном это старики, фермеры, которые выросли в деревне и всю свою жизнь по весне взывали к горным богам о хорошем урожае. У них морщинистые лица и кустистые жесткие брови, которые вполне способны укрыть от дождя. У местных женщин сутулые спины и ноги колесом – сказывается многолетний труд на рисовых полях, некоторые приводят с собой внуков в тщетной попытке сохранить умирающий образ жизни.

Старший ямабуси окунает в кипящий котел бамбуковую ветвь и обмахивает собравшихся. Я инстинктивно пригибаюсь, а старики смиренно подставляют головы обжигающим каплям.

«Чистых сердцем вода не обжигает», – шепчет моя соседка.

Я киваю и притворяюсь, что не обожглась. Хотела бы я знать, какое место отведено мне между святыми и грешниками по шкале ямабуси.

Ямабуси пускают по рядам большой чан настоянного на хризантеме саке (оно якобы продлевает жизнь) и бросают в толпу игральные карты (на удачу). И то и другое нам сегодня пригодится – ведь нам тоже предстоит ступить на раскаленные угли.

Если честно, я настроена скептически. Японцы не славятся любовью к отчаянным поступкам. Я никогда не видела, чтобы японец переходил дорогу на красный свет. Они даже в кино не ходят в одиночку. И пятки у них мягкие, как бумажные салфетки. Трудно представить таких неженок и перестраховщиков прогуливающимися по горячим головешкам!

Я решаю увильнуть от второго сеанса опрыскивания святой водой и на цыпочках пробираюсь к храму. Рабочие усердно складывают из дров пирамидку высотой в 6 футов.

«Бук?» – интересуюсь я с деланным безразличием. Может, пирамидка из мягкой древесины, на самом деле не такая уж и горячая?

«Нет», – отвечает костровой и ударяет дубиной о землю. Удар глухой и тяжелый.

«Это клен». Он рассказывает, что трещины в древесине специально заделывают сухими сосновыми иглами, чтобы горело так горело, как погребальный костер.

«Будете ходить по головешкам?» – спрашивает он. Я киваю, и он угощает меня саке из фляжки. Я не отказываюсь. Счастливую карту я так и не поймала, а храбрость мне не помешает, садимся и пьем до самого захода солнца.

«А вы сами не пройдетесь по уголькам?» – спрашиваю я.

Он смеется и качает головой. «Ну уж нет».

Я прикладываюсь к саке.

В 8 часов фляжка опустела. Мой новый друг смотрит на часы и направляется к пирамидке из дров. Сосновые иглы вспыхивают с громким шипением. Пламя взвивается на 20 футов, ошеломленные зрители пятятся назад, неожиданно ошпаренные жаром. Кое-кто вдруг делает вид, что у него срочно появилось дело, и бежит к автомобильной парковке.,

Барабанщики возобновляют бой. Двое ямабуси поджигают факелы и начинают кружиться в танце. Низкие мужские голоса затягивают мантру в ритм плавным шагам. Горящие факелы описывают в темноте дуги, кольца и спирали, похожие на переплетающихся змей. Их движения гипнотизируют.

Проходит 10 минут, а может, час. Когда я наконец опускаю глаза, то вижу тускло-оранжевое мерцание в груде остывающего пепла. Ямабуси выстраиваются в линию и со спокойной решимостью проходят по углям. Зрители приближаются к площадке с гораздо меньшей уверенностью. Когда приходит моя очередь, углей уже почти не остается, а те, что остались, чуть теплые и нежно щекочут ступни. Я оборачиваюсь и смотрю на тех, кто идет за мной. Мать считает до 10 и переходит площадку за руку с 8-летней дочкой. Их лица сияют от гордости и страха. Бизнесмен с портфелем в руке смотрит прямо перед собой и с деловым видом ступает вперед – как будто переходит улицу в час пик. Старушка медленно шаркает ногами, опершись о трость, с совершенно невозмутимым лицом, как будто прогуливается по проселочной дороге. Преодолев площадку, все радуются так, словно только что взошли на Эверест.

Все вдруг кидаются к соседнему зданию. В окне второго этажа появляются ямабуси с ветхими картонными коробками в руках. Море рук отчаянно вытягивается к небу. Ямабуси молча бросают в толпу пригоршни маленьких, похожих на перышки предметов. Может, это священные реликвии? Благословенные амулеты, которые надлежит принести к алтарю предков? Лишь через пару минут мне удается разглядеть одну из удачливых зрительниц, которая крепко прижимает к груди награду и убегает прочь. Священным амулетом оказываются обычные картофельные чипсы.

По дороге домой я думаю о ямабуси. Если честно, я немного разочарована, что не увидела, как они тушат сигареты о чувствительные участки кожи и карабкаются по лестнице из заточенных кинжалов. Я-то ожидала увидеть нечто сверхъестественное, пусть даже ради этого пришлось обжечь пятки. Но как ни странно, «человечные» ямабуси кажутся куда более завораживающими. Завтра они наденут строгие костюмы и станут неотличимыми от обычных служащих, но что скрывается под этой маской? Мне всегда нравились люди, ведущие тайную жизнь.

Проходит несколько дней, а я все продолжаю слышать барабанный бой. Он звучит в моей голове, когда я пытаюсь заниматься, и преследует меня даже во сне. Наше с мамой путешествие лишь разожгло мне аппетит. Мне отчаянно хочется поездить по Японии-с благословения Танака или им наперекор, не важно. Прожив в Фудзисаве 4 месяца, я перестала целиком зависеть от их помощи. У меня даже есть наводка, одно слово, которое я выведала у пьяных храмовых служек: Хагуро. Это священная гора далеко на севере, где и зародилась секта ямабуси. Раз в год в конце августа, ямабуси собираются на вершине, чтобы совершить ритуальный прыжок [34]34
  Одна из ступеней ритуальной инициации ямабуси – прыжок с отвесной скалы вниз головой. Полный традиционный ритуал инициации представляет собой 75-дневный поход по горам с жесточайшим соблюдением дисциплины, самоограничениями вплоть до самоистязания (питание сосновыми иглами) и скалолазанием без страховки. Тех, кто не выдерживал это суровое испытание, в прежние времена попросту бросали умирать.


[Закрыть]– часть традиционной инициации. У меня есть 2 недели, чтобы найти это место.

Звоню в туристический информационный центр в Токио. Там мои слова о том, что в современной Японии может существовать горная секта, вызывают только смех. Мне предлагают наведаться в знаменитый храм Сэнсо-дзи, чтобы прочистить голову. Я внимательно просматриваю все свои книги, еду в Токио и ищу в библиотеке Иностранного пресс-клуба. Ничего. Ни одной сносочки.

Гэндзи в жизни не слышал ничего о ямабуси. Если они когда и существовали, уверяет меня он, то давно уже вымерли. Свои связи для помощи мне он явно не собирается использовать. Ну и ничего, у меня тоже есть свои источники. Спускаюсь вниз и залезаю в Интернет.

И тут же нахожу все, что нужно: несколько статей и даже диссертацию 1964 года. Информации много, но к концу изучения я знаю о загадочных аскетах ямабуси все, вплоть до того, когда они ложатся спать и какого цвета их нижнее белье. В информационный центр для туристов я больше звонить не собираюсь, на этот раз сразу набираю номер префектуры Ямагата. Отвечает женщина. И тут, по велению судьбы, мои шансы проникновения в секту резко увеличиваются. Линника не просто оказывается американкой, она еще и выпускница колледжа Уильямс, где в свое время училась и я. Так возникает первая прочная нить каси, связывающая меня с сектой горных аскетов.

10 электронных писем, 12 факсов и несколько телефонных звонков на заплетающемся японском – и я добиваюсь разрешения снять фильм о 8-дневном ритуале инициации ямабуси в священных горах! Но есть и условия – как же без них. Я должна взять с собой японского переводчика. Это немного охлаждает мой пыл: профессиональные переводчики берут по 800 долларов в день плюс дорожные расходы – траты далеко за пределами моего скромного бюджета. Я снова звоню Линнике. Нет ли в Ямагате гидов-студентов? Нет, но она знает одного человека, который мог бы помочь. Его зовут Томо, ему 30 лет, он всю жизнь живет в горах, чувствует себя там как дома и прекрасно разбирается в эзотерических тонкостях буддийской философии. К тому же сейчас у него нет работы, и он согласен поработать бесплатно. Я не верю своей удаче.

Гэндзи приходит домой, и я поднимаюсь наверх Мне нужно, чтобы он помог мне перевести распорядок ямабуси. Гэндзи просматривает текст, но он написан иероглифами кандзи [35]35
  Грубо говоря, это китайские иероглифы, которые используются в японском языке. Они, однако, уже успели пройти значительную японизацию, особенно после Второй мировой войны.


[Закрыть], которые он не понимает. Пожав плечами, он возвращает мне листок.

Что-то изменилось в моих отношениях с Танака. Мы с Гэндзи по-прежнему ездим на тренировки. Разговариваем по пути туда и обратно, как раньше. Но ужинать вместе со всеми меня уже почти не приглашают. Юкико так и не опробовала мамин рецепт закваски теста. А нож для суши от Масамунэ, который я ей подарила, исчез с полки. Вслух никто ничего не говорит, но в воздухе чувствуется холодок, как в первые осенние заморозки. Я послушно делаю все, что от меня требуется, но уже не поднимаюсь к Юкико и не спрашиваю, нужно ли сходить в магазин. А они больше не интересуются, чем я занята и куда иду. Я как будто постепенно становлюсь невидимкой. Чувство не из приятных – словно смотришь в зеркало и видишь один силуэт.

Но по мере того как до поездки на гору Хагуро остается все меньше и меньше времени, все остальные мысли временно отступают. Мне выпало невероятное везение прежде ни одному иностранцу не разрешали снимать ямабуси в их тайном убежище в горах. Я должна быть предельно осторожна: нельзя привлекать к себе внимание. Я к тому же еще и не имею понятия, что меня ждет, поэтому укладываю в рюкзак все, что может пригодиться. То, без чего в принципе можно обойтись, – туалетную бумагу, запасные носки, непромокаемые спички – оставляю дома.

И вот я уложила камеры, штатив, пленку и принадлежности – и рюкзак весит уже 88 фунтов. Это 3/4 моего веса, а ведь предстоит еще идти пешком по меньшей мере 20 миль. Тогда я перекладываю часть оборудования во второй рюкзак и вешаю его спереди. Беру камеру в одну руку, а учебник японского – в другую. Теперь я похожа на беременного верблюда и к тому же переваливаюсь с ноги на ногу, как пузатый поросенок. Так я никуда не пролезу – ни в электричку, ни в автобус, ни в турникет. И буду бросаться в глаза, как борец сумо в лагере беженцев. А ведь мне нельзя привлекать внимание!

В четверг, в 4:30 утра напяливаю рюкзаки и, стараясь не упасть, тихонько запираю за собой дверь. Мой путь лежит в горы Дэва-Сандзан. Это 300 миль к северу.

Первый отрезок пути предстоит проехать на сверхскоростном экспрессе. На завтрак я ничего не захватила – еду пришлось оставить дома, как и запасные солнечные очки, и дорожную подушку, и еще много чего. Едва поезд отъезжает от станции, как все до единого пассажиры раскладывают откидные столики, достают всевозможных форм и размеров коробочки для бэнто [36]36
  Японский обед, который берут с собой в коробочке. Обычно он состоит из мяса с рисом или рыбы с маринованными овощами.


[Закрыть]и выдавливают на остывшие рисовые шарики и скоропортящуюся сырую рыбу соевый соус. По окончании трапезы все пшикают банками с кофе, как будто целый выводок китов вдруг выпрыгнул на поверхность В окно никто не смотрит. Хоть на улице и темно, никто не спит. Такое впечатление, что они намерены жевать всю дорогу Мой живот недовольно урчит.

Приближается тележка с едой. Цены на закуски просто возмутительные. К счастью, миниатюрная японка на соседнем сиденье тоже проявляет безразличие к утреннему кофе и черствым круассанам. Я устраиваюсь поудобнее, надеясь урвать хоть пару часиков сна, но, прежде чем закрыть глаза, нечаянно бросаю взгляд на соседку. Та расплывается в улыбке и, тщательно подбирая слова, по-английски спрашивает, не американка ли я. Знали бы вы, как мне хочется притвориться, что я ее не поняла! Подъем ни свет ни заря выбил меня из сил, да и неделька предстоит не из легких. Но воспитание не позволяет игнорировать вежливый вопрос, тем более от женщины, которая похожа на учительницу начальной школы. Я улыбаюсь, киваю и сквозь зубы примиряюсь с тем, что следующие несколько часов пройдут в беседе с незнакомым человеком.

Моя соседка едет в гости к детям, живущим в Сэндае. Их у нее двое, сын работает в маркетинговом отделе фирмы, которая занимается финансовыми базами данных в секторе недвижимости. Скоро его должны повысить. Дочь – домохозяйка, не работает, но недавно закончила курсы росписи по лаку. Она очень талантлива и собирается предложить свои изделия местной сувенирной лавке.

Соседка довольно откидывается в кресле: ее отчет о себе закончен. Раз в месяц она ездит в Токио в гости к сестре, у которой нет детей. Сестра работает парикмахером. «Каждый день делает людей красивыми! И что это ей дало после стольких лет работы кроме плохих ногтей и полного чулана дешевого шампуня?»

«Это ужасно», – чересчур усердно киваю я.

Она поворачивается и смеряет меня пронзительным взглядом. «А у вас сколько детей?»

Хороший вопрос в 6:30 утра, особенно когда уже 3 часа на ногах и в животе пусто. Мне достаточно одного лишь взгляда на ее упертое лицо, чтобы понять, как отвечать не нужно. Мне даже не приходится ничего придумывать, слова сами слетают с языка: «Мне двадцать девять лет, у меня есть жених, хороший молодой человек, работает в IВМ. Свадьба в октябре. Детей у нас будет двое, мальчик и девочка, и мы уже знаем, как их назовем!»

Соседка улыбается и одобрительно кивает. Я с облегчением отворачиваюсь. Но тут она принимается рыться в большой сумке и достает тяжелый брусок какой-то коричневой пасты – видимо, это что-то, что добавляют в пищу. Она кладет брусок мне на колени. Он мне ни к чему, поэтому я с благодарностями протягиваю его обратно. Соседка говорит, что у нее еще много, и открывает сумку: та битком набита красиво обернутыми подарками. Я вспоминаю свою бабушку: она покупала подарки на Рождество в середине лета и к началу осени, естественно, все раздаривала.

Я беру ее визитную карточку, чтобы потом написать ей благодарственное письмо. Она фотографирует меня своим фотоаппаратом и записывает мой адрес, чтобы потом прислать фотографию, и тут же демонстрирует фото внука. Оказывается, она еще и обатян – бабушка. Она боится старости, но в то же время гордится, что воспитала сына, который женился на хорошей женщине и стал отцом. Я, как и полагается, удивляюсь, что для ее возраста у нее такая гладкая кожа и черные волосы, и замечаю, как это здорово, что ей удалось привить детям понятие о крепких семейных ценностях За это меня вознаграждают большим пакетом крекеров. Пытаюсь объяснить, что они мне не нужны – рюкзак и так уже лопается по швам. Соседка тут же рвет пакет и заставляет меня съесть крекеры на месте. Я в ужасе пытаюсь найти хоть что-то, чтобы отблагодарить ее, и не нахожу ничего, кроме экстренного запаса из 4 шоколадок в пуленепробиваемой металлической коробочке, припасенных на случай смертельного голода. Надеюсь, шоколад не расплавился – я давно не проверяла А потом, на грани отчаяния, прошу ее позволения, поворачиваюсь на бок и притворяюсь, что заснула.

Вскоре соседка будит меня и дарит куклу, собственноручно сшитую из ткани для антикварных кимоно. Мне уже нечем ее отблагодарить – я все оставила дома, кроме оборудования, старой зубной щетки и запасных клипс для штатива. На помощь приходит тележка с едой: я разоряюсь на зеленый чай и пакетики с сушеными кальмарами. Соседка уже успела выведать, что я живу в Фудзисаве и гощу в семье. Стоит мне на секунду расслабиться, как она сует мне в руку пакет с сахарной ватой. В моем рюкзаке с тяжеленным оборудованием для съемки он через 10 секунд превратится в блин.

«Обязательно возьмите, – тихо уговаривает она. – Это не для вас, а для вашей японской семьи».

Поезд замедляет ход. Моя остановка еще нескоро, но я все равно иду к выходу, еще раз поблагодарив соседку на прощание. Мы улыбаемся и машем друг другу руками. Поезд уходит. Я сажусь и жду следующего.

Когда я наконец добираюсь до нужной станции, Томо уже ждет. Он оказывается высоким, поджарым и жилистым, а когда я чересчур радостно пожимаю ему руку, цепенеет, как деревяшка. В Хагуро ехать 2 часа, и за все время он ни разу не улыбается.

На парковке у большого храма собираются новички-ямабуси. Рядом с нами останавливается шикарная серебристая машина; из нее выходит мужчина с дорожной сумкой и с высокомерным видом направляется в храм. Внутри, у самого входа – очередь на регистрацию. Это похоже на стойку для первокурсников в колледже новоприбывшим раздают брошюры с правилами, буклеты и перечень сутр, которые нужно выучить наизусть.

Ямагути-сан, настоятель храма, подзывает нас к угловому столику. Мы с Томо садимся и выслушиваем неизбежный свод правил, которые нам предстоит соблюдать в течение недели. Томо не предлагает перевести, поэтому я улавливаю, что могу, но меня слишком отвлекают ногти Ямагути – длинные, крючковатые когти, подпиленные в форме идеальной параболы и отполированные до блеска. У настоятеля часы размером с хоккейную шайбу и большой круглый живот.

Над нашими головами лениво жужжат слепни, ища, где бы приземлиться. Один ныряет под стол и кусает Ямагути за ногу. Тот прихлопывает его с неожиданным проворством и злобой, спокойно поднимает труп, разрывает его надвое, как кусочек бумаги, и выбрасывает в пепельницу.

Оказывается, новичкам запрещено мыться, чистить зубы и переодеваться в чистое на протяжении 8-дневного испытания. Первые 48 часов – голодание. Можно пить зеленый чай и при необходимости разбавленный апельсиновый сок. На 150 мест было подано 500 заявлений. Костюмы ямабуси нельзя купить, можно лишь взять в аренду. Администрация не несет ответственности за несчастные случаи и полученные увечья.

Ямагути пускается в объяснения стадий аскезы, и я быстро теряюсь в дебрях специализированной лексики. Новички нервно ощупывают костюмы, а те, кто уже прошел испытание, смотрят на них свысока. Наконец новенькие просят старших помочь и с гордостью подвязывают мешковатые штаны, перекрещивая веревочки на животе и подтыкая штанины у щиколоток Но всего через неделю они будут готовы на все, лишь бы поскорее сбросить этот наряд.

Для тех, кто приехал неподготовленными, продаются бандажи и дождевики за 30 долларов, носки в упаковке по 5 пар – на 4 больше, чем разрешено иметь. Можно купить целый блок или пачку сигарет. Я высказываю недоумение: послушникам нельзя чистить зубы, но можно курить? Ямагути-сан пожимает плечами и тушит сигарету. «Правила меняются», – говорит он.

Стройные ряды облаченных в костюмы ямабуси скрываются за поворотом. Прежде чем подняться в священные горы, предстоит последний марш по городу. Во главе процессии, под большим красным зонтиком, который держит новичок, стоит Ямагути-сан. Второй по старшинству служитель размахивает большим деревянным топором, отгоняя демонов и расчищая путь новичкам.

Как только мы входим в ущелье Хагуро, свинцовое небо разражается проливным ливнем. Новички надевают свои хлипкие пластиковые дождевики и топчутся на месте в ожидании приказа. С соседней тропинки за процессией внимательно наблюдают хорошо одетые женщины, которых набралось с десяток Сгрудившись под зонтиками и пытаясь не промочить дорогие туфли, они выглядят здесь совершенно не к месту. Я потихоньку навожу справки. Оказывается, это жены ямабуси-новичков, большинству из которых под 60. В Японии это возраст принудительного выхода на пенсию, и мужчины, привыкшие повелевать другими, вдруг оказываются не удел. С этого момента их жены, в одиночку командовавшие хозяйством в течение 30 лет, вынуждены каждый день лицезреть у себя в доме неприкаянного полунезнакомого мужчину, который постоянно путается под ногами. Судя по их каменным лицам и мрачным взглядам, они пришли не проводить мужей, а удостовериться, что те уберутся восвояси.

К храму на вершине горы ведет лестница из 2446 ступеней. Войдя в эти ворота, назад уже не повернуть. Раздается сигнал – 3 ноты. Так ямабуси взывают к духам. По ступеням медленно ползет длинная белая гусеница. Лица мужчин преисполнены гордостью и страхом, лица женщин – облегчением.

Этой тропе сотни лет, а вырубленные вручную ступени отполированы соломенными сандалиями [37]37
  Сандалии изготовлены из прессованной рисовой соломы таким же способом, что и татами, поэтому их тоже называют татами.


[Закрыть]бесчисленных поколений ямабуси. Над нами нависают высоченные кедры, массивные стволы вздымаются к самим небесам, а корни опускаются глубоко под землю, под упругий мох густые зеленые ветви загораживают солнце, и мы ступаем на территорию вечных сумерек. От влажного чернозема исходит густой пар, точно земля облегченно вздыхает после жизнетворящего дождя. Сандалии ямабуси с мягкими подошвами из рисовой соломы едва слышны на мокрых каменных ступенях.

Уставшие, промокшие и приунывшие, мы добираемся до вершины. Послушникам нельзя с нами разговаривать, но они кивают, глядя на мою промокшую одежду, и сочувственно улыбаются. Я научилась различать их по цвету помпонов: те, кто участвует первый год, носят белые, под цвет формы. Выдержат еще 2 года, получат право носить оранжевые и не поститься. Настоящие фанаты постепенно повышают ранг – сначала идут синие, потом красные, желтые и, наконец, через 20 лет, фиолетовые помпоны.

Ямагути удивлен, что мы с Томо сумели преодолеть тысячи ступеней. Однако это не значит, что мы заслуживаем приглашения в священный храм, где ямабуси располагаются на ночлег. Нас отправляют в соседний кемпинг, где мне предстоит нелегкое дело, поближе познакомиться с моим переводчиком.

Мало-помалу мне удается вытянуть из Томо связный рассказ. В 24 года он ездил в Америку по туристической путевке, потом вернулся домой и 5 лет проработал в отцовской корпорации агентом по продажам. Корпоративный стиль жизни был ему ненавистен, и Томо намеренно, проявив редкое для японца неповиновение, отказался от ежедневных поездок на электричке, деловых костюмов и карьерной гонки. «Это не для меня», – говорит он, резко жестикулируя (что странно для японца): перекрещивает руки у лица в форме буквы X и трясет головой.

В 33 года Томо уволился с работы и на год поехал в Новую Зеландию, где путешествовал с рюкзаком и палаткой с двумя новозеландцами и шведкой. Он в красках повествует о том, как жил в жестких условиях, объездил всю страну без гроша в кармане и несколько месяцев ночевал в кемпингах (однако даже не умеет как следует поставить палатку и зажечь газовый фонарь). С гордостью и отвращением Томо описывает неделю, проведенную на овцеферме, мясные мухи отложили яйца в овечьей шерсти, и ему пришлось обрабатывать их лекарством и смотреть, как выползают личинки.

«Ты когда-нибудь делала нечто подобное?» – агрессивно спрашивает он.

«Нет», – решаю соврать я.

Томо впервые за все время улыбается и кивает головой.

Стоит душный августовский день, один из тех, когда жара столь невыносима, что даже сверчки затихают, а птицы распушают перья и открывают клювы, чтобы дышать.

С раннего утра мы карабкаемся по обрывистой горной дорожке, прерываясь лишь для того, чтобы спеть сутры у корявых деревьев и камней.

«В этих горах, – говорит Ямагути, – каждый может открыть в себе природу Будды».

Но сперва послушники должны отбросить все связи с миром и очиститься телом и душой. Намеренно отказавшись от мытья, они тем самым возвращаются в мир животных, где им предстоит выковать дух, сделать его более совершенным.

«Белый, – объясняет настоятель, говоря о форме ямабуси, – это цвет чистоты и смерти*. Послушникам предстоит символическая смерть и перерождение в виде горных аскетов.

Тропа обрывиста и опасна, мешковатые шаровары уже рвутся от постоянных падений. На головах новичков тонкины– круглые черные шапочки размером с маленький камамбер. Их удерживает тонкая эластичная резинка, которая то и дело сползает. Она абсолютно гладкая, лишь посередине маленький вогнутый треугольник Настоящий ямабуси знает, как правильно расположить тонкий лицом вперед.