Текст книги "Дао религии: Как лучшие духовные принципы работают на ваше счастье"

Автор книги: Карен Армстронг

Шаг четвертый
Основные мысли

Страдание – закон жизни

Люди с незапамятных времен проявляют жестокость к себе подобным. Наше положение в мире трагично.

Сопереживание – путь к просветлению

Не нужно закрывать глаза на трагедии окружающего мира, страдание других – это возможность увидеть наши страдания во внешнем мире и преодолеть их через сострадание другим, сопереживание с ними их бед.

Наши страдания

В свою очередь, беды, выпавшие на нашу долю, помогают понять, что чувствуют другие, оказавшись в подобной ситуации. Наши страдания – лучший учитель сострадания.

Медитация

Представьте поочередно трех человек:

(1) тот, к кому вы равнодушны;

(2) тот, к кому испытываете симпатию;

(3) тот, кто вам не нравится.

Не чувствуйте себя виноватым, если не получается преодолеть антипатию. Сострадание придет, если вы не будете оставлять усилий.

Шаг пятый
Быть внимательным

В ходе медитации по достижению «четырех возвышенных состояний ума» неизбежно осознаешь собственный эгоизм, мешающий состраданию. Он упирается при мысли о дружелюбии к врагу и восстает при идее, что «я» не уникально и, мягко сказать, не чуждо недостатков. Задача внимательности – одна из практик, которые привели Будду к просветлению, – состоит в том, чтобы помочь нам абстрагироваться от своего «я», наблюдая за действием ума. Возможно, вам помогут сведения о неврологическом устройстве мозга и о том, как медитация способствует чувству мира и внутреннего благополучия, поэтому некоторые книги на сей счет можно найти в Библиографии. Однако это несущественно. Практика важнее теории. Работать над умственными процессами можно так же, как мы работаем над физическим телом в гимнастическом зале.

Внимательность – одна из форм медитации, которые практикуются в ходе ежедневной рутины. Она улучшает контроль над умом, помогает корректировать врожденные склонности и воспитывать новые. Так поступал Будда, сознательно направляя «вредные эмоции» (жадность, похоть, зависть) в доброе русло.

Подобно тому как музыканты отлаживают инструменты, а наездник знакомится с лошадью, на которой ездит, мы учимся использовать умственные энергии позитивно и продуктивно. Это не медитация для уединения и одиночества. Здесь мы наблюдаем собственное поведение будучи вовлечены в обычный жизненный процесс, чтобы лучше понять, как мы взаимодействуем с людьми, что сердит и огорчает нас, как анализировать свой опыт и обращать внимание на настоящий момент. Не надо заниматься болезненным и въедливым самокопанием или агрессивно подавлять негативные чувства. Цель «внимательности» – направлять чувства в более творческое русло.

Здесь мы используем свой новый аналитический мозг, чтобы слегка отстраниться и осознать инстинктивные и автоматические умственные процессы старого мозга. По-тибетски медитация называется «гом» («знакомство»). Скажем, внимательность дает нам лучшее знакомство с четырьмя «f», причиняющими столько страданий. Мы осознаем, как внезапно возникают эти импульсы в ответ на определенные факторы: мы вдруг начинаем гневаться или бояться, в нас просыпаются жадность, стяжательство, похоть, а мир и доброжелательность в один миг улетучиваются. Не стоит чрезмерно лить слезы по поводу собственной испорченности: природа есть природа, и в нас действуют инстинкты.Однако следует учиться отстраняться от этих чувств: «Это не мое. Это не то, что я есть. Это не мое «я»». Не ждите немедленных результатов: в одночасье такие перемены не случаются.

Следует внимательно отмечать, как первобытные эмоции делают нас несчастными. Когда мы поглощены гневом, ненавистью, завистью, возмущением или отвращением, – обратите внимание! – горизонты сужаются, а творческие способности уменьшаются. Например, если я киплю от возмущения, я не могу нормально работать. Охваченные подобными чувствами, мы способны забыть обо всем на свете: на первом плане – мы и только мы. Обычно мы полагаем, что источником нашего страдания являются другие люди, но если соблюдать внимательность, становится ясно: подлинная причина страдания – сидящий в нас гнев. Когда мы негодуем, то часто преувеличиваем недостатки человека; когда мы горим желанием, преувеличиваем его красоту и достоинства (хотя в глубине души можем осознавать, что обманываем себя).

Аналогичным образом обстоит дело с хватательным инстинктом: он ненасытен. Заметьте: как только наше желание удовлетворяется, мы почти сразу начинаем хотеть чего-то еще. Если объект желаний разочаровывает, у нас портится настроение. Да и вообще, ничто не длится долго. Раздражение, идея или фантазия, которые еще секунду назад поглощали все наше существо, быстро проходят, вскоре нас отвлекает неожиданный звук, или концентрацию нарушает внезапное падение температуры. Мы, люди, редко сидим абсолютно спокойно, все время меняем позу, даже во сне. Нам вдруг приходит в голову пойти в соседнюю комнату, заварить чай или поговорить с кем-нибудь. Сейчас мы кипятимся из-за бестолковости коллеги, а через минуту нас переполняют мечты о летнем отпуске. Фиксируя внимание на собственной переменчивости, вы увидите, как мало-помалу начинаете спокойнее воспринимать свои мнения и желания. В самом деле: нельзя даже сказать, что вы заботитесь о «себе», поскольку через несколько минут вас поглотит что-то еще.

Спокойная и бесстрастная оценка своего поведения помогает нам четче осознать: наши суждения слишком часто носят предубежденный характер и зависят от преходящего настроения, а бесконечная поглощенность собой создает конфликт между нами и людьми, которые становятся у нас на пути. Мы увидим, сколь легко и бездумно мы причиняем боль людям; как нетерпеливо вздыхаем из-за малейшего неудобства, гримасничаем в ответ на медлительность кассирши и презрительно кривимся в ответ на замечание, которое считаем глупым. Однако мы также увидим, как неприятно нам самим, когда подобным образом ведут себя с нами! А если кто-то совершает по отношению к нам добрый или полезный поступок, настроение улучшается мгновенно.

Видя, что причины столь многого человеческого страдания лежат в нас самих, мы чувствуем, что нам надо меняться. Мы также понимаем, что мы счастливее, когда находимся в мирном, а не гневном или беспокойном, настроении. Подобно Будде, мы можем культивировать эти позитивные эмоции, отмечая, например, что, совершив хороший поступок, мы и сами чувствуем себя лучше. Внимательность не должна делать нас тревожными. Вместо того чтобы бояться за завтрашний день или мечтать вернуться в прошлое, лучше поучиться жить более полно в настоящем. Вместо того чтобы позволять воспоминаниям портить себе настроение, лучше поучиться ценить простые удовольствия: закат солнца, яблоко, шутку.

Внимательность должна войти в привычку, однако она не является самоцелью. Она должна естественным образом переходить в действие. Через несколько дней ее можно совмещать со следующим шагом.

Шаг пятый
Основные мысли

Наша испорченность

Не стоит лить слезы: природа есть природа, и в нас действуют инстинкты.

Борьба с первобытными эмоциями

Гнев, ненависть, зависть, возмущение делают нас несчастными. Внимание к ним уменьшит их негативный эффект на вашу личность.

Простые удовольствия

Вместо того, чтобы губить себя тревогами и грезами о будущем, воспоминаниями об ушедшем, научитесь жить с простыми удовольствиями настоящего, доступным каждому.

Шаг шестой
Действовать

По прибытии в Дом Учения, я, начинающая монахиня, обнаружила, что моя новая настоятельница умирает от рака. Мне было лет двадцать. Позади осталась постылая муштра новициата, и я горела желанием вступить в новый этап жизни, но уже тогда меня посещали разного рода сомнения. В это трудное время мне очень повезло с настоятельницей. А ей какая нелегкая выпала жизнь! Некогда она была директором школы, причем с видами на будущее, однако в возрасте тридцати лет неожиданно оглохла и вынуждена была оставить преподавание. Ее послали работать в прачечную, где она провела несколько десятилетий, складывая полотенца и штопая простыни. Многих людей озлобил бы такой поворот судьбы, но не ее. Эта женщина была одним из добрейших людей, которых я когда-либо знала. В ней не было ничего сентиментального: могла и прикрикнуть. Да и вообще в ней была какая-то чудинка, которая мешала возводить ее на пьедестал. Однажды ей пришло в голову, что сад находится в плохом состоянии. И вот, она нас погнала под проливной дождь – в рясах, с покрывалами и четками – пропалывать цветочные грядки, да еще и стучала по стеклу, чтобы мы работали энергичнее! Тем не менее, хотя ее саму не оставляли боли, она была в ужасе, когда узнала, что у меня случаются все более частые приступы тошноты и кровотечения из носа. «Что же ты мне сразу не сказала?» – горестно воскликнула она. Ее здоровье все больше ухудшалось, но она занималась со мной логикой и была в восторге, когда меня хвалили преподаватели, готовившие меня к экзаменам в Оксфордский университет.

И вот пришло ей время умирать. Мы, молодые монахини, столпились вокруг кровати в ее комнате, чтобы попрощаться. О своей смерти она высказывалась с обычным прагматизмом. «Вам назначили новую настоятельницу, но она не появится до августа! – воскликнула она, несмотря на слабость и боль, умудряясь рассмеяться, – а я к этому времени уже помру». Когда мы стали выходить, она позвала меня. Я встала на колени возле ее ложа. «Сестра! – сказала она, – когда ты приехала, мне говорили, что с тобой будет трудно. Но я хочу, чтобы ты знала: мне никогда не было с тобой трудно. Ты хорошая девочка, сестра.Помни мои слова». Эти слова и сейчас стоят у меня в ушах. Ничего особенного, никакого там «у тебя большое будущее». Она видела перед собой смущенную, незрелую и довольно надоедливую девушку. Намного проще ей было с облегчением закрыть глаза, распрощавшись с нами, и упасть обратно на подушки. Однако, видя, что мне непросто, она сделала над собой героическое усилие, чтобы поддержать меня.

Я рассказываю эту историю в качестве примера того, как один маленький добрый поступок способен многое изменить. Наверное, она и сама о нем скоро позабыла, но я пронесла эту память через всю жизнь. В последующие тяжелые годы, когда жить было особенно тоскливо, я часто вспоминала ее слова. Да и сейчас вспоминаю, когда чувствую себя какой угодно, только нехорошей…

Поэт Уильям Вордсворт (1770–1850) писал о подобных ключевых моментах, которые надолго становятся для нас целебным источником:

 
На жизненном пути встречаются Места во времени,
Где бьёт, не иссякая, родник чистейший
Сил жизненных. Туда, устав
От чванства и лукавства
Иль от чего куда потяжелее,
Из мира пустоты и круговерти
Мы обращаемся и черпаем
Целебную подпитку.
Родник, весельем брызжущий,
Проборист. Он дарует силы… ¹
 

Всем нам под силу создавать «места во времени» для других людей. Многие из этих «мелких, невидных деяний любви и доброты», – писал Вордсворт в другом своем стихотворении, – «лучшее, что знает человек». ²

Перейдя к этому шагу, подумайте о «местах во времени» в собственной жизни: моментах, когда кто-то приложил усилия, чтобы помочь вам. Вспомните и о последствиях злых реплик, из-за которых вы переживали годами. Надо полагать, для их авторов они были «мелкими и невидными», но вас они мучили, обретя значимость, возможно, непреднамеренную. Значит, мы должны зарубить у себя на носу: импульсивные слова и дела имеют последствия, которых мы не предвидим. Если мы хотим нести добро в мир, следует применять в повседневных отношениях с окружающими то, что мы усвоили во время «внимательности»: оберегать их от своих разрушительных инстинктов и пытаться облегчить их жизнь дружелюбными поступками.

Мы не обречены на эгоистическое существование: в нас есть способность – благодаря практике и дисциплине – выработать новый образ мыслей, чувств и поведения. Всякий раз, когда нас тянет сказать пакость о родственнике, коллеге, бывшем супруге или стране, с которой мы воюем, следует спрашивать себя: «А мне понравилось бы, если бы такое сказали обо мне (или моей стране)?» Тогда поглощенность собой исчезает, и мы выходим за рамки своего «я». Если, по совету Конфуция, поступать так «денно и нощно», мы пребудем в непрестанном ekstasis– не экзотическом трансе, но стабильном бескорыстии Будды или мудреца. Скептики уверяют, что «золотое правило» «не работает». Однако создается впечатление, что они и не пытались всерьез жить по нему. Ведь это не умозрительная теория, с которой можно соглашаться или не соглашаться, а метод. Единственный же способ выяснить, работает метод или нет, это опробовать его на практике. На протяжении столетий люди убеждались, что, если вести себя в соответствии с «золотым правилом», жизнь становится намного глубже и полноценнее. Более того, они утверждали: такого состояния может достичь любойчеловек, если постарается.

Впрочем, это процесс долгий, постепенный и не всегда заметный глазу. Во-первых, давайте раз в день исполнять положительную формулировку«золотого правила»: «Поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой». Необязательно придумывать царские жесты и геройские поступки: это может быть «мелкое, невидное деяние», в котором ничего особенного нет. Скажем, почему бы не позвонить пожилому родственнику? Или не помочь жене с домашним хозяйством? Или не выслушать коллегу, который нервничает или угнетен? Ищите возможность создавать «места во времени» в жизни людей, по мере того, как внимательность возрастает, это пойдет лучше.

Во-вторых, давайте раз в день исполнять негативную формулировку«золотого правила»: «Не делай другому того, чего не хочешь, чтобы сделали тебе». Всякий раз, когда нам придет в голову едкая острота в адрес ближнего, спросим себя: «А мне понравилось бы стать предметом столь искрометного юмора?» И удержимся от колкости. Всякий раз, когда у нас это получается, мы выходим за пределы своего «я».

В-третьих, давайте хотя бы раз в день менять образ мыслей: если нас захлестывают гнев или жалость к себе, попытаемся перевести негативную энергию в доброе русло. Если нам не дает покоя негодование, сделаем усилие и подумаем о чем-то таком, за что следует быть благодарными, пусть даже мы и не ощущаем благодарность в данный конкретный момент. Если нас задела неприятная реплика, вспомним, что наш собственный гнев часто бывает вызван страданием: очень может быть, что человек, который с нами разговаривал подобным образом, тоже страдает.

Вечером, чистим ли зубы, отправляем ли гулять кошку, будем проверять: не забыли ли про эти три действия. Иногда мы будем спохватываться: ни одного не сделали! А иногда, хуже того, понимать: мы вели себя невнимательно и недобро. Если так, следует вспомнить изученное в ходе «шага третьего»: ощутить к себе сострадание, укорить себя и решить, что надо стараться лучше. После того как «три дела» войдут в привычку, можно пойти дальше: два разав день исполнить положительную формулировку и два раза– отрицательную. Затем – три раза, четыре и так далее. Легко не будет, поскольку задача состоит в том, чтобы вести себя так «денно и нощно». Однако к тому времени, как мы перейдем на этот уровень, мы уже станем мудрецами!

Шаг шестой
Основные мысли

Большая сила маленьких дел

Один незначительный добрый поступок может в будущем превратиться в великую созидательную силу.

Ваше «место во времени»

Вспоминайте о конкретных примерах незначительных дел и их последствий в вашей жизни. В результате этого простого упражнения вы научитесь видеть причинно-следственные связи, определять ваше «место во времени» и управлять отношениями с другими.

Бесконтрольный импульс

Импульсивные слова и дела имеют непредвиденные последствия.

Действенный путь к жизненной мудрости

Этот путь заключается в осознанном следовании золотому правилу. Хотя бы раз в день исполняйте положительную формулировку золотого правила, его отрицательную формулировку и меняйте образ мыслей.

Шаг седьмой
Узнать больше

Много лет назад меня поразило одно примечание в книге. Оно гласило, что историк религии должен постигнуть «науку сострадания». Речь шла не о науке вроде физики и химии, но о методе обретения «знания» ( лат.scientia): исследователь с сопереживанием погружается в интересующий его исторический период. Религиозные обычаи прошлого могут подчас казаться странными, однако историк должен отказаться от своих постпросвещенческих концепций, да и вообще вынести за скобки свое современное «я», и всей душой погрузиться в мир, глубоко отличный от нашего. Историк религии не должен «подставлять вместо оригинала собственные штампы», объяснял автор: необходимо «расширить горизонты, освободить место для другого». Следует обращаться с вопросами к исследуемому материалу, доколе понимание не дойдет до такого уровня, когда ученый «почти изнутри почувствует, что имелось в виду». Следует сжиться, сродниться с этим материалом. ¹

Фраза «освободить место для другого» запала мне в душу. Я попыталась применить ее к своим занятиям и сразу поняла, что она меняет мои представления о религии. Доселе я проецировала свои современные представления на духовные системы прошлого и, естественно, сплошь и рядом находила их абсурдными. Попытавшись сознательно и сочувственно «расширить горизонты», я стала видеть, что они далеко не бессмысленны. ²Когда этот подход вошел в привычку – я практиковала его у письменного стола по несколько часов в день, – я заметила, сколь редко мы «освобождаем место для другого» в социальных взаимоотношениях, и сколь часто люди проецируют свой опыт и взгляды на своих знакомых и на события, отпуская обидные, высокомерные и неточные замечания по адресу как отдельных людей, так и целых культур. А если расспросить, выясняется, что их знания об обсуждаемом предмете можно уместить на маленькой почтовой открытке! Западное общество глубоко пронизано спесью. Включим радио или телевизор: сплошные ток-шоу, теледебаты и звонки в студию, причем людей просят высказать мнение по самым разным вопросам. Разумеется, свобода слова драгоценна, но всегда ли мы знаем, о чем говорим?

Колоссальный научный прогресс заставляет думать, что границы невежества отодвигаются все дальше и дальше, и вскоре будет разгадана последняя тайна мироздания. По самой своей природе наука прогрессивна: она постоянно осваивает новые территории, а после того как любая теория опровергнута и превзойдена, она представляет лишь музейный интерес. Знание, которое мы обретаем в гуманитарной области и искусстве, имеет иной характер. Здесь мы все время возвращаемся к одним и тем же вопросам: «Что есть счастье? Что есть истина? Как жить, если всем нам предстоит умереть?» И редко получаем окончательный ответ по той причине, что на эти вечные вопросы невозможнодать ответ раз и навсегда. Каждому поколению приходится начинать заново и искать решения, которые имеют смысл лично для него. Нынешние философы обсуждают вопросы, над которыми ломал голову еще Платон.

Поиск знания – вещь увлекательная, а наука, медицина и технология радикально улучшили жизнь миллионов людей. Однако слишком многого мы еще не знаем. Мне кажется, религии особенно хорошо удается задавать вопросы и поддерживать в нас состояние трепета и изумления, а хуже всего удаются попытки дать окончательные и догматические ответы. Мы никогда не постигнем трансцендентность, которую именуем Богом, Нирваной, Брахманом или Дао именно потому, что эта реальность трансцендентна. Она лежит вне досягаемости наших чувств. Ее нельзя «математически» доказать. Соответственно, излишняя уверенность, догматизм и высокомерное отношение к чужим мнениям в таких вопросах неуместны. Если мы говорим, что точно знаем, что есть «Бог», вполне может быть, что мы говорим об идоле – божке, которого создали по своему образу и подобию.

Понимание ограниченности нашего знания занимает почтенное место в западной интеллектуальной традиции, у истоков которой во многом стоял Сократ (около 469–399 до н. э.). Сократ был убежден, что мудрость состоит не в накоплении информации, а быстрые и окончательные выводы к ней и вовсе не ведут. До самой своей смерти он считал, что есть лишь одна причина, по которой его можно считать мудрым: он знал, что ничего не знает. Подвергшись нападкам видного афинского политика, он сказал себе:

Этого-то человека я мудрее, потому что мы с ним, пожалуй, оба ничего дельного и путного не знаем, но он, не зная, воображает, будто что-то знает, а я если уж не знаю, то и не воображаю. На такую-то малость, думается мне, я буду мудрее, чем он, раз я коли ничего не знаю, то и не воображаю, будто знаю. ³

Люди, приходившие к Сократу, обычно полагали, что знают, о чем говорят. Однако через полчаса его неустанных расспросов выясняли, что и понятия не имеют о таких базовых вещах, как, скажем, справедливость или мужество. Они по-детски изумлялись: интеллектуальный и нравственный фундамент их жизни был поколеблен, возникало пугающее, головокружительное сомнение ( апория). Сократ считал, что именно в этот момент человек становится философом («любомудром»): человек осознавал, что ему не хватает глубины понимания, но отныне он хочет стремиться к ней как любящий стремится к любимой.

Диалог приводил собеседников не к уверенности, а к неожиданному осознанию глубины человеческого незнания. Сколь бы тщательно, логично и разумно Сократ и его друзья ни вникали в какую-либо тему, что-то всегда ускользало от них. Впрочем, многие обнаруживали, что первоначальный шок «апории» приводил к ekstasis: они выходили за пределы своего прежнего «я». Платон (около 427–347 до н. э.), самый знаменитый из учеников Сократа, использовал образ элевсинских мистерий для описания момента, когда ум, дойдя до границ познаваемого, сталкивается с трансцендентным:

Лишь с огромным трудом, путем взаимной проверки – имени определением, видимых образов – ощущениями, да к тому же, если это совершается в форме доброжелательного исследования, с помощью беззлобных вопросов и ответов, может просиять разум и родиться понимание каждого предмета в той степени, в какой это доступно для человека. ⁴

У мудрецов Индии это понимание было результатом долгих жизненных усилий. Платон объяснял:

Это не может быть выражено в словах, как остальные науки; только если кто постоянно занимается этим делом и слил с ним всю свою жизнь, у него внезапно, как свет, засиявший от искры огня, возникает в душе это сознание и само себя там питает… ⁵

Сократ называл себя оводом, который досаждает людям, подвергая сомнению все их представления, особенно те, в которых они были наиболее уверены, – после чего они как бы выходили из спячки. ⁶Человек говорил с Сократом, но для него это был еще и диалог с самим собой. Свои, казалось бы, твердые, убеждения он подвергал тщательному анализу, после чего в результате безжалостной логики Сократовых вопросов отказывался от них. Сократический диалог начинали, чтобы измениться; целью этого занятия было создать новое, более подлинное, «я». Осознав, что некоторые из самых глубоких их убеждений строятся на ложной основе, ученики Сократа могли отныне жить жизнью философов. А если люди не желали подвергать сомнению свои фундаментальные верования, жизнь оказывалась поверхностной: «Без исследования и жизнь не в жизнь для человека». ⁷

Китайский философ и мистик Чжуан-цзы (около 370–311 до н. э.), один из великих мудрецов «осевого времени», считал, что лишь одна вещь заслуживает быть сказанной: вопрос, который погружает слушателей в сомнение и нуминозную неясность. Чжуан-цзы был даосом. Свою жизнь он хотел сообразовать с Путем ( Дао), под которым имел в виду мириады форм и узоров, которые делают природу тем, что она есть. Однако природа находится в непрестанном изменении, а мы вечно противимся естественному ходу вещей, пытаясь как бы «заморозить» свои представления и свой опыт, возвести их в абсолют. Вследствие эгоизма мы отождествляемся с одним мнением, а не с другим, становимся сварливыми и недобрыми, полагаем, что на нас возложен долг изменять других в соответствии с собой.

Конфуциан, которые пытались убедить китайских правителей следовать более сострадательной политике, Чжуан-цзы считал суетливыми и назойливыми. Однако он придумал серию историй про Конфуция и его учеников, в которых вложил в уста Конфуцию собственные идеи. Вот одна из них, где участвует Янь Юань, лучший из учеников Конфуция.

– [Я], Хой, продвинулся вперед.

– Что это значит? – спросил Конфуций.

– [Я], Хой, забыл о милосердии и справедливости.

– Хорошо, [но это] еще не все.

На другой день Янь Юань снова увиделся с Конфуцием и сказал:

– [Я], Хой, продвинулся вперед.

– Что это значит? – спросил Конфуций.

– [Я], Хой, забыл о церемониях и о музыке.

– Хорошо, [но это] еще не все.

На следующий день Янь Юань снова увиделся с Конфуцием и сказал:

– [Я], Хой, продвинулся вперед.

– Что это значит? – спросил Конфуций.

[Я], Хой, сижу и забываю [о себе самом].

– Что это значит, «сижу и забываю [о себе самом]»? – изменившись в лице, спросил Конфуций.

– Тело уходит, органы чувств отступают. Покинув тело и знания, [я] уподобляюсь всеохватывающему. Вот что означает «сижу и забываю [о себе самом]».

– Уподобился [всеохватывающему] – значит, освободился от страстей; изменился – значит, освободился от постоянного. Ты воистину стал мудрым! Дозволь [мне], Цю, следовать за тобой. ⁸

Здесь Конфуций признает, что ученик превзошел его.

Когда мы догматически в чем-то убеждены, когда держимся за симпатии и антипатии, полагая их существенными для своего «я», мы отчуждаем себя от «великой трансформации» Пути, поскольку на самом деле находимся в непрестанном изменении, из одного состояния переходим в другое. Непросветленный человек, объяснял Чжуан-цзы, подобен лягушке из обмелевшего колодца, которая принимала небольшую лужу на дне за целое, но, узнав о необозримости океана, «испугалась и задрожала, как потерянная». ⁹Если мы твердо намерены оставаться в нынешней системе координат, наше понимание будет узким и стесненным. Мудрец же, который отрешился от себя, обретает «Великое Познание», широкое и неспешное. ¹⁰Для этого необходимо «сидеть и забывать» одну вещь за другой, доколе, наконец, не забудешь о себе самом. Тогда сердце освобождается от суетливого самомнения и, в отсутствие искажающего эгоизма, отражает вещи и людей подобно зеркалу. ¹¹Эта «пустота» естественным образом приводит к сопереживанию. По словам Чжуан-цзы, у совершенного человека нет «я». ¹²Расставшись с мыслью о собственной уникальности, он рассматривает всех людей как «я»: люди плачут, и он плачет, поскольку всех считает своим существом. ¹³Чжуан-цзы был отшельником и подчас высказывал взгляды в крайней форме, чтобы через шок донести до слушателей свежее восприятие. Однако он, подобно Сократу, подчеркивал необходимость отрешаться от своего спесивого «я». Его искусство забывания чем-то напоминает «науку сострадания», о которой мы говорили выше, с ее призывом избавить сознание от культурных предубеждений и «освободить место для другого». Если наши представления об окружающих неизменно окрашены нашими предрассудками, мнениями, нуждами и желаниями, мы не сможем ни понимать их, ни подлинно уважать.

Ныне расписаться в своем незнании уже не выглядит обскурантизмом. Многие из устоявшихся представлений приказали долго жить, поэтому можно смело «забывать» старые подходы, чтобы давать дорогу новому. В начале ХХ века физики полагали, что в ньютоновской системе осталось лишь несколько нерешенных задач, что еще чуть-чуть – и человечество узнает о мире всё. Однако спустя всего лишь двадцать лет квантовая механика похоронила старые стереотипы и показала нам мир, полный неопределенного и непредсказуемого. Американский физик Перси Бриджман (1882–1961) писал:

Может оказаться, что понять структуру природы вообще не под силу нашему сознанию… Контуры мироздания расплываются и становятся менее ясными… Мы стоим перед чем-то подлинно невыразимым. Мы достигли границы великих пионеров науки, а именно, представления, что живем в мире, который приятно постижим нашему уму. ¹⁴

Тем не менее, физиков не смущают размышления о непознаваемом. Космолог Пол Дэвис делится радостью, которую он испытывает, погружаясь в вопросы, на которые нет ответов:

Почему мы возникли 13,7 миллиардов лет назад при «большом взрыве»? Почему законы электромагнетизма и гравитации именно такие, какие есть? Откуда они вообще взялись? Что мы здесь делаем?… Это поистине поразительно. ¹⁵

Как говаривал философ Карл Поппер (1902–1994), «мы не знаем ничего». По его мнению, это важнейшая из философских истин. ¹⁶Недостаток знания отнюдь не вгонял его в депрессию. Более того, он наслаждался им: «Один из многих великих источников счастья – хоть мимолетно лицезреть одну из новых граней невероятного мира, в котором мы живем, и нашей невероятной роли в нем». ¹⁷Альберт Эйнштейн (1879–1955) ощущал мистический восторг, размышляя о вселенной:

Знать, что существует скрытая реальность, которая открывается нам как высшая мудрость и самая сияющая красота, – хотя постигнуть ее мы можем лишь в самых примитивных формах, – это знание и это чувство составляют средоточие всякой подлинной религиозности. В этом и только в этом смысле я принадлежу к числу религиозных людей. ¹⁸

Он был убежден: «Человек, которому чуждо это ощущение… все равно, что мертвый». ¹⁹Думаю, Альберт Швейцер согласился бы с ним. Оглядываясь на свою жизнь, он отметил, что всегда понимал: «Мир представляет собой непостижимую тайну». ²⁰

Одно из самых замечательных религиозных прозрений состоит в том, что глубинная сущность каждого человека непостижима и трансцендентна. Именно в этой глубине мы обретаем Нирвану, Брахмана и то, что немецкий протестантский теолог Пауль Тиллих (1886–1965) называл Основой Бытия. Мы обретаем Царство Небесное внутри нас и понимаем, что Аллах ближе к нам, чем наша сонная артерия.О том, какое диво есть человек, много говорили гуманисты Возрождения. Эти размышления замечательно отражает Шекспир (1564–1616), вкладывая в уста Гамлета слова:

Какое чудо природы человек! Как благородно рассуждает! С какими безграничными способностями! Как точен и поразителен по складу и движеньям! Поступками как близок к ангелам! Почти равен Богу – разуменьем! Краса вселенной! Венец всего живущего! ²¹

Хотя человек есть «квинтэссенция праха», тварь умирающая и во многом трагическая, он – удивительное чудо, ²²а потому заслуживает глубочайшего уважения.

Индусы признают это, приветствуя друг друга поклоном со сложенными руками. Так они почитают священную тайну, с которой сталкиваются. Между тем большинству из нас недостает уважения к другим в повседневной жизни. Сплошь и рядом мы строим из себя всезнаек: все мы понимаем про другие народы, другие культуры, людей далеких и близких, хотя наши взгляды постоянно окрашены нашими собственными нуждами и желаниями, страхами и амбициями. В связи с этим вспоминается другое место из «Гамлета». Принц создает суматоху при датском дворе, и король посылает двух его старых друзей, Розенкранца и Гильденстерна, шпионить за ним. Гамлет очень быстро смекает, в чем дело. Однажды вечером он дает Гильденстерну флейту и предлагает сыграть на ней. «Принц, я не умею», – возражает тот. «Это так же просто, как лгать», – колко отвечает Гамлет и объясняет: всего-то и нужно, что перебирать отверстия пальцами и вдувать ртом воздух. Гильденстерн протестует, что не умеет это делать. Тогда Гамлет горько замечает: