Текст книги "Под счастливой звездой. Записки русского предпринимателя. 1875-1930"

Автор книги: Иван Кулаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Русская экономическая политика в Маньчжурии и на русском Дальнем Востоке после Русско-японской войны

После Русско-японской войны, закончившейся неожиданным для России финалом, в правительственных кругах появилась тенденция бить отбой от Маньчжурии, не считаясь с потерей сотен миллионов русских денег, затраченных на постройку дороги и городов. При такой политике правительства мы, частные предприниматели, оказались в ролях козлов отпущения. Правительство своими намерениями как бы заявляло, что нам нужно «играть назад»: бросать все наши предприятия в Маньчжурии и заняться развитием промышленности на Дальнем Востоке. Но что было делать там русским мукомолам, в частности нашей владивостокской мельнице, перерабатывавшей в год до 3 миллионов пудов пшеницы, если наше отделение в Никольск-Уссурийске с трудом закупало сто вагонов местной пшеницы да прочим мельницам удавалось приобрести не более двухсот вагонов, а остальные миллионы пудов перерабатываемой на мельницах пшеницы ввозились из Маньчжурии и кормили весь край.

Когда в Харбине остановился ненадолго, на обратном пути с Дальнего Востока в Петербург, бывший томский губернатор Н.Л. Гондатти, который должен был быть назначен приамурским генерал-губернатором, руководители «Русского мукомольного товарищества» предложили ему посетить и осмотреть принадлежавшие товариществу мельницы. В предприятии этом, кроме штата, сплошь состоявшего из русских служащих, были заняты еще 100 человек русских рабочих. Мы пытались доказать будущему начальнику Приморского края, мнение которого должно было иметь решающее значение в Петербурге, что у правительства не имеется никаких достаточных оснований для немилости в отношении русского производства в Маньчжурии. Обычно заграничные предприятия, находящиеся в аналогичных с нашими условиях, пользуются поддержкой своего государства, и меньше всего им надо ждать препятствий с его стороны. Гондатти сделал вид, что он вполне разделяет наши мнения, и сказал, что не забудет, где нужно, об этом напомнить, но в действительности вышло не так.

В те годы место премьер-министра занимал П.А. Столыпин, который, не зная местных условий того или иного края, всегда опирался, правильно или неправильно, в своих решениях на мнения близко стоящих к нему людей. Гондатти, вернувшись в Петербург, примкнул к господствовавшему там мнению и выявил себя большим противником утверждения русского влияния в Маньчжурии. Заняв потом пост генерал-губернатора, он настаивал на необходимости или по меньшей мере желательности постройки крупных мельниц и других предприятий в Приморской области и, через посредство своего специального чиновника по особым поручениям в Петербурге, N.N., добивался введения пошлин на ввозимую в Приморье муку и некоторые другие съестные припасы. В продолжение двух лет представлял он в Министерство финансов и торговли доклады по данному вопросу, но, вероятно, в министерстве его предложения не встречали особого сочувствия.

Однажды я приехал, в 4 часа дня, из Москвы в Петербург, а в 6 часов был вызван к телефону одним из членов правления Китайско-Восточной железной дороги, который сказал мне:

– Сегодня в восемь часов вечера, после доклада N.N., состоится решающее заседание членов Государственного совета и Государственной думы по вопросу об обложении пошлиной вывозимых из пределов Маньчжурии в Россию муки и других продуктов. Вы в данном вопросе заинтересованы более чем кто-либо другой, и поэтому ваше присутствие на заседании крайне желательно.

Я заверил говорившего, что непременно постараюсь попасть на заседание. Когда я вошел в зал, собрание было уже в сборе. Заседание открыл член Государственного совета Денисов. На мою просьбу разрешить мне присутствовать на данном заседании Денисов ответил:

– Пожалуйста, пожалуйста! Мы охотно выслушаем ваше мнение по затронутому вопросу.

Всего присутствовало на заседании 24 человека: 8 членов Государственного совета, 8 членов Государственной думы и 8 чиновников разных ведомств. На долгое время занял внимание присутствовавших объемистый доклад N.N., весь состоявший из цитат, как классное сочинение ученика, не имеющего собственного мнения: «Такой-то генерал говорил следующее… Такой-то ученый профессор высказывался так-то…» В заключение он произнес речь приблизительно такого содержания: «Ведь прежде мельниц в Маньчжурии не было, следовательно, и маньчжурской муки не существовало, а между тем население Приморья ело хлеб, приготовленный из муки-крупчатки. Значит, была не только мука, но были и мельницы».

Короче говоря, если послушать господина N.N., то в Приморском крае все имелось в изобилии.

Если присутствовавшие на заседании члены Государственной думы, в большинстве учителя из Приморья, слабо разбирались в экономике края, то остальная публика имела уж совсем смутное представление о Приморье. После окончания меркуловского доклада председатель обратился к членам собрания с предложением высказаться по вопросам, затронутым в докладе. Собрание ответило полнейшим молчанием, никто не взял слова. Молчание продолжалось довольно долго. Наконец я попросил разрешения у председателя сказать несколько слов; мне разрешили.

– Естественно, – сказал я, – что господин N.N., в своих суждениях о положении края, опирается на мнения таких-то и таких-то генералов и профессоров, взятые им со страниц всевозможных периодических изданий. Это потому, что он сам в данном вопросе не компетентен. В самом деле, как требовать от человека знания местных условий, если сразу после окончания гимназии во Владивостоке он уехал получать высшее образование в Петербург, а с университетской скамьи попал в чиновники особых поручений к генерал-губернатору Гондатти, с местом жительства в Петербурге. Не зная истинного положения вещей, можно с легким сердцем жонглировать мнениями других лиц. Но я проработал в крае пятнадцать лет, мне хорошо знакома экономика края и вопросы продовольствия. Основывая коммерческое предприятие, руководствуешься не только настоящим, но заглядываешь и в будущее. Рассчитывая на увеличение посевов пшеницы в Приморье, я построил мельницу и крупорушку в Никольск-Уссурийске. Увы, ожидания мои не исполнились, и все оборудование пришлось продать. Правда, позднее «Русское мукомольное товарищество» выстроило большую мельницу во Владивостоке, но не надо закрывать глаза на тот факт, что мельница перерабатывала пшеницу, получаемую из Маньчжурии и Западной Сибири, а в годы недородов – австралийскую, прибывавшую во Владивостокский порт. Ввоз зерна в Приморье – явление не последних лет, как неправильно указал господин N.N. И в прошлые годы для продовольствия войск ввозили рожь и перемалывали ее в Никольск-Уссурийске, на мельнице Ликкольда. То же надо сказать об овсе для корма лошадей в армии, который подвозился из Одессы. Овес, правда, родился в Уссурийском крае, но лошадям его не давали, потому что лошади от уссурийского овса пьянели, превращаясь словно в зачумленных. Обращаюсь теперь к экономической стороне вопроса, – продолжал я. – Если послушать господина N.N., то выходит, что развитию хлебопашества в крае мешает ввоз дешевой маньчжурской пшеницы. Полно, так ли это? В Маньчжурии пшеницу не даром дают. Даже теперь в урожайные годы за пуд зерна надо заплатить пятьдесят – семьдесят копеек. Прибавив сюда пять копеек на россыпь и тридцать пять копеек за провоз пуда зерна до Владивостока, получим, что во Владивостоке пуд маньчжурской пшеницы обходится в один рубль. Это паритетная цена Лондона. Предположив, что природные условия Уссурийского края благоприятствуют развитию сельского хозяйства, о какой конкуренции со стороны маньчжурской пшеницы можно говорить? Мельницы предпочтут переплачивать десять копеек на пуд местного зерна вместо того, чтобы затрачивать крупный капитал на покупку полугодового запаса зерна и нести дополнительные расходы по его перевозке. Я отвечаю на вопрос господина N.N.: какой хлеб ело до сих пор все Приморье? Хлеб-крупчатку из американской пшеницы. Теперь я спрашиваю вас, здесь присутствующих: следует ли облагать пошлиной ввозимые в Приморье съестные припасы?

Указанные мной факты подтвердил выступивший после меня товарищ председателя, военный генерал, фамилию которого я, к сожалению, забыл. Он сказал, что со своей стороны может подтвердить факт ввоза ржи и овса из Одессы в Приморье в течение четырех лет, пока он занимал пост коменданта крепости города Владивостока. Председатель поставил вопрос на баллотировку, предложив лицам, не согласным с введением ввозных пошлин, поднять руки. Вверх протянулись руки всех присутствовавших, за исключением четырех, принадлежавших представителям Западной Сибири.

С Николаем Львовичем Гондатти у меня произошло однажды объяснение при следующих обстоятельствах. По приезде в Читу я узнал, что с попутным мне экспрессом в Харбин едет вновь назначенный генерал-губернатор Приморья Гондатти. Ночью я занял место в том же поезде, а утром, когда подъезжали к Маньчжурии, посетил его в служебном вагоне и поздравил с высоким назначением. Почти с первых же слов разговор перешел на интересовавшую меня тему о взглядах правительства на расширение русского влияния в Маньчжурии.

– Видите ли, – говорил Н.Л. Гондатти, – Петр Аркадьевич Столыпин прав. Не промышленность Маньчжурии, а именно промышленность Приморского края следует развивать…

– А что вы посоветуете предпринять промышленникам? – спросил я. – Отказаться от годами созданного материального положения, махнуть рукой на затраченные миллионы рублей, распрощаться с перспективами на будущее и создавать промышленность в малонаселенном Уссурийском крае? Там ни сейчас, ни в ближайшем будущем не найти достаточного количества зерна для бесперебойной работы мельниц. Вообще должен признаться, что наше положение, положение русских промышленников, еще более осложняется вследствие неопределенной политики правительства. Каждое лицо, стоящее у власти, руководя курсом государственных дел, считается со своими личными убеждениями и мнениями. Сегодня нас ведут в одном направлении, а завтра, быть может, поведут в прямо противоположном.

Последнее замечание задело Гондатти за живое, и он отвечал с некоторым возбуждением:

– Что же, вас тащили силой в Маньчжурию?

– Пожалуй что и силой. Два года тому назад премьер-министр Витте, стремясь к укреплению и развитию русских дел в Маньчжурии, усиленно предлагал мне основать в городе Дальнем завод для переработки масленичных бобов, с суточной производительностью в десять тысяч пудов. Для постройки он обещал совершенно бесплатно участок земли. Значит, действительно «тащили».

Похищение меня бандитами

Я считаю себя почти коренным жителем Харбина, потому что начиная с боксерского восстания 1900 года вплоть до 1925 года, то есть четверть века, я прожил в Харбине, вложив и свою небольшую долю участия в дело стройки и развития города, получившего в последнее время эпитет Великого. В Харбине, с которым мы настолько сжились, что считали его родным городом, получили свое первоначальное образование мои сыновья: они учились в коммерческом училище, славившемся постановкой учебного дела. Детей у нас с женой росло пятеро: четверо сыновей и дочь. Зимой мы жили в городе, а летом уезжали на дачу или в Забайкалье, на курорт Дарасун, или на станцию Эрцендзяньцзы, в двух часах езды поездом от Харбина. Живописная гористая местность, лес, небольшие горные речки, прекрасный климат и близость к городу делали Эрцендзяньцзы весьма популярным курортом.

Но в 1925 году, с большой неохотой, нам пришлось покинуть Харбин и переселиться на жительство в Тяньцзинь.

Начиная с 1925 года, вследствие ставшего обычным явлением людоворовства, проходившего всегда безнаказанно, жизнь для состоятельных людей в Харбине стала невозможной. Первый удачный для людоворов дебют был с похищением богатого сибирского пушнинника, енисейца Тонконогова. Преступники, продержав его несколько дней в подземелье и угрожая смертью, выпустили Тонконогова на свободу после получения выкупа в размере 250 тысяч иен и обещания не делать никаких попыток преследования его похитителей. Хотя и сам Тонконогов, и его жена прекрасно знали инициаторов похищения, но, из страха за свою жизнь, они не смели жаловаться, да, по правде сказать, и некому было жаловаться.

Недели через две после этого происшествия возникла компания, состоявшая из зажиточных спекулянтов, с целью похитить меня. Они пригласили нескольких подходящих для такого дела людей, гарантировав им полную безнаказанность. Эта публика, уверенная в своей безопасности, в специально нанятом для них на этот случай новом закрытом автомобиле марки «Кадиллак», с латышом-шофером за рулем, выявив большое нахальство и смелость, отправилась на охоту за мной – в 9 часов утра, в центр густозаселенного пригорода Харбина! Проживая летом на даче в Эрцендзяньцзы, я каждую пятницу приезжал на поезде в Старый Харбин, а оттуда, воспользовавшись тем или иным способом передвижения, направлялся в пригород Харбина, Модягоу, где находился принадлежавший мне парфюмерно-мыловаренный завод. Осмотрев завод, я продолжал путь в Харбин, к конечному пункту поездки, конторе наших мукомольных предприятий. Зная мой маршрут, бандиты и караулили меня в определенном пункте.

Когда в несчастный для меня день я слез, как обычно, с поезда в Старом Харбине, эти молодцы поспешно предложили свои услуги довезти меня на их автомобиле до завода; я бы, вероятно, воспользовался их любезностью, но в этот момент судьба еще пощадила меня. Компания знакомых, с которыми я возвращался с дачи, уговорила меня поехать с ней в одном из автобусов, курсировавших между Старым и Новым Харбином. Из автобуса я вышел против гимназии имени Д.Л. Хорват, сел на русского извозчика и повернул от Старохарбинского шоссе в направлении на завод. Не проехали мы и 200 саженей, как нас нагнал автомобиль, на подножке которого стоял человек. Когда автомобиль поравнялся с извозчиком, человек соскочил с подножки, но, видимо не рассчитав скорости машины, перевернувшись несколько раз колесом, упал на землю. Целью этого человека было схватить меня за руки сзади, чтобы помешать мне соскочить с экипажа и поднять тревогу, пока подоспеют остальные сообщники. Я, ничего не подозревая, увидев падающего человека, подумал: «Какое несчастье – бедняга, наверное, убился!» – и, с мыслью помочь ему, остановил своего извозчика. Между тем упавший вскочил на ноги и бросился ко мне, вытирая на ходу попавшую в глаза пыль. В следующий момент автомобиль проскочил вперед и преградил путь моему экипажу. Выскочившие из машины бандиты схватили меня за руки, сняли с пролетки и предложили, не сопротивляясь, пересесть в их автомобиль.

Тогда только происшедшее стало мне ясно. Я заволновался и энергично протестовал против их предложения. Похитители применили насилие. Закричав «Караул!», я начал изо всех сил сопротивляться бандитам, пытавшимся втолкнуть меня в автомобиль. Борьба затянулась, я все время кричал и звал на помощь, и тогда четвертый из нападавших, ожидавший в машине, закричал: «Чего вы возитесь? Ударьте его в бок!» Человек, первым спрыгнувший с подножки автомобиля и несколько минут назад своим падением вызвавший мое сочувствие, плотный грузин небольшого роста, но широкий в плечах, нанес мне такой сильный удар в бок, что сломал ребро. Боль не прекратила, однако, моего сопротивления. Но бандитам нужно было во что бы то ни стало заставить меня войти в автомобиль, и двое из них, схватив меня за горло, начали душить. Тогда я вынужден был сдаться и сел в автомобиль. На месте осталась шляпа с моими инициалами, упавшая с меня во время борьбы, а поднятый мной крик привлек внимание жителей, так как дело происходило в жилом месте, среди огородных усадеб. На улице собралась толпа, больше всего женщин и ребятишек. Но помочь мне никто не смог, так как бандиты в это время уже успели привести свое намерение в исполнение.

На мое счастье, среди очевидцев похищения оказался шофер, узнавший латыша, управлявшего автомобилем похитителей, и машину, несмотря на то что номер на ней был искусно замазан. Этот свидетель происшедшего, захватив в качестве вещественного доказательства мою шляпу, доехал на моем извозчике до первой полицейской будки и известил о случившемся полицейское управление и все городские полицейские участки. Оттуда о происшествии, для сведения, было сообщено во все полицейские будки и сыскное отделение.

А в это время похитители, надев на меня впопыхах вместо темных очков очки с белыми стеклами, кружили по улицам, стремясь запутать след. Правда, промах с очками был скоро замечен, и место очков занял платок, который, однако, не лишил меня совершенно возможности видеть, куда меня везли. Вначале мы поехали в Старый Харбин, а оттуда на Интендантский разъезд. С разъезда попали, мимо завода Бородина, на Офицерскую улицу. Пропустив два квартала по Артиллерийской улице, считая от Диагональной, автомобиль свернул налево, на вторую улицу, и остановился около небольшого домика, второго от угла Артиллерийской, как мне удалось заметить. «Не пытайтесь кричать, – предупредил меня один из бандитов. – Помните, господин Кулаев, что застрелить вас для нас не составит никакого труда, если вы поднимете тревогу. Все равно нам тогда пропадать: убьем вас и убежим».

Угроза эта имела вполне реальные основания. В случае тревоги преступникам спасения ждать было неоткуда. Рядом находилось здание советского консульства, перед которым в очереди стояли человек пятьдесят, добивавшихся получения советского паспорта, без которого русских не принимали на службу на Китайско-Восточной железной дороге. Эти люди, при первой тревоге, переловили бы всех участников похищения. У крыльца дома нас, как хороших знакомых, с целью отвлечь внимание публики, встречали двое грузин; как потом оказалось, один из них был хозяином этого домика.

Остановка в оживленном месте имела для бандитов свои преимущества, потому что среди толпы народа и подъезжавших к консульству автомобилей наша машина не выделялась ничем особенным. Другая картина получилась бы, если бы меня привезли на какую-нибудь глухую улицу пригорода, где сразу обратили бы внимание на отличный автомобиль. Вероятно, все же бандиты предполагали перевезти меня ночью в более укромное место.

Прямо с улицы мы попали в маленькую комнату, род прихожей, где стояли кровать и один стул. Окно на улицу было забито войлоком и досками. За плохонькой, тоненькой дощатой перегородкой находилась вторая комната, в которой расположились хозяева и четверо остальных бандитов. При входе в первую комнату мне предложили сесть. Я предпочел лечь на находившуюся в комнате кровать. День похищения пришелся на 8 августа, самое жаркое время в Харбине. В теле чувствовалась усталость и от жары, и от перенесенной борьбы, но боязни я не испытывал, может быть, оттого, что я не представлял себе отчетливо в этот момент возможных последствий всей этой истории. Отказавшись от любезно предложенных мне закусок, вина и пива, я попросил стакан воды. Пока я лежал на кровати, около меня все время дежурили один или два «телохранителя».

Через час мне предложили написать письмо управляющему моей конторой, с просьбой «не беспокоиться о моем отсутствии, так как я задержался по делу у своих хороших знакомых; в контору предполагаю заглянуть часов в 8 вечера, а ночевать останусь в Харбине, о чем прошу сообщить жене, чтобы она не тревожилась». Одновременно мне предложили распорядиться выдать без задержки подателю письма названную им сумму денег. Не обращая внимания на угрозы, я в самой категорической форме отказался написать письмо подобного содержания.

Тем временем поднятая на ноги полиция и сыскное отделение, пораженные необычайной дерзостью увоза человека среди белого дня, энергично взялись за розыски, задержав в первую очередь шофера-латыша. Шофер должен был сознаться, что он возил группу неизвестных лиц, по виду коммерсантов, и точно назвал номер дома и улицу, где он их высадил. Прежде чем в дом нагрянула полиция, сыскное отделение, в стремлении хотя бы отчасти оправдать свое существование как органа безопасности граждан, поспешило отправить к злополучному дому двух надзирателей. Надзиратели, не захватив агентов из отделения и не предупредив стоявших на каждом углу полицейских, постарались известить бандитов о провале их дела. Я слышал, как в соседнюю комнату, где сидели участники моего похищения, с заднего крыльца, выходившего во двор, вбежал мальчишка и закричал: «Сюда идут полицейские!» Послышался шум отодвигаемых стульев и встревоженные голоса покидавших комнату бандитов. Через несколько минут зазвучали выстрелы.

Я вышел из-за перегородки в комнату, находившуюся рядом. Там сидел понурив голову грузин – хозяин дома, за столом, уставленным закусками, пивом и водкой. Я не мог удержаться и сердито сказал: «Что за нахальство – среди белого дня, на виду у всех, осмелиться похитить человека!» Грузин ничего не ответил. Минут через пять ввалились в комнату два блюстителя порядка. Несмотря на мое нежелание ехать, из-за сильной боли в боку и перенесенных волнений, надзиратели настояли на немедленной поездке моей в сыскное отделение для дачи показаний. Это было сделано, вероятно, с намерением повлиять на характер моих показаний, воспользовавшись моей усталостью. Пришлось выйти. Домик окружала публика, привлеченная стрельбой. Прибывшие в сыскное отделение представители полиции заметили допрашивавшим меня надзирателям, что им непонятно, почему при поимке преступников никто не обратился за содействием в полицию, откуда к месту облавы люди могли прибыть на автомобиле ровно через пять минут. Да, наконец, в распоряжении надзирателей находилось достаточное число чинов сыскного отделения. Отвечать было нечего, и вопросы постарались замять.

Когда раздались первые выстрелы, публика, дежурившая у консульства, бросилась преследовать убегавших в сторону железнодорожного полотна бандитов с криками: «Лови, держи!» Китайский солдат, стоявший на посту, ранил в руку выстрелом из винтовки главаря шайки. Истекая кровью, с раздробленной рукой, он был пойман, не успев уйти далеко.

Перед судом потом предстали трое бандитов: главарь шайки, которому прострелили руку, шофер-латыш и владелец дома, куда меня поместили после похищения. Четвертый из участников похищения, тот самый, который сломал мне ребро, хотя и был вызван в суд, сумел избежать заслуженного наказания. Во время нападения на меня он носил черную лохматую бороду, а на суд явился чисто выбритым и, стараясь отвлечь от себя подозрение, умышленно сел напротив меня, чтобы подчеркнуть свою полную непричастность к делу. Происшедшая в наружности его перемена не смогла, однако, обмануть моей наблюдательности. Я сразу узнал его, но надзиратели сыскного отделения в один голос стали утверждать, что я введен в заблуждение кажущимся сходством, что действительный участник нападения бежал в Мукден и они приложат все усилия, чтобы задержать его. Дело происходило в китайском суде, причем процедура судопроизводства сильно усложнялась необходимостью прибегать к услугам драгоманов, переводивших на китайский язык слова русских участников процесса. Опровергать показания надзирателей, таким образом, не имело смысла.

Замечу, между прочим, что лицо, о котором идет речь, вызывалось на допрос потому, что кто-то из свидетелей видел, как в его квартире переодевались участники моего похищения.

Китайский суд отнесся к делу очень серьезно, присудив каждого из представших перед судом бандитов к десяти годам каторжной тюрьмы. Трое остальных бандитов избегли наказания исключительно благодаря подозрительной доброте русских чинов сыскного отделения.