Текст книги "Замурованные: Хроники Кремлевского централа"

Автор книги: Иван Миронов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

– А дальше?

– А дальше. – Жура разочарованно отхлебывает остывший чай. – Дальше по Атлантике. Три года назад приняли прибалтов с четырьмя тоннами кокаина. Они гнали через Румынию, по Дунаю на Европу. Пункт назначения – Испания.

– На Россию откуда идет?

– Девяносто процентов из Колумбии через питерские порты. Оттуда крупные партии тянут на Дальний Восток для Японии.

– Для Японии?

– Конечно, туда кокаин поступает только из России. Смотри, какая арифметика. В Колумбии грамм кокса стоит пять баксов, у нас оптовая цена 50–75 долларов, в розницу – двести. В Японии грамм уходит уже за пятьсот долларов. Но самый лучший чистый кокаин считается боливийский, в высокогорье более благоприятный климат.

– Что значит – чистый?

– Самый чистый – это грязный и вонючий. Жирная перламутровая паста, слоистая, словно чешуя. Чем больше воняет, тем больше ценится. На сленге пасту называют «фиш». Помнишь у Скутера песню “How match is the fish”? Так это вовсе не про рыбу. Из одного килограмма пасты делают два кило порошка. В Москве есть такой понт, что самый крутой кокаин – розовый. Гламурно, видите ли. Хотя дело в другом: основная часть товара в Америку и Европу приходит в переработанном виде. На службе у пацанов вся передовая химия, а химик – самая востребованная профессия. Из кокса делают пластиковые файлы, другую разную канцелярию, даже оргстекло, растворяют в лаке, краске, вине. А в Штатах и в Европе ставят мини-заводы для обратной переработки. Так вот, розовый кокаин всего лишь синтезирован из виноматериала.

– Чистоту же вроде проверяют по заморозке.

– Ха-ха. Чисто лоховская фигня. Сама паста не морозит. Для этого ее разбавляют монитолом и ледокаином.

– Что это?

– Лекарство, которое используют стоматологи для заморозки. К тому же только дебилы мажут в десну. Во-первых, горько. Во-вторых, немеет сразу полморды. Кстати, знаешь, как мусора выявляют любителей «первого»?

– Ну?

– Кокс светится в ультрафиолете. У ментов через одного ультрафиолетовый фонарик. Они сразу светят в нос, просвечивают машину: швы на сиденьях, панель, торпеду. Блеснула крупинка – пошла торговля.

– И сколько стоит откупиться?

– По-разному. Обычно от пяти до полтинника зелени в зависимости от наглости и жадности мусоров, ну и, естественно, от твоих финансовых возможностей. В Москве чистого кокса нет, лучше, чем восьмидесятипроцентный, не найдешь. Здесь хорошим считается уже шестидесятипроцентный, хотя умудряются разбодяживать и до двадцати процентов.

– Чем разбавляют?

– Кто чем. В основном порошковой глюкозой. Двадцать—тридцать процентов добавок не чувствительны, к тому же делают «первый» мягким и сыпучим. Чистый кокс, как губка, вбирает влагу, превращаясь в камушек.

– А как с него самочувствие?

– Ни разу не пробовал, что ли? – искренне удивляется Жура.

– Не-а.

– Да хорош заливать, Вань. У нас все нюхают: чиновники, депутаты, коммерсы, за актеров и поющие головы я вообще молчу. В любой приличный клуб зайди – «Фест», «Дягилев» и им подобные, – если в туалете крышка унитаза опущена, по-любому с нее нюхали, еще запросто дорогу можно кредиткой наскрести. Кокс позволяет сколько хочешь бухать и не пьянеть. Выжрал литр вискаря – пару дорожек юзанул, и ни в одном глазу. Это называется – подравняться. А похмелье снимает лучше любого аспирина. Под обнюхалкой вырабатывается адреналин, каждый реагирует по-разному, одних будоражит, других тормозит, охватывает ощущение уверенности, смелости. Если человек по жизни мышь, то под шмыгаловом он чувствует себя более крупной живностью. С дорожки вставляет минут на двадцать, а в норму возвращает та же сотка «Джек Даниэлса» (популярный американский бурбон. – Примеч. авт.), это называется – сняться.

– Прямо не наркотик, а панацея.

– В начале двадцатого века марафет в аптеках продавали, как лекарство от насморка, – назидательно проповедовал Жура. – А подсесть можно на все. Бухло – наркотик для бедных. Конечно, ничего полезного. Кокс вымывает из костей кальций, провоцирует постоянную нервозность, раздражение, отбивает аппетит. Многие девки-танцовщицы, модели берут по паре грамм на выходные – худеют килограмма на два-три, сучки… «И проснувшись утром рано вместо завтрака полграмма»…

– Психологическая зависимость сильная?

– Если нюхать – не особо, если курить – сумасшедшая.

– Как это курить?

– Дьявольский кайф. Круче в этой жизни нет ничего. Есть две разновидности – фрибриз и крэк. Фрибриз – это когда в воде выпаривается кокаин с содой, а крэк – кокс с аммиаком. И там, и там образуется твердый шарик, который затем курят. Один раз попробовав, люди теряют смысл жизни. Ради крэка отрекаются от бизнеса, семей, женщин. Те, которые поспокойней, начинают тупо существовать от пятницы до пятницы, зная, что они соберутся на какой-нибудь хате или даче, сварят и покурят. Ощущения непередаваемые. Дико возрастает чувствительность, в пять-шесть раз обостряется зрение. Короче, становишься богом. Стопроцентная психологическая зависимость. И цена вопроса соответствует. Если нюхать, то грамм можно растянуть на ночь. Для крэка, чтобы скоротать ночь, на рыло нужно минимум пять. В шмыгалове есть своя эстетика. Например, бабы под кокс пьют белое вино, мужики – вискарь. Сейчас фишка модная пошла – нюхать из фильтра «Парламента», он же наполовину пустотелый. Черпанул с пакетика сигаретой – ноздря правая, ноздря левая … А еще есть «Спутник». Это когда в обычную сигарету добавляют кокса. Расслабляет как с крэка. Некоторые растворяют пару грамм в «Визине» и просто закапывают в глаза.

– Искусственный кокаин еще не делают?

– Научились вырабатывать синтетический кокс. В основном этим занимаются прибалты. От натурального даже специалист не отличит. Единственная разница – убойный удар по организму и невозможность сварить из него крэк.

– По вене кокаин не запускают?

– Ширяют. Резкий, дикий кайф минут на тридцать. Но чистый кокс вмазывают реже, в основном «лечатся» «качелями» и «медом».

– Это еще что?

– Ха. Год на тюрьме уже взял и такие вещи не знаешь. «Качели» – это смесь кокаина с героином, а «мед» – кокаин с метадоном. На общем – это самое сладкое лакомство. Сплошные героиновые головы сидят. Бывает, что один затупившийся «баян» на весь этаж. Вот его по дорогам из хаты в хату и тянут. В нашей хате один чертила как-то ватку скроил…

– Какую ватку?

– Ну, баян заправляют через ватку, и вместе с грязью на ней оседают остатки «лекарства». Когда «хмурый» заканчивается, ватки отмачивают и этим раствором жалются по новой. Так вот за эти ватки идет реальная война. На моих глазах один другому ухо отгрыз. Представляешь, картина: клюв, щетина в кровище, а из черных остатков зубов торчит кусок ушной раковины.

– Дохнет много?

– Практически дня не проходит, чтобы кто-то на централе не отъехал. Забавный был случай. Передознулся один грузин, а под кайфом вся хата. И решили жмура этого реанимировать, ничего лучше не придумали, как между ног его приспособить железный электрический чайник, по мере выкипания добавляя туда воды, чтобы он проснулся от болевого шока. Короче, жарили его всю ночь. На утро заходят мусора – в хате густой чад, запах шкворчащего мяса и дохлый наркоман с прожаренными до костей ногами.

– А как наркота на централ заходит?

– Все через ментов. На тюрьме жалиться легче и безопасней, чем на воле. Конечно, время от времени для отчетности кого-то из вертухаев и сажают, но и то самых тупых и ненужных. Ничего личного, просто бизнес. На одном спирту знаешь, какое бабло рубится?

– Ну?

– Смотри, медицинский спирт в аптеке стоит сто – сто пятьдесят рублей, на «Матроске» продается по сто долларов. Тарятся спиртом минимум двести пятьдесят хат, минимум по литру в день. Туда-сюда чистыми выходит больше двадцати штук зелени в сутки, умножаем на тридцать, получаем шестьсот тысяч вечнозеленых в месяц. Каков оборотец, и это только с одной косорыловки. Эх, угораздило меня на эту долбанную «девятку» заехать… На общаке практически каждый день бухали.

– Спиртягу?

– Все подряд. И спирт, из которого получается три литра водки, и брагу гнали, «катьку» («Катька» – сотня, в данном случае долларов. В царской России сторублевая купюра выпускалась с изображением Екатерины II. – Примеч. авт.) отдал за «ноги» и тебе с воли полную сумку затягивают всего, чего хочешь: коньяк, виски, еду с ресторана… Перекинули меня как-то в хату, а там бухать два таза браги, мутной, коричневой, вязкой. Прямо кружками черпаем и в себя. Минут через сорок дошли до дна, а там в этой жиже-пыже дырявый черный носок плавает. Как я тогда выразительно блевал! А всего лишь оказалось, что пацаны этим носком брагу фильтровали… Ладно, давай, что ли, на покой, хотя всяко сразу не засну, – рассуждал уже сам с собою Жура, доставая из железного ящика Гумилева. – Почитаю об этих пассионариях, хотя все равно ничего не запомню.

…На прогулку нашу хату выводят последней, строго в одиннадцать ноль-ноль. И всегда в самый маленький дворик прямо над нами. Минуты за три до окончания прогулки выключается музыка, и цирики всей кодлой человек в двенадцать встречают на продоле и провожают до камеры.

На этот раз насладиться свежим воздухом поднялся даже Серега. Перед тем, как облачиться в тяжелый зимний гардероб, Жура с расческой завис перед зеркалом.

– Что это у меня за след на голове? – пробурчал Жура, ковыряясь в шевелюре.

– Шрам от пересадки волос, – осклабился Олег.

– Лысый, зависть – это…

– Не бзди, молдаван, это у тебя от фуражки, – похохатывая, поддел спортсмена Сергеич.

Мороз приятно бодрит. Серега пританцовывает под музыку, периодически проклиная русскую зиму с ее тоскливым холодом и белыми мухами. Олег же, снова оголив торс, удивляет нас оригинальностью подхода к здоровому образу жизни. Толстая меховая куртка, скинутая Олегом, тут же перекочевывает на мерзлячего Серегу, неестественно захрустев на его широких плечах.

Оттоптав по дворику минут двадцать, Олигарх примается за отжимания от лавки и от стены. Упражнения устремлены не к результату, а к рекордам. Лохматая фурункуловая спина, словно в конвульсиях, дергается в короткой амплитуде на круглый счет. Выглядет забавно, нелепо и не может сдержать в выражениях Серегу: «Олежа, какой ты резкий, как понос».

– Давай куртку! Я замерз! – обижается Олег на шутку. – Давай, давай.

– Бери, только хвост не обдери, – продолжает шутковать Жура, даже не подумав разоблачаться, но, смягчившись, добавляет. – Да ладно тебе, братуха, я же по-братски. В хорошем смысле. В тюрьме нельзя так серьезно ко всему относиться, можно в такой маргарин двумя ногами въехать, что мало не станет.

Олег, подстегиваемый обжигающей поземкой, возвращается к своей задумчивой ходьбе, изредка перекидываясь с соседями бестолковыми фразами.

Первые выборы, на которых мне пришлось довольствоваться банальной ролью избирателя. На протяжении последних двух месяцев политреклама избирательной кампании едкой жижей заливала мозги, вызывая беспомощное раздражение и гадливость. Сюрпризов не предвидится. Все на редкость серо, примитивно, пошло и просто. Зато тихо… Метро и дома, слава Богу, на этот раз не взрывают.

Наша камера вполне сошла бы за фокус-группу. Мнения, оценки, голоса арестантов самые разные. Ярый сторонник «Единой России» – один лишь Олег, рьяно отстаивающий принцип «жизнь налаживается». И хотя ему корячится лет пятнадцать за легализацию, продолжает верить, что «лучшее, конечно, впереди». Душой и сердцем будучи за партию власти, он восторгается Жириновским как непревзойденным политиком, называя его то «молодцом», то «красавцем». ЛДПРом проникся и Серега, будучи хорошим знакомым невестки вождя. Несколько раз в день он залезает на верхнюю шконку и орет оттуда, то «Не врать и не бояться!», то «Не ссучить, не скрысить, не сдать!». Вскоре он, не стесняясь в своих чувствах, перефразировал сей слоган в матерно-похабную речевку, но это нисколько не сказалось на его убеждениях и частоте их воспроизведений. Сергеич в предвыборных чувствах более сдержан. На вопрос: «За кого?» – следует ответ: «Конечно, за “Единую Россию”». – «Почему?» – «Засиделась Валя в Питере, пора ей в столицу двигать. Новые высоты, новые горизонты»…

С этим мы и подошли ко второму декабря.

…Я не раз вспоминал на тюрьме выборы 2003 года, седьмого декабря, четыре года назад. Штаб «Родины» находился на Ленинградке, занимал целиком два этажа в гостинице

«Аэрополис» – хозяйстве Бабакова, одного из основных финансистов блока. В день выборов я проснулся ближе к полудню, торопиться некуда, работа завершена, осталось только подсчитать голоса. К двум часам приехал в офис, девчонки снимали последние данные о явке, фиксировали сигналы о нарушениях. Столы завалены сводками, дорогой выпивкой и снедью. Народ в раскачку начинал отмечать неизбежность победы. К вечеру состояние коллектива было уже нервно-бодрое. Пили все и везде, кто из хрусталя, а кто прямо из горла. Пьяная публика нервно шарахалась от софитов, норовя выскочить из прицелов многочисленных видеокамер. Часам к восьми подъехали Рогозин, Глазьев, Бабурин. После одиннадцати пошли первые результаты подсчета голосов, полночь встретили как Новый год…

Около четырех утра я еле-еле отыскал на парковке свою заснеженную «девятку», не с первого раза попал ключом в замок зажигания, хлебнул для сугрева коньяка и домой спать…

2 декабря 2007 года я проснулся от аккуратного толчка в бок. Снизу глянуло заспанное лицо Олега: «Вань, вставай, гангстеры идут!». По этажу раздавался тяжелый лязг дверей, клацанье и стук запоров. Сокамерники были уже на ногах. Не успел я нырнуть в тапки через штаны, как распахнулись тормоза и на пороге возник в парадном лапсердаке с золотыми погонами и в белоснежной рубашке наш «мальчик-девочка».

– Голосовать будем! – празднично объявил он. – Первый на «ж».

Закинув руки за спину, Серега исчез на продоле. Он вернулся через пару минут, осчастливленный реализацией своего конституционного права. Потом ушел Сергеич, возвратившийся с лукавой усмешкой. Потом на «м». В коридоре глаза рябит от зеленого, словно упал лицом в газон. Человек тридцать вертухаев теснятся на этаже, поддавливая друг друга плечами. Слева, в трех метрах от камеры стоит стол, за которым гордо восседает нарядный незнакомый мне подполковник, еще какой-то гражданский, с физиономией прапора. Перед товарищами лежит стопка бюллетеней, переносная урна, похожая на автомобильную аптечку и здоровенный журнал со списком избирателей. Рядом с комиссией в выцветшем камуфляже стоит принимающий этот парад похмельно-уставший полковник Романов. Выражением лица и стертым годами службы прикидом, в котором, если бы не набитое ливером брюхо, сошел бы за военнопленного, он красноречивей всех выражает свою гражданскую позицию и отношение к выборам в целом.

На список избирателей ИЗ-99/1 наложен картонный лист с единственной прорезью в строку под фамилию, имя, отчество, дату рождения, прописку и роспись. Зэка мог видеть только свои данные.

– Почему урна не опечатана? – Мне захотелось немного разрядить ментовскую торжественность, хотя пломбы действительно не было.

– Не умничай! – сурово прозвучало где-то рядом.

Поставив автограф в «амбарной книге», я получил бюллетень, свернул его и направился в хату. Не успел сделать еще и пару шагов, как передо мной выросли три бойца.

– Куда же вы?! Надо проголосовать! – грозно окликнул подполковник, глава тюремного избиркома.

– Не хочу, – мотнул я головой, с грустью сознавая, что прерванный сон уже не поймать.

– Как же так, – возмутился вертухай. – Вы обязаны!

– Согласно Закону о выборах, вовсе нет.

– Тут нечего спорить! Обязаны! – угрожающе-приказно и категорично прозвучал последний и единственный довод ментовского избиркома, самодостаточного выразителя законодательства на тюрьме.

Спорить с ощетинившейся дубинками пятнистой избирательной комиссией расхотелось, и я пошел на попятную. «Кабинка» для голосования представляла собой две вертикальные доски, обитые кумачом, с полкой, перпендикулярно закрепленной у стены. Тайна голосования гарантировалась здесь лишь широтой собственной спины. Дабы не портить изолятору статистику, я поставил галку напротив «Единой России» и галку напротив «Справедливой России». Вогнав власть дважды в долг, я сбросил бумажонку в урну.

Человека, который существовал без капли спиртного больше двух месяцев, я видел лишь однажды. Это был мой институтский преподаватель, профессор по древним мирам, который, чтобы не умереть от алкоголизма, зашил себе в ягодицу «торпеду». За пятнадцать лет безудержного пьянства он вышел на дневную норму в 0,7 литра. Вовремя сообразив, что это черта, он согласился лечь под скальпель нарколога. С ролью трезвенника Евгений Абрамович справлялся с большим трудом, но редкой выдержкой. Он скуривал сигарету в две затяжки, убивая по три пачки в день, стал одержим заразным нервозом и навязчиво переспрашивал у официантов об отсутствии в блюдах винного соуса. Маститому ученому приходилось невыносимо тяжело, и лишь запрограммированный страх взрыва ядовитой капсулы в собственном седалище удерживал его от стакана. Тогда я попивал коньячок, подтрунивая над собеседником, с ужасом про себя размышляя, на какие физические и психические муки идет человек ради отказа от рюмки. Неужели нет варианта проще? Ответ я узнал через полтора года, заехав на «девятку».

Помимо блестящего решения своих профильных задач федеральная тюрьма № 1 может дать фору любой наркологической клинике. Крепче кефира здесь ничего не предлагают. Всякий процесс брожения сурово, от разгона камеры до карцера, пресекается администрацией моментально с подачи сученых и не отлипающих от глазков вертухаев. Ходит байка по тюрьме, что изюм на централе запретили после неудачной попытки Япончика настоять на сухофрукте брагу. Об этом, закатывая глаза к потолку в дань авторитету Иванькова, полушепотом рассказывал Вова Грибков.

Здешняя заморозка легко и непринужденно переламывает законченных синяков и наркош. Одни, в конце концов, избавляются от недуга, другие идут на сотрудничество и сознанку ради дозы или срыва на общий режим, где доступный ассортимент кайфа зависит только от потребностей и возможностей, упирающихся лишь в собственную кредитоспособность. Правда, остается и третий путь. Кроме как смириться и сдаться, можно вскрыть себе вены или разбить голову, чтобы уехать на больничку, которая мало чем отличается от общего режима. У основной же массы клиентуры «девятки» через полгода страданий печень, сходя с ума от удивления, вновь обретает детскую стройность.

…Время от времени мы перебирали долгоиграющие запасы, складированные под столом и шконками. Порченное нещадно выбрасывалось.

– Пенициллин. – Серега задумчиво крутил в руках упакованный в фирменный целлофан кирпич «бородинского», покрытого бирюзовой плесенью. – Можно попробовать.

– Думаешь, получится? – Олег, кажется, угадал ход мысли сокамерника, мне непонятной.

На лице Олигарха зарделось предвкушение порочной радости.

– Что нашел, Сережа? – в разговор вмешался Кумарин.

– Плесень. Давай, Володь, брагу поставим, – предложение Журы было поддержано молящим взглядом Лысого.

– Два кислых друга, хрен да уксус. – Сергеич махнул рукой, подарив инициативу потенциальным собутыльникам.

И завертелось. Сначала «бородинский» обильно засыпали сахаром: несколько дней подходила закваска. Пакет тщательно запрятали под сорокалитровым нагромождением пластиковой минералки между железными тумбочками.

– Серега, готово уже. – Олег второй день нетерпеливо обхаживал нычку. – Ставить надо.

– Ты-то откуда знаешь, Олигарх? На общем не сидел, на воле небось кислее «Луи Тринадцатого» ничего не пробовал.

– Ха! – Олег гордо задрал голову. – У меня батя брагой балуется.

– О, как! – удивился я. – Ну, ладно, мы – пыль тюремная, изощряемся от безысходности. А на воле-то зачем? Беленькая батю уже не вставляет?

– Кто ему на беленькую денег даст? – распрямил плечи Олигарх.

– Ну, ты зверюга, Олежа, – возмутился Серега. – Родного отца на сухой паек… Ты хоть машину ему со своих ярдов купил?

– А смысл? – не чуя подвоха, рассуждал Олигарх. – Чтоб, значит, он сначала незамерзайку выжрал, а потом тачку на ящик водки сменял? Пусть лучше дома сидит и брагой утешается.

– Суров ты к родителю. Детишки твои за деда своего и отомстить могут, – усмехнулся я.

– Ага, – заржал Серега. – Посадят на старости тебя в будку на цепь и на денатурат. Под фырканье Олега он достал и развернул закваску.

– Лысый, а ведь ты прав, готово, можно ставить. Не зря твой батя мучается. Не жалеешь ты папку…

– Я как-нибудь сам разберусь, – огрызнулся Олигарх.

– Конечно, разберешься, – вздохнул Жура. – Олега, Олега… Слушай! – вдруг осенило его. – Имечко твое не от слова «Олигарх» произошло? Нет? Олега – Олигарх. Выходит, у тебя власть, деньги и женщины на роду написаны!

– Может, и так, – с усмешкой превосходства отмахнулся Олег от ласкающей манечку навязчивости.

– Наверное, папка тебе такую карму определил, – подколол я соседа.

– Да. – Олег кивнул, напрягая скулы.

– Хотя не факт, – дальше повел мысль Серега. – Скорее всего, «Олега» – это производное от «олега-френ».

– Сам ты, знаешь от кого производное? – вспылил Олег.

– А ты знаешь, хуже кого стрелочник? К тому же это не я определяю, это наука такая, как ее… – Жура почесал шрам от пересадки волос. – Энтомология. Я прав, Вань?

– Ну, да. Этимология.

– Олежа, какая все-таки ты неблагодарная… Теперь у тебя появился реальный шанс соскочить на дурку. С таким диагнозом не судят! Не имя, а спасение. Тебя мама в детстве Олигофренчиком не звала? Хотя, наверное, тебя так звал папа, судя по его незавидной доле. Хотя, если ты меня усыновишь, я готов принять новое отчество, но с наследством тебе тогда придется ускориться.

– Мели, Емеля, твоя неделя. – Олег явно не хотел обострять разговор, полагая, что это могло отразиться на претворении в жизнь задуманного. Забродивший хлеб с резким квасным запахом заправили в две пластиковые бутылки из-под минералки по полтора литра каждая. Туда же щедро засыпали сахар и по горлышко влили горячей воды. Бутылки тщательно схоронили между тумбочек.

На следующий день после утренней проверки Олигарх извлек из тайника баклажки, приткнул их себе под матрас, периодически выпуская из них накопившиеся пары, наслаждаясь игрой брожения и воображения. Делал он это лежа, скрючившись клубочком у себя на шконке, телом заслоняя бутылки от посторонних глаз.

По телевизору Галина Вишневская рассказывала об уникальной художественной коллекции Ростроповича, проданной ею государству.

– По-моему, в девяносто четвертом. – Сергеич прищурился, вспоминая год. – Когда Жирик набрал больше всех голосов на выборах, в одной компании отдыхали Ростроповичи, Собчаки, а рядом, в окружении крепких ребят, Михась. Правда, Михасем он тогда еще не был. А там ресторан, дискотека, Михась с Собчаком вприсядку выплясывали. – Сергеич улыбнулся. – И как раз горячо обсуждали победу Жириновского. Вишневская, глядя в глаза Михасю, говорит с требовательным упреком: «Почему вы не убьете этого фашиста?» Интересно, как бы пошла политическая жизнь страны, сумей Вишневская договориться с Михасем?

– Не! Как ни крути, по сравнению с Ельциным Путин красавец, – ни с того ни с сего, но уверенно, со знанием дела встрял Олигарх. – Такой подъем! Страну от развала сохранил!.. Не спеша, постепенно, без рывков, потрясений…

– Поэтично до тошноты, – прервал я политический экстаз Олигарха. – Ты-то чего, Олег, так радуешься? Может, ты в доле с этими пацанами? Тебе с трубы тоже капает?

– Слышь, абсорбент, тьфу, Олигарх, – свесился со шконки Серега. – Иди на продол, мусоров агитируй за успехи и достижения, может, на суде зачтется. Надоела вся ваша политика. Новости по десять раз на дню смотрим… Поскорей бы уж Кубок УЕФА, хоть какая-то радость. Ты вчера ночью «Мисс-Dim» смотрел?

– Нет, я заснул, – съехал с темы Олег.

– Ты такое пропустил! – закатил глаза Серега.

– Красавицы? – облизнулся Олигарх.

– По тебе, наверное, красавицы, а по мне так – кладбище размыло, – беззлобно хохотнул Серега.

– Нашелся ценитель, – зарычало задетое самолюбие. – За дорожку кокса в туалете «Дягилева»…

– Да там в вип-ложе туалет лучше, чем у тебя спальня… Зеркала, кожаный диван, столик… Жалко, что сгорело.

– Не переживай, – зазубоскалил Олигарх. – В Москве еще до хрена сортиров. Сутки спустя Олега потряхивало в предвкушении выпивки, Серегу в предвкушении Кубка УЕФА. До первого и до второго оставался всего лишь день.

– Вань, загороди, пожалуйста, тормоза, – подстраховался Олег, намереваясь спустить воздух из созревающей браги.

Но стоило мне, опершись локтем на верхнюю шконку, загородить глазок, как снаружи раздалось лязганье замков, и тормоза резко распахнулись, предъявив к обозрению несколько тревожных рыл.

– Все выходят, – скомандовал дежурный майор. Мы молча проследовали в бокс.

– Что случилось, братуха? – только и успел бросить конвойному Серега.

– Не догадываешься? – хмыкнул тот, запирая за нами стакан.

– Раскидают хату, как пить дать, – затосковал Серега.

Олег обмяк на холодную батарею и, не обращая внимания на Сергеича, закурил. Каждый про себя прощался с коллективом, сожалея о допущенной глупости. Да еще какой! Цена расставания с почти родными соседями и свидания с клопами и крысами равнялась стакану сладковатой жижи пивной крепости.

– Я загружусь! – Олег судорожно погасил сигарету.

– Подожди ты, Вася! – раздраженно бросил Серега. – Там голимый квас. Скажем, что на окрошку поставили. Он не успел перебродить. Нет градуса – нет базара.

– Есть градус! – Олег покаянно покачал головой. – Отхлебнул с утра сегодня. Градусов пять всяко набежало.

Словно в набат, Олег по нарастающей застучал кулаком по стальному корпусу двери.

– Чего надо? – неожиданно быстро отозвалось с продола.

– Я хочу сделать заявление! – уверенно и громко отчеканил Олигарх.

– Я тоже! – спохватился Жура. – Сколько можно ждать, старшой? Выведи на дальняк!

Снаружи неразборчиво буркнуло, и раздалась ленивая поступь удаляющихся шагов.

– Олег, никогда не надо спешить с чистосердечным! – укоризненно досадовал на Олигарха Сергеич.

– Интересно, почему так долго? – пожал плечами Жура.

– Протокол, наверное, составляют. – Олег вновь закурил. – Теперь точно разъедемся.

Минут через пять нас вывели. На столе в смотровой, куда примыкали боксы, мы ожидали увидеть конфискат. Но стол был пуст. Как ни в чем ни бывало, нас завели в камеру. Нетронутые бутылки лежали под матрасом, зато на стене под оргстеклом красовались новые «Правила содержания в следственном изоляторе обвиняемых, подозреваемых и осужденных». На полу белели свежие горки цементной пыли: чтобы закрепить оргстекло вертухаям пришлось сверлить в стене дырки.

Олег счастливо обнимал баклажки, крутил крышки, наслаждаясь шипящей музыкой брожения. Такая ерунда, как слить немедленно брагу в парашу, больше в голову никому не приходила.

– У нас в Ленинграде еще в восьмидесятых случилась история. Ночью ехали менты, увидели в канаве пьяного. «Ну, – говорят, – угрелся ты, мужик, на пятнашку». А он им в ответ: «Вряд ли, наверное, вышку дадут, я же двоих завалил». Пробили. Оказалось, за ним действительно два трупа. Поэтому никогда не надо спешить с чистосердечным, – назидательно подытожил Сергеич.

Вряд ли кто еще на тюрьме так радовался новым правилам содержания, как мы, словно новоселью в кругу своих.

На вечерней проверке отличился Серега.

– Добрый вечер! – как всегда в сурово-серьезном образе, майор давил бровями переносицу.

– Вы какой-то загадочный, товарищ майор. Будете чем-то удивлять? – полушепотом выдал Жура.

– Я? – замялся вертухай, не зная, как реагировать. – Нет!

– Завтра Кубок УЕФА. Зенита ждем! – Серега продолжал грузить майора. – Аж подколбашивает, словно после двух кубов.

В конец обалдевший вертухай пулей выскочил из хаты.

Брагу распечатали в субботу после отбоя. Даже процеженная через марлечку жидкость оставалась густой и мутной. Склизкая сладость выдавала незрелость браги, но выдерживать ее дальше слишком рискованно. Получилось по кружке на брата. Я отхлебнул. В растяжку пить было противно, пойло отличалось тошнотворной приторностью, по консистенции напоминало кисель. Опрокинул залпом. Жижа неспешно скользнула по пищеводу, заполнив желудок распирающей тяжестью, которая тут же тисками сдавила виски. То был хмель, сладко всколыхнувший ностальгию. В памяти забрезжила воля, какой я ее оставил полтора года назад. Многое, наверное, поменялось, но не для меня. Все представилось явственно, ярко и больно. А вокруг себя я видел только тюрьму. Стало невыносимо душно. Холодно и душно. Стена, решетка, стена, – как же здесь тесно! Я впервые взглянул на тюрьму свежим взглядом слабого градуса. Обстановка показалась непривычной, а от этого грустной и жутковатой. Захотелось нажраться до беспамятства, забыться, заснуть и назавтра проснуться дома…

В этот раз на прогулку нас вывели вдвоем с Сергеичем. Олег, облачившись в свежий трикотаж с миланских подиумов, остался ждать адвоката. А Жура, пробурчав что-то невнятное на кумаринское «Сереня, пошли гулять!», сопровожденное молотообразным похлопыванием по не вмещающейся на шконке спине, посапывая перевернулся на другой бок.

– Сергеич, а давай сделаем с тобой интервью, – шепнул я Кумарину во дворике, опасаясь невидимых глазу микрофонов.

Сосед сбился с неспешной трусцы, перейдя на задумчивый шаг.

– Почему нет, – прищурился он. – Но ведь как только оно выйдет, нас тут же раскидают.

– Сделаем наоборот, – улыбнулся я. Сергеич молча кивнул ожидая продолжения.

– Как только разъедемся, а это рано или поздно случится, запустим уже готовое интервью.

– Давай, – в глазах Кумарина блеснул огонек азарта. – Только кто возьмется публиковать наши откровения?

– За такую сенсацию должны ухватиться, – с явным сомнением в голосе протянул я.

– На худой конец опубликует твой друг – Константинов, какой-никакой вариант.

– Да, – согласился Кумарин.

– Владимир Сергеич, тогда за сегодня попробуем все сделать, чтобы я завтра, пока опера не прочухали, передал текст адвокату.

И по возвращению в камеру я скоро накидал вопросы, давно засевшие в голове, на одном дыхании набросав следующее предисловие:

«Единственный раз в жизни я брал интервью у академика В. Л. Янина по дискуссионным вопросам истории Древней Руси. Для меня, студента-историка, это было не просто редакционное задание, а маленькое научное расследование и дань уважения мэтру отечественной археологии. Не думал, что придется вернуться к этому жанру при столь непростых обстоятельствах, диктующих повестку дня. Мой собеседник – сокамерник Владимир Сергеевич Барсуков.