Текст книги "Завтрашний взрыв"

Автор книги: Иван Алексеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Взгляни, полусотник, – продолжил дьяк и принялся объяснять значение начертанных на карте линий и расставленных разноцветных плашечек.

Но Разик его почти не слушал. Ему достаточно было бросить беглый взгляд на карту, чтобы понять изменение обстановки по сравнению с той, которую он видел четверть часа назад. Небольшой красный квадратик, обозначавший войско опричников во главе с царем, переместился южнее Москвы. Очевидно, эту весть и привез только что царский гонец. Теперь синий прямоугольник орды, накрывавший участок Свиного шляха, был нацелен не просто в обход земского войска князя Бельского. Совершая свой маневр, противник разъединял тем самым наши силы и представлял непосредственную угрозу царю, вышедшему со своей опричной гвардией в поле из-под защиты крепости в уверенности, что между ним и стотысячной ордой стоят на Муравском шляхе многочисленные русские полки.

– Какова численность опричного войска? – нарушая субординацию, перебил Разик своим вопросом объяснения дьяка.

Дьяк запнулся, смешался от неожиданности, затем, переглянувшись с воеводой, прокашлялся и вымолвил:

– Десять тысяч сабель.

«Как же, сабель, – невесело усмехнулся про себя Разик. – Эти кромешники только топорами палаческими и умеют орудовать, связанным да безоружным на плахах головы рубить! Они и при равном числе против ордынцев в поле не выстоят, а уж при многократном превосходстве противника и вовсе будет им полный карачун. Выходит, что государю всея Руси угрожает теперь смертельная опасность! Да и возможный плен для него наверняка похуже смерти».

– Мы, конечно, могли бы тотчас отправить к государю гонца с донесением об изменениях в направлении движения вражеского войска, – продолжил дьяк свою обращенную к Разику вкрадчивую речь. – Но ордынцы уже наверняка успели перерезать все пути сообщения своими летучими конными отрядами. Сквозь них в одиночку вряд ли проскочишь, придется пробиваться с боем. Ты со своими дружинниками уже один раз через вражеские заслоны прошел, так, стало быть, и во второй раз пройти сумеешь. Да и донесение длинное и подробное писать теперь недосуг. К тому же государь, чтобы мудрое решение принять, наверняка всяческие подробности, от нашего худого умишка ускользнувшие, узнать пожелает. Потому тебе, добывшему сии важнейшие сведения о неприятеле, и следует, что называется, из первых уст все царю нашему передать!

Дьяк сделал паузу и, избегая смотреть Разику в глаза, повернулся к воеводе:

– Я считаю, что бесстрашный и усердный полусотник поморской дружины вполне достоин той великой чести, которую мы собираемся ему оказать, а именно быть посланным с важным донесением к самому государю!

– Конечно, достоин! – поспешно согласился воевода и украдкой взглянул на дружинника, проверяя его реакцию.

Разик, изобразив на лице глупую улыбку, радостно гаркнул в ответ:

– Премного благодарен, воевода! Готов служить верой и правдой!

– Тогда бери своих бойцов и скачи немедленно в ставку государя, что находится сейчас вот в этой деревеньке! – Дьяк указал на карте. – Сумеешь отыскать? Молодец! А мы тем временем поручение, тебе данное, в разрядном шатре особой записью в войсковой книге оформим. Навсегда в славную летопись войдешь!

– Разреши выполнять? – выпятил грудь Разик, обращаясь к воеводе, как к старшему начальнику.

– Приказываю выполнять! – на сей раз голос полководца гремел с привычной командной решительностью и строгостью. – Вот тебе верительная грамота от меня к государю, смотри не потеряй!

Разик взял небольшую грамотку, скрепленную подписью и печатью воеводы, отдал честь, четко повернулся через левое плечо и выбежал из шатра.

«Вот ведь умники! – на бегу рассуждал Разик, с усмешкой вспоминая лицемерные похвалы дьяка и воеводы. – Боятся царю дурную весть сообщить, так нашли себе козла отпущения. Дескать, сами не смогли ни проверить, ни поверить донесениям разведчиков, потому их к тебе и поспешили послать, чтобы ты, государь, лично рассудил: правду они говорят, или брешут, а потом нам, скудоумным, приказал, как теперь супротив неприятеля действовать. Но про то не подумали, что, пока вы тут за свои должности и шкуры дрожите, царя-то нашего этот самый неприятель преспокойно может живота лишить! Или, наоборот, как раз про это и подумали, потому и послали именно поморов-недотеп с важнейшей вестью. Авось, заплутают где ненароком. Да уж, совсем не верноподданнические чувства к своей персоне сумел внушить государь Иван Васильевич многим русским людям, и знатнейшим, и беднейшим».

До бивуака леших Разик добежал за несколько минут. Бойцы, уже успевшие выспаться и отдохнуть после ночной разведки, завтракали. Лишь один Михась, простоявший все утро в карауле, спал на траве под деревьями, завернувшись с головой в походный плащ.

– На обед – три минуты! – приказал Разик поднявшемуся ему навстречу Желтку. – На сворачивание и подготовку к боевому выходу – пять минут. Буди Михася, пусть поест.

Разик присел на лежавшее на траве возле костра седло, взял протянутый ему котелок, принялся торопливо глотать дымящееся варево, не ощущая вкуса пищи.

Михась, разбуженный Желтком, мгновенно вскочил на ноги и без слов понял, что им предстоит нечто серьезное и спешное, иначе его не разбудили бы до вечера.

– Успею сбегать на ручей, умыться? – только и спросил он.

– Нет, ополоснись из баклажки и поешь. Через пять минут – боевая готовность, – ответил Желток.

Михась, наскоро умывшись, сел рядом с Разиком и начал молча уплетать кашу с мясом. Он не задавал другу и командиру лишних вопросов, догадываясь, что тот поставит задачу непосредственно перед выходом.

– Седлать коней и строиться! – скомандовал Желток бойцам, убедившись, что все нехитрое имущество бивуака свернуто и приторочено по-походному и костер затушен.

Через пару минут десятник прошелся вдоль шеренги бойцов, державших коней в поводу, привычно осмотрел амуницию и оружие и, четко повернувшись через левое плечо, подбежал к Разику, стоявшему перед строем, доложил, поднеся ладонь к берету:

– Брат полусотник, первый десяток первой сотни Северной тысячи дружины Лесного Стана к боевому выходу готов!

Разик, приняв доклад, тоже поднес ладонь к берету, сделал шаг к выстроившимся бойцам:

– Братцы лешие! Большим воеводой князем Иваном Бельским нашему отряду поставлена задача: добытые нами сведения о перемещениях противника передать в ставку государю, находящемуся сейчас с опричным войском в поле южнее столицы. Предполагается, что по пути следования нам могут встретиться вражеские конные разъезды. При невозможности уклониться от боя идем на прорыв, действуем по обстановке. От своевременности передачи сведений зависит жизнь государя. Он не ожидает появления неприятеля в непосредственной близости от себя. Вопросы есть? По коням!

Разик лично вел колонну по маршруту. У него была удивительная или, лучше сказать, профессиональная память, позволявшая с одного взгляда запоминать целые куски географических карт или участки местности, планы оборонительных сооружений, схемы расположения и перемещения войск во время великих сражений прошлых веков и нынешних времен. Вдобавок он умел прекрасно ориентироваться по компасу и небесным светилам. Разик еще ни разу в жизни не заблудился, и подразделения, которыми он командовал, всегда прибывали в пункты следования точно и в срок. Его выдающиеся географические способности были всем прекрасно известны, и когда отряд двигался не по какой-либо наезженной дороге, а напрямик по незнакомой местности, как сейчас, полусотник всегда скакал во главе колонны, в виде исключения нарушая обычный походный порядок. Согласно этому самому порядку впереди в боевом охранении должен следовать головной или в зависимости от обстановки младший командир с несколькими бойцами, а начальнику отряда предписывалось находиться в середине походного строя.

Но головной, то есть Михась, и младший командир, то есть Желток, тоже имели полное право и даже обязанность скакать впереди отряда. Поэтому, как только лешие миновали лагерь русского войска, пересекли небольшой перелесок и очутились в широком и безлюдном поле, друзья, не сговариваясь, пришпорили коней и, догнав командира, помчались бок о бок с ним справа и слева. Разик, без труда догадавшийся о цели их маневра, прокричал сквозь перестук копыт и бивший им в лицо ветер:

– Братцы, я же десять минут назад перед строем спрашивал: имеются ли у кого вопросы? Что ж вы тогда промолчали, а сейчас собираетесь отвлекать начальство от ориентирования на маршруте?

– Ну не могли же мы вести такой разговор при бойцах! – возмущенно воскликнул Желток, бросив короткий взгляд через плечо, туда, где, чуть отстав, скакал их десяток.

– Какой такой? – притворно удивился полусотник.

– Только не делай вид, будто не понимаешь, о чем речь!

– Поясни, сделай милость! Вы же оба умные, а я, стало быть, в детстве с печки упал.

– Ладно, не заедайся! Шутки шутить я и сам умею. Но сейчас-то мне не до шуток. Скажи, брат, честно и откровенно: мы что, сейчас мчимся опричников спасать?!

Разик не ответил Желтку, а, чуть повернув голову, взглянул на Михася, до сих пор не произнесшего ни слова:

– А ты что молчишь, брат?

– Да что тут говорить, командир, – в голосе Михася звучала тяжкая безысходность. – Я первый раз в жизни сомневаюсь, должен ли я боевой приказ выполнять!

– Ого! Даже так. – Лицо Разика стало серьезным и суровым. – Тогда, конечно, отвечу я вам незамедлительно и со всей откровенностью. Да, мы направляемся, чтобы отвести беду от государя всея Руси. Он наш царь, и мы обязаны его защищать не щадя живота своего. А хороший он царь или нет, добрый человек или поганый – это вообще никакого значения не имеет. Бог ему судья. А для нас он и не человек вовсе, а символ единения и целостности русских земель. А уж за землю русскую предки наши столетиями насмерть стояли и нам сие завещали.

Разик замолчал, и некоторое время они, не произнося ни слова, неслись бок о бок по широкому полю, покрытому первой молоденькой ярко-зеленой травкой.

– Умом согласен с тобой, брат, – так же серьезно, без тени обычной иронии первым нарушил молчание Желток. – Но ведь есть еще душа и сердце. Царь же не на богомолье отправился, а на войну. И не один, а с отборнейшей личной гвардией, то есть с опричниками, которых он лично из всего русского народа выделил и возвысил и дал им право имуществом и честью, жизнью и смертью всего остального земства повелевать. Пусть бы его сейчас эти самые опричники от настоящих, а не мнимых врагов-то и обороняли. А то получается, что и мы сами, и бойцы наши через час-другой, если на заслон нарвемся, должны будем жизни свои положить, чтобы этих кровопийц спасти, которые русский народ терзают страшнее лютых ордынцев! Да я бы лучше этих опричников собственными руками на куски порвал! Еще не отмщены наши товарищи, этими извергами год назад в Москве подло убитые!

– Все понимаю, братик. – Разик на скаку ласково коснулся ладонью плеча Желтка. – Но ты вспомни, что нам митрополит Филипп завещал. «Подняв руку на царя законного, посеем мы в государстве смуту великую. Прольются такие реки крови людей русских, каких и близко не видывали во время самых жестоких зверств самодержца с рассудком затуманенным». Уверен, что прав был святой мученик, за свои убеждения, за соблюдение Божьих заповедей смерть принявший. Ну, погибнет сейчас царь, кто придет на смену? Знатнейший боярин, большой воевода князь Бельский? Так я сегодня утром с ним целый час общался, и впечатление, мягко говоря, не самое благоприятное. Будет все то же самое: подлость, стяжательство, кровь, смуты, казни, междоусобица, борьба за власть вокруг трона.

– Что ж нам делать? – в отчаянии воскликнул Михась.

– Надобно нам уверовать в Русь, положиться на ход истории да долг свой по защите Родины выполнять. Вот и все, что мы можем… А что касаемо опричников, которые наших товарищей, бойцов твоего, Желток, бывшего десятка, убили, так я не думаю, что они живы и здоровы до сих пор. Вспомни-ка, что, когда мы с библиотекой ушли, Фрол ведь в Москве остался. А уж он-то охулки на руку не положит. Придет время, мы и с остальных опричников все спросим, как не раз уже спрашивали. Правда, Михась? Да их уже Бог и без нас наказывает: сами себя они пожирать начали. Вон, Федька Басманов, которого ты, Желток, тогда в слободке плотницкой не пристрелил, хотя и мог, да которому Михась в поединке на пиру царском шею свернуть не успел, где он сейчас? Нет его, свои же удавили. Так еще и слухи ходят, что он, перед тем, как его самого убивать начали, родного отца собственноручно казнил, чтобы себе прощение вымолить. Чем не кара Божья, которая пострашнее твоей пули или удара Михася будет!

Михась и Желток минуту-другую обдумывали слова друга и командира. Затем Михась глубоко вздохнул, но не с печалью, а с облегчением, и произнес повеселевшим голосом:

– Спасибо, Разик! Все ты верно рассудил. Прости, коль я что не так сказал или подумал да в твоем приказе усомнился!

– Не стоит извиняться, брат! Уж между нами-то никогда никаких недомолвок не было и быть не должно. С кем же мне, как не с вами, по душам о самом важном и сокровенном беседовать? – Разик улыбнулся, суровое выражение исчезло с его лица.

– Спасибо, Разик! – так же тепло и искренне вслед за Михасем поблагодарил его Желток.

Они уже пересекли поле, приблизились к перелеску на холме. Разик поднял полусогнутую руку, подавая знак следовавшим за ним бойцам сменить аллюр, сам перевел коня на рысь.

– Там, в леске, начинается проселочная дорога. – Полусотник указал нагайкой на едва заметный просвет среди деревьев. – Мы будем двигаться прямо по ней двенадцать верст. Давай, брат головной, обеспечивай боевое охранение! Перед своротом с дороги я тебя нагоню, вновь поведу отряд.

Михась поднес руку к берету, пришпорил коня, поскакал вперед, на ходу снимая со спины мушкет. Разик, придержав своего скакуна, переместился, как и положено, в середину колонны. Лешие широкой рысью понеслись по узкой, едва накатанной дороге, петлявшей среди кустов и деревьев, взбегавшей на невысокие холмики, огибавшей заболоченные низины.

Михась, оторвавшийся от отряда на полсотни сажен, был привычно внимателен и собран. Он держал мушкет поперек седла и двумя пальцами придерживал поводья, готовый в любой момент бросить их и открыть стрельбу, ведя коня в шенкелях, то есть управляя им одними ногами. Дружинник, зная тактику противника и его нелюбовь к ведению боевых действий в лесных массивах, чуть расслаблялся, когда дорога ныряла в бор или густой березняк, но, выезжая на открытое пространство, придерживал коня и особо внимательно оглядывал местность. Конечно, их отряд двигался по совершенно глухому и мало кому известному проселку, но ведь у ордынцев наверняка имеются хорошие проводники, волей или неволей взятые из местного населения. Вывел же их кто-то с Муравского на Свиной шлях! На месте противника Михась, совершив такой маневр, то есть отрезав полевое войско от Москвы, постарался бы всеми силами предотвратить возможность любого сообщения между этим самым войском и московским гарнизоном. Иначе, при согласованных действиях, нападавшие сами могли бы оказаться в очень трудном положении, зажатые с двух сторон. Стало быть, вражеские разъезды просто обязаны перекрыть все пути-дороги к Москве, в том числе и ту, по которой он сейчас скачет.

А вот и очередной перелесок заканчивается, в просвете между поредевшими деревьями виднеется довольно широкий луг. Михась чуть натянул поводья, перевел коня на шаг и почти сразу увидел тех, кого и следовало ожидать. Ордынский заслон, приблизительно сотня всадников, стоял на середине луга, поперек проселка. Две шеренги были развернуты в противоположные стороны: одна – лицом на север, другая – на юг. Стояли они, естественно, в полной готовности, держа в руках луки со стрелами, наложенными на тетиву. Обойти заслон не было никакой возможности, так как открытое пространство простиралось вправо и влево, на сколько хватало глаз. Да и наверняка во все стороны от заслона высланы разъезды. Действительно, вскоре Михась увидел, что из поймы неширокой речушки, огибавшей луг, показалась тройка всадников, присоединилась к заслону, и ее тут же сменила очередная тройка, отправившаяся в разъезд. Очевидно, эти заслоны и разъезды тянутся сплошной линией на запад и на восток на много верст.

Сзади послышался стук копыт приближавшегося десятка. Михась засвистел-защебетал пронзительно голосом лесной пичуги. Стук затих, кони перешли на шаг.

– Что там? – шепотом спросил головного подъехавший Разик.

– Заслон, сотня всадников. Разъезды. Не обойти, надо прорываться, – так же шепотом ответил Михась.

Разик кивнул, чуть проехал вперед, оставаясь под прикрытием деревьев, сам осмотрел местность, вернулся к ожидавшим его бойцам, скомандовал, не повышая голоса:

– Из леса вылетаем вскачь, в колонну по два. Сразу же разворачиваемся в одну шеренгу, я – в центре, Михась и Желток – на флангах. Сближаемся на дистанцию ружейного выстрела, Михась стреляет первым, по его выстрелу даем залп. Тут же перестраиваемся в колонну по три, сабли наголо, прорубаемся через их центр, прямо по дороге. Наверняка они, сомкнув фланги, пойдут вдогон. Мы даем назад по одному пистольному выстрелу, каждый самостоятельно, по мере прицеливания, чтобы они опасались приближаться и пускали стрелы с предельной, не убойной дистанции. Скачем по дороге до леса. – Разик указал рукой на лес, темневший в версте от них, на противоположной стороне луга. – За деревьями – остановка, готовимся, даем по преследователям второй пистольный залп, тоже по выстрелу Михася. Уверен, что после этого они прекратят преследование. Если все же рискнут, рассредоточиваемся среди деревьев, перезаряжаем мушкеты и пистоли, ведем самостоятельно беглый огонь вплоть до полного уничтожения противника. Задача ясна? К бою!

Занимая свое место в колонне, Михась испытывал привычное волнение перед предстоящим боем. Хотя он участвовал не в одном десятке сражений и схваток, все равно при виде линии вражеских всадников, с которыми ему через минуту предстояло схлестнуться в смертельном поединке, его сердце начинало учащенно биться, ныряя в серую холодную глубину, и дыхание чуть-чуть сбивалось. Но Михась уже знал по опыту, что, когда последует команда «вперед!», все эти эмоции враз покинут его, и он начнет действовать стремительно и четко, не думая ни о чем, кроме непосредственно боя. Ему иногда даже казалось, что во время схватки он видит и себя, и противника со стороны, и именно эта холодная отстраненность помогала ему мгновенно и расчетливо применять боевые навыки, усвоенные за годы упорных тренировок, и выходить победителем из самых тяжелых и неравных поединков.

– Дружина… Приготовить мушкеты… Вперед!!!

Все, ни сомнений, ни дрожи. Впереди противник, которого надо уничтожить за счет стремительных и слаженных действий. Кони, чувствуя мысли всадников, храпя, рвутся вперед изо всех сил, без дополнительных понуканий. Михась и Желток, замыкая колонну, последними выскакивают из леса на луг и тут же расходятся в стороны, на фланги. Вслед за ними веером разворачивается в боевой порядок весь десяток леших. Бойцы скачут молча, и это молчание сейчас сильнее всяких криков и шума действует на противника, приводит его в замешательство. Но лешим противостоят отнюдь не робкие новички, а опытные, бывалые воины. Они быстро преодолевают тот секундный ступор, который испытывает любой, даже самый бесстрашный и мужественный боец при виде внезапно появившегося перед ним атакующего противника. Звучит гортанная команда, и сотня ордынцев, нацеливая луки, бросается вскачь на десяток леших, охватывая их полукольцом.

«Ну, это вы напрасно, мы ж бежать-то от вас не собираемся! Усилили бы лучше центр, через который мы пойдем на прорыв», – зло усмехнулся про себя Михась, поднимая мушкет. У леших было преимущество в дистанции прицельной стрельбы, которую они должны были реализовать с максимальной эффективностью, прежде чем ордынцы засыплют их стрелами. Если выражать это преимущество во времени, то, учитывая двойную скорость конского галопа, с которой сближались отряды, у дружинников было в запасе две-три секунды, и залп следовало дать именно за эти три секунды до того, как противник сможет начать стрелять в ответ. У Михася, как у прекрасного стрелка, было очень хорошее чувство дистанции и скорости перемещения цели, и, разумеется, именно ему Разик поручил сделать первый выстрел, вслед за которым прозвучит весь залп. То есть Михась должен был стрелять с еще запредельной для обычного выстрела дистанции. Михась сквозь прорезь прицела смотрел на несущуюся ему навстречу линию всадников. Почти все были в обычной одежде ордынских воинов: волчьих шапках и овчинных безрукавках мехом наружу. И лишь один, наверняка сотник, выделялся блеском железных доспехов. Именно в него и целился Михась.

«Пора!» Михась нажал на спусковой крючок, уловил краем глаза вспышку пороха на полке и чуть подправил прицел. Грянул выстрел, приклад привычно толкнул плечо. Сквозь клубы порохового дыма, разорванного встречным ветром, Михась увидел, как вражеский сотник качнулся в седле, завалился набок. В то же мгновение прогремел над широким лугом, эхом отразился от густого леса дружный залп нашего отряда. Грохот залпа, свист пуль, предсмертные крики, клубы дыма, закрывшие обзор, – все это помешало ордынцам пустить стрелы с обычной беспощадной меткостью. Потеряв полдюжины человек убитыми и ранеными, они не смогли поразить ответными выстрелами никого из леших. А на повторное прицеливание времени у них не осталось. Плотный строй всадников на более рослых и крепких, чем монгольские, конях ураганом налетел на ордынскую шеренгу, сминая ее центр. Хищно лязгнули выхваченные из ножен клинки, обрушились на степняков сверху вниз.

Прорвав ряды неприятеля в короткой и страшной рубке, лешие, не понеся потерь, продолжили скачку, устремились к лесу, темневшему на противоположном краю луга. Уцелевшие ордынцы, все еще имевшие подавляющее численное преимущество, хотя уже не десятикратное, разворачивая коней, бросились за ними в погоню, горя желанием отомстить за смерть своих товарищей. Оборачиваясь на скаку, лешие открыли по преследователям огонь из пистолей. Толку от такого огня было мало, поскольку пистоли били на дистанцию в два раза меньшую, чем мушкеты. Но ордынцы, напуганные первым убойным залпом из мушкетов, этого, естественно, сразу сообразить не могли. Вражеские наездники притормозили, спасаясь от пистольных выстрелов, чуть приотстали. Их длинные тяжелые стрелы с пестрым оперением и зазубренными наконечниками безвредно втыкались в землю за задними копытами коней дружинников.

Влетев в лес, под защиту деревьев, десяток леших развернулся на узкой дороге, приготовился дать еще один залп, уже с убойной дистанции. Однако неприятель, потеряв четверть личного состава и лишившись командира, не рискнул сунуться на верную гибель во враждебную для себя чащу. Ордынцы, разделившись на два отряда, поскакали в разные стороны вдоль опушки, то ли замыслив фланговый обход и перехват за лесом, на свободном пространстве, то ли просто отправившись за подмогой к соседним заслонам. Но это было уже неважно. Перезарядив мушкеты и пистоли, лешие помчались дальше, на север, по все тому же узкому проселку. Как бы быстро ни скакали степные всадники, все равно им придется делать большой крюк, и они просто не успеют догнать дружинников на следующем за лесом поле.

Михась опять мчался головным, опережая отряд на полсотни сажен. Он еще не остыл после недавней схватки и испытывал тот небывалый, ни с чем не сравнимый восторг, который охватывает человека, только что одержавшего победу в смертельном бою. Михасю хотелось кричать, махать руками, но он, естественно, сдерживал себя, сжимал зубы, хмурил брови, чтобы пристальнее и сосредоточеннее вглядываться в дорогу и заросли на обочинах. Переполнявшая его радость была вызвана не только тем, что он остался в живых. Михась был счастлив оттого, что, длительное время не упражняясь в мушкетной стрельбе, он все же смог на полном скаку попасть во вражеского командира. Результат своего второго – пистольного – выстрела он разглядеть не успел, но это уже было и не важно, поскольку этот залп имел чисто психологическое значение. Главное, что ордынцы отстали и никого не достали стрелой.

И сабельная схватка, длившаяся всего-то одну секунду, тоже принесла Михасю успех, хотя ездить верхом он начал после большого перерыва, вызванного ранением. Разумеется, выздоравливая, он непрерывно тренировался, пусть и не в седле, и не с саблей, но реакция у него все же осталась. Именно реакция позволила ему вовремя уклониться от удара противника, летевшего ему навстречу во весь опор, и самому в ответ полоснуть его клинком наискось, от левого плеча до правой подмышки. И удар был нанесен правильно и качественно, поскольку, кидая саблю в ножны и готовясь к стрельбе, Михась успел заметить, что весь клинок был покрыт вражеской кровью. «Присохнет к ножнам – их потом изнутри не отчистишь!» – вспомнил вдруг Михась о том, о чем, естественно, не имел возможности думать в горячке боя. Дождавшись, когда перед ним будет прямой, хорошо просматриваемый вдаль участок дороги, на котором можно не опасаться внезапного нападения, дружинник, держась за луку седла, свесился на бок коня, низко наклонился к земле и, изловчившись, сорвал на скаку большой придорожный лопух. Выпрямившись, он извлек саблю из ножен, тщательно протер ее от крови и бросил лопух на обочину.

– Михась, что там у тебя? – крикнул Желток, показавшийся из-за поворота дороги во главе отряда и успевший заметить странные действия головного.

– Ничего, все в порядке! – махнул рукой Михась.

Лешие проскакали еще семь верст. На вершине небольшого холма, ничем не отличавшегося на первый взгляд от полудюжины других, которые они миновали на своем пути, Разик, руководствуясь одними только ему понятными ориентирами, нагнал Михася и, свернув с дороги вправо, в заросшую невысоким кустарником узкую и длинную лощину, вновь сам повел отряд. Часа через два они сделали короткую остановку, чтобы дать отдых коням. Затем продолжили скачку, сделав еще один поворот, на сей раз налево, и, переправившись вброд через неширокую речушку, вновь помчались на север по лугам, полевым стежкам и лесным тропам.

Уже совсем стемнело, когда отряд, преодолев за день больше семи десятков верст, остановился на ночевку в густом бору, поскольку двигаться в непроглядной темноте по незнакомой местности было невозможно, да и коням, в отличие от людей, нужен был отдых. Выставив часовых, лешие быстро и привычно выкопали ямку, развели в ней небольшой костер, незаметный со стороны, приготовили нехитрый ужин. Распределяя бойцов в караул, Разик собрался было, по привычке, назначить Михася в самую тяжелую, предрассветную смену, но вспомнил, что тот сегодня утром (а казалось – уже много дней назад!) не успел как следует выспаться после предыдущей предрассветной смены. Полусотник выкликнул Кашку, хоть и рядового дружинника, но самого опытного из всех остальных бойцов. Михась, клевавший носом и буквально засыпавший с куском во рту, во время распределения смен все же встрепенулся и недоуменно переспросил:

– Брат полусотник, предрассветная же моя?

– Отоспись вначале, – спокойно, но твердо оборвал его Разик. – На рассвете, по моим расчетам, как только минуем бор, увидим село, в котором должен стоять государь со своими… со своим войском. Но, понятное дело, мы в село всем скопом не попремся, а сперва ты, Михась, пойдешь в разведку. Так что должен быть бодр и свеж, со светлой головой. А то, не ровен час, кого-то из старых «друзей» там встретишь, да с недосыпу дров наломаешь.

– Так с недосыпу – это ж не с перепою! – продолжал нарочито храбриться Михась.

– Итог все равно один. В общем, отдыхай, брат головной! Это приказ.

– Слушаюсь, брат полусотник!

Михась взял кружку с горячим взваром, сделал несколько глотков, поставил ее рядом с собой на траву, завернулся в плащ и повалился спать там, где сидел, в одной руке – мушкет, в другой – сабля.

Разик проснулся перед самым рассветом. Конечно, его обязательно бы разбудил часовой, но так уж повелось в Лесном Стане, что старший начальник всегда просыпался сам, не дожидаясь побудки. Причем этому его никто специально не учил, просто так исстари получалось само собой. Полусотник сбегал к протекавшему неподалеку ручейку, умылся, по дороге туда-обратно сделал несколько разминочных упражнений. На все ушло как раз пять минут. Пора было будить бойцов.

– Отряд, подъем! – скомандовал он вполголоса. – Построение – через пять минут.

Они проскакали верст шесть, и бор кончился. За бором, как и рассчитывал Разик, простиралось большое поле, на противоположном краю которого виднелось село.

Вдоль околицы по полю не спеша двигалась едва различимая на таком расстоянии небольшая группа всадников. Очевидно, это был дозор.

– Михась, вперед! – деловито произнес Разик. – Помни, брат, главное – выдержка и спокойствие. Мы везем важные сведения для самого государя.

Михась поднес ладонь к берету, хлестнул коня и поскакал к околице. Вскоре дозорные заметили его, остановились, развернулись навстречу.

– Стой! Кто идет! – раздался грозный окрик.

Их было шестеро, в красивых дорогих доспехах, с саблями и пистолями. Сейчас эти пистоли были извлечены из кобур и направлены на вероятного противника. Михась осадил коня на расстоянии мушкетного выстрела и усмехнулся про себя. От своих друзей он уже слышал историю о недавнем перевооружении поместной конницы и сейчас видел тому наглядное подтверждение. Раньше дети боярские и дворяне, составлявшие основу русской кавалерии, вставали в боевой строй с саадаком, то бишь луком в чехле, и колчаном стрел, закрепленным на специальной перевязи. С появлением пищалей с кремниевым замком всем конным служилым людям, имеющим поместья и земельные наделы с крестьянами, было велено вооружиться огнестрельным снарядом. Поскольку все это необходимо было покупать за свои деньги, то те, кто победнее, так и остался с саадаками, а люди состоятельные завели себе пищали с кремниевым замком. И вот меньше года тому назад появились пистоли. Среди богатых конников начался настоящий бум: все хотели иметь это легкое и изящное оружие вместо громоздких пищалей. Пищали продавались и менялись на пистоли. Указ, предписывающий иметь огнестрельный снаряд, таким образом, соблюдался. Однако пока еще мало до кого дошел тот простой факт, что пистоли с их коротким стволами имели дальность прицельной стрельбы и убойную дистанцию в два-три раза меньше, чем длинноствольные пищали. Вскоре Разрядный приказ вынужден будет принять специальные меры, чтобы запретить поместным конникам приобретать пистоли вместо пищалей, но этот опыт придет не сразу и с большой кровью. А пока богатые дворяне, и в первую очередь – опричники, избавившись от тяжелых дальнобойных ружей, обзавелись модными дорогими игрушками, годными только для ближнего боя. Понятно, что для борьбы с ордынцами, которые, если не имели существенного численного перевеса, обычно уклонялись от рукопашной и кружились на своих легких конях в отдалении от вражеского строя, пуская в противника меткие стрелы, пистоли не годились совершенно. Да и против мушкета на соответствующей дистанции пистоль был бесполезен. Потому Михась и усмехнулся, увидев направленные на него короткие стволы.