Текст книги "Черемош (сборник)"

Автор книги: Исаак Шапиро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Тебе смешки, а у меня темно на душе…

– Петро, ты заметил, что хвороба всегда начинается в неподходящем месте: то в голове, то ниже.

– Все сказал? А кто вчера зубами чечетку наяривал, помнишь?!

– Петруня, самое лишнее у человека – это печень. Не было б ее – пей не просыхая.

Тикан будто ждал такого поворота.

– И я о том: пора завязывать. Кончай, Сашка, бухать не по-людски. Я не доктор, скажу, как знаю: можешь принять пол-литра, как мы сейчас, и остался в соображении – на здоровье. Медпункт не требуется. А два литра загрузил – уже перекос, помороки в мозгу, обратного хода не будет…

Стефка удивилась, как Петро вывернул на эту больную точку. Она прикрыла ладонью стакан.

– Мне хватит… Один вопрос можно?

– Давай, если один.

Стефка убрала со лба рыжую прядь, откинулась на спинку стула.

– Саш, скажи, у тебя что – вексель от Бога?

Сашка молчал. Хохмить расхотелось, а всерьез ответа не было. Под правым глазом дергалась кожа. Пытался думать, но кроме вялого матюка на свою личность, ничего не возникало, ни одна мыслишка не пискнула. Только слышал, как стучит кровь во всех уголках тела. Наконец разжал губы:

– Стефка, ты человек умный, по земле ходишь. Знаешь, что я про тебя говорил?

Тикан с ходу нахмурился, оборвал:

– Брось, баламут! Делать нечего!

– Петруня, ты – пехота, не поймешь. Я должен сказать. Иначе не могу. Стеф, я говорил: ядом твоего сердца можно убить кита.

Стефка улыбнулась:

– А чё, правду сказал – могу убить. Но вас это не касается. Вы не киты.

– А кто?

– Вы – килька в рядовой укладке. Сорок три копейки баночка. Не больше.

Долинский кивал, соглашался:

– Учись, Петро, мы уже в дирижеры не годимся. Как ни крутись, брат, а жопа сзади…

Заболочье

Сашка говорит: у тебя лицо жениха, когда спешишь обедать.

Федор Бесфамильный

Полина и Стефка нагрузили нам тяжеленные сумки харчей.

Сдурели, что ли? Куда столько? Командировка не на полюс.

Но Полина утихомирила:

– Хороший запас не в тягость. Правда, Петро?

– Само собой… – подтвердил Тикан.

Женщины, как всегда, оказались правы.

Прибыли мы в Заболочье, устроились с жильем. И сумки пришлись кстати, будто найденные. Первое время рубали как боги, каждый за двоих. Короче – хавали от пуза. Но когда остались одни крошки, задумались. Затылки скребем.

Только Тикан не горюет:

– Да я мигом смотаюсь к Стефке, опять приволоку полные сумки… Об чем речь!

Глядя в окно, Сашка вяло проговорил:

– Федь, если надумаешь жениться, запомни: никогда не возвращайся домой раньше времени. Это совет специалиста.

Потом повернулся к нам:

– Не шебути, Петро. Ну будешь пилять триста километров, а через три дня снова пустые сумки. Дальше что? Проблему надо решить на месте.

Я напомнил, что Петро мог бы кабанчика где-нибудь стырить. Ему не привыкать… Все заулыбались, даже Петро, хоть и показал кулак. Вася предложил: занять у хозяйки ведро картошки.

Но бабка зыркнула недобрым взглядом:

– Нэ е рипы.[32]32
  Картошки.


[Закрыть] Тай не буде…

Значит, этот вопрос накрылся медным тазом. А насчет магазина – безнадежно махнула рукой. Там раз в неделю привозят хлеб, но хватает не всем, чья хата ближе, те успевают. Соль есть, спички, а сахар в прошлом году давали – ото радость была! Молодые в город ездят за товаром, а старым – одна дорога: до Бога…

В селе три дома под железом: у председателя, бухгалтера и шофера газика. Остальные крыты потемнелым от годов гонтом,[33]33
  Дранкой.


[Закрыть] на них местами проросли пучки травы. Должно быть, эти хаты муровали еще при австрийцах.

Заболочье – село богатое только на глину. Здесь блюдца коричневой воды лежат на полях до середины лета, потом оставляют после себя ржавую корку. Кругом репей с розовыми головками. И прочая дикая зелень из земли прет.

Нас прислали в эту глухомань возить дренажные трубки. Говорят, после дренажа, может, хоть картошка будет у людей. Но пока ее нет, мы решили заглянуть в магазин: авось звякнет удача. И выяснилось, наша хозяйка вообще в магазин не ходит. Или из ума выжила: врет, не поперхнется. Нет, соль и спички – есть в наличии. И хлеба действительно не видно, правду сказала хозяйка. Зато глазам своим не верим: на полках сплошь выстроились цветные ряды консервов. Целый склад. Такой роскоши и в областном центре не встретишь.

Однако радость не выказываем: скучая, разглядываем всякие ненужности. Вася оцинкованным ведром занялся, стучит по дну. Петро у продавца свечами интересуется.

– Вам какие: тонкие или грубые?

– Мне для мотора.

– Извиняйте, для мотора не держим.

Миха, так звали продавца, был в ширину больше, чем ростом. Лицо полновесное, на плечах сидит без шеи. И потеет не по-божески.

Сашка разъяснил ему: мол, прибыли на три недели, волноваться не надо, отовариваться будем тут. А пока, для начала, будь ласка, дай нам: сайру, тунца, сардины и вон те бычки в томате. По четыре коробки каждого сорта. Нас четверо.

– Чего хотите? – переспросил Миха.

– Федя, скажи ему громче, чтоб он понял.

Я постарался – выдал голос. Миха от неожиданности в коленках ослаб, стал еще короче. Лоб промокает полотенцем. Но коробки на прилавок выставил как миленький.

Мы, конечно, бумажками шелестим, не мелочимся. А Миха, парень-жох, учуял, с кем имеет дело, сразу намекнул, что оставит нам хлеба сколько надо.

По дороге домой Вася предостерег: кормиться будем на своей половине, хозяйку не приглашаем. Она, видать, субботница или из другой секты. Для них эти деликатесы – греховны, потому и не сказала она про консервы.

С того часа зажили по-королевски. А может, и лучше их. Еще неизвестно, дают ли королям шамать тресковую печень. Вот так просто, сколько захотят. Уж не говоря про горбушу копченую или, к примеру, сардины в масле… А насчет лосося в собственном соку – и разговора нет.

А мы день за днем наведывались в сельмаг.

Теперь Миха встречал улыбкой:

– Как здоровьице?

– Твоими молитвами.

– Не жалуемся.

Консервы складывали в сумку, но никогда не брали про запас. Только на воскресенье покупали впрок и хранили в кабинах. Вася сказал: хозяйка может обидеться, что внесли в дом недозволенное. И то верно.

Сам Вася – худощавый, но всегда наедается как в последний раз. Мы его подначиваем:

– Силен ты пожрать!

А он доволен:

– Я бы еще поел, да рука устала.

Миха от щедрот своих добыл нам цейлонского чая и пачку рафинада. Чаевничать к хозяйке ходили. Нам хорошо за столом – и ей сладко.

Петро даже пытался с хозяйкой по душам балакать наедине. Он лучше нас понимал ее говор.

Потом рассказал:

– Спрашиваю: а как вы, матуша, раньше жили?

– Когда раньше – до Советов?

Подумала и говорит:

– Раньше сто лет мак не родил, а голода не было.

Сашку это развеселило:

– Занятная бабуля!.. Не похожа на субботницу… И деньги наперед забрала…

– Правильно сделала, – заступился Петро. – На вас глянуть – в хату пустить боязно.

А деньжат, между тем, оставалось в обрез.

Удача – не дура. Как по заказу подвернулся мне калым: здешнему соседу две ходки дров привез. И мы опять при наличных, всласть пируем, жирком покрываемся. У Тикана даже брюшко купеческое наросло.

Одно плохо: пива нет. Хильнуть холодненького под такую закусь… Жигулевское бы здесь в самую точку.

Но гулянка долгой не бывает. Пришло время – и командировке каюк. Пора домой.

Перед отъездом Вася подкинул хозяйке еще несколько рубликов: боится, бедняга, всяких заклятий.

По дороге зашли в сельмаг – попрощаться. Тикан задержался у машины. Миха увидел нас только троих – чего-то испугался. Полотенцем свой циферблат вытирает.

– А где Петро? Здоров? – волнуется Миха.

Сашка успокоил:

– Бульдозер «С-80» знаешь? Петро его на руках перенесет. А ты про здоровье… Вот и Петро явился!

У Михи тревога исчезла, от радости вместо глаз – одни мокрые щелки. Недолго думая откуда-то исподнизу извлек и выставил на прилавок два бутыля. Кукурузной кочерыжкой заткнуты. Двухлитровые посудины с голубоватым содержимым.

– Тройной очистки, – говорит, – сам проверял. Для вас постарался.

Первым очнулся Сашка:

– Ё-моё! За что такой подарок?!

Миха испарину сгребает:

– Пять лет посылаю цидульки в Потребсоюз: срок годности давно кончился, спишите с меня эти чертовы консервы! А начальство не чухается. Для них Заболочье на другой стороне земли. Вам спасибо, хлопцы! Приезжайте еще…

Парад

Сашка и Петро за пол-литра отмылились, а я влип, как швед.

Федор Бесфамильный

1

Я – первый за порядок. Натура к дисциплине приучена. Кто виноват, что от наших порядков сплошь бардак?

Cашка Долинский говорит: это полезно, что бардак. При настоящем порядке шея в стручок станет, а так – сала в три пальца.

И верно. Не все у нас хреново. Жить можно, только народ разбалован, свободой пользуются без меры. Вроде в одинаковой утробе замешаны, на одних дрожжах взошли, а рассуждают на личный манер. Нет для них главного светофора. Любой карапет в свою сторону думает.

В газете лозунг был: сделаем будни как праздники. Я не против – в том смысле чтоб каждый день выпить и закусить. Двумя руками «за». Но, может, они хотят праздник под будни постричь, тут моего согласия не ждите. И на собрании могу сказать. Если, конечно, спросят.

Да как праздник с буднями равнять? Опупели, что ли? Страна держится на праздниках. Без них – только телик да скукота. А в красные числа – народ под настроением, лишняя стопка не в счет, сам прикостюмишься, как пижон, никаких забот, о ходках и километраже голова не болит, – чем не малина!

Правда, не для каждого эти деньки – мед. Милицию взять: у ней, окаянной, полный загон, обезьянник загружен до отказа, хлопот по горло, не позавидуешь.

Или, к примеру, главное начальство. Тоже туго приходится: полдня на трибунах стоять и улыбаться. Я бы не мог, ей-бо! Случится, малая нужда прижмет – как быть? Люди флажками машут, чувства выказывает, а начальству – приспичило, переминается, тоскует о заборе. Попробуй-ка уйти – тотчас поползут слухи, мол, на трибуне его не было, значит… Нет, в сторонку не сбегаешь. Улыбаться надо!

Если бы там одни мужики маялись, они бы докумекали… Но бабы тоже взяли моду на трибуну залазить. От этого равноправия беда и неудобство. А колонны идут, конца не видать. Уже впору кричать: караул, братцы! Труба полная!

В столицах эту проблему, наверняка, обмозговали, техника есть, образование высокое. А у нас по старинке: руку в карман и терпи!

Хорошо еще, меня на трибуну не зовут, праздник не портят. Я привык, чтоб рядом свои люди были. В нашем гараже народ подходящий – Тикан, Долинский, Бойчук Вася – один к одному, никто не продаст. Мы друг дружку до ногтей знаем, и девкой можем поделиться, и калымом. Всегда вместе. Только в этот раз перекос получился. Сам не пойму, как вышло.

2

Перед праздником кому охота с территории выезжать? Всякий старается профилактику придумать, запчасти искать. А кого выгнали на трассу, пофилонит у клиента, спидометр накрутит и – назад, в гараж.

Короче, дождались конца работы – и хором в наш подвал к Фиме. Сдвинули два столика, для начала по пятерке скинулись. У Павлыча денег не взяли. Он по карманам хлопочет, пока не остановишь: «Спокойно, Павлыч, все в ажуре!»

Мы не крохоборы у начальства брать.

Не успел сигарету выкурить, на столе пиво, водочка, силос разный. Долинский в этом деле – жук: ему и буфетчик через головы подаст, и повариха мигом сготовит. Весь стол шашлыками заставил.

– Саша, – говорю, – мы что, поправляться пришли или отметить?

Темнит Долинский:

– Для тебя, Федь, это закусон, а для других – Ренессанс, эпоха Возрождения.

Не понял я, что за эпоха. И Павлыч не понял, но цветет – любит пожрать нашармачка, его хлебом не корми, только мясом.

Выпили.

Долинский еще от себя бутылку принес, ближе к Павлычу подсел. В подвале праздничный шум – дым сигаретный до потолка, за столиком в углу уже весело, драку разнимают, теснота непролазная, кому места нет – у окна примостился.

Петро Тикан байки травит, как в горах женился, – у братвы слеза от смеха. Долинский чего-то Павлыча охмуряет, шея вздулась, так старается, в стакан подливает. Тикан тоже свои пол-литра поставил, а Павлыч его и слушать не хотел, стакан прикрывал, но Петро не зря хвастал, что самый упертый на свете. Насел на механика, пока своего не добился. Другие тоже канючили, детьми божились. И каждый за бутылкой бегал.

Крепко погуляли. Последними из подвала вышли. Правда, Павлыч выйти не мог – вывели. Поймали такси, отвезли старика. У дверей поставили и зазвонили. Не стали ждать, что дальше будет. Главное, было Павлыча к двери припереть, поскольку он все время норовил на пол сесть.

Спрашиваю у Долинского: с какой причины хлопцы сегодня распетушились?

– У каждого, – говорит, – свой интерес. Лично я у Павлыча на завтра отпросился. Набрыдло мне, Федя, друг любезный.

– Не понял, – говорю.

– Набрыдло всенародно мощь свою демонстрировать. Предпочитаю с женщиной наедине. В горизонтальном положении. Мне так удобней. Не хочу быть гегемоном. У меня спина битая…

Долинский – парень что надо! Только мудак. Сдвинутый по фазе. И мне их речи до печи, так сказать, по-русски – до нижней гузки. Я что, малахольный – принимать их трепотню всерьез? Но парад – все одно милое дело. Жаль, редко бывает. Меня спроси, приказал бы: день – парад, день – на работу. Как в Африке! Говорят, в Африке так. Не знаю. Я там не был. И Долинский не был. А если парады не нравятся, ему там и делать нечего. Спели мы на пару «Не нужен мне берег турецкий» и разошлись по домам. У меня время без лимита, вольный казак, а на него, бедолагу, возможно, шипеть будут.

Дорогой, помню, еще мильтона с наступающим поздравил, на всякий случай.

Наутро – ё-моё! – в глазах муть, голова чугуном, стены качаются. Пошуровал в кладовке, где бутылки, слил остатки, набралось почти полный стакан. Портвейном пахнет! Полегчало… Холодный капустник похлебал и – на парад. При галстуке, рубаха белая – аж одевать совестно.

…На улице народу полно, музыка старается как угорелая. Пока до наших добрался, начальство уже в сборе. За ручку здороваются, и я в ответ рад. Только Павлыч в расстройстве, сквозь зубы спрашивает:

– Где эти разгильдяи?

Я глаза делаю:

– Кто, Павлыч?

– Как это кто? Долинский и вся банда.

– Отпросились, – говорю.

Павлыч вздохнул с облегчением.

– Фуй, я думал – самовольничают. Не знаешь, кто отпус тил?

– Ты разрешил. Сам слышал. Что с тобой, Павлыч?

Смотрю, он сиреневый стал, пот на лбу высыпал. Опохмелиться бы…

– Ах, су-у-укины дети, подкузьмили…

Тут завгар подошел.

– Ну, Евгень Палыч, опаздывают твои орлы…

Павлыча хоть в гроб клади, брови злющие. Сигаретой занят. Я вмешался, культурно объясняю, мол, все наши в общей колонне с шоферами, чтоб порядок армейский…

Начальство не хочет себе настроение портить.

– Отлично! А кто лозунги понесет?

– Мы, – отвечаю, – с милой душой.

– Добро, – говорит. Посмотрел еще раз на Павлыча и отплыл.

А тот прикурить силится – сигарета в зубах как живая. Наконец затянулся и локтем мне в бок:

– Молодец, Федор! Выручил!

Я доволен: теперь старик расколется на новые скаты, непременно… И клянчить не надо.

Выбрал я два плаката. На красном полотне слова из белых ленточек наклеены. У Павлыча – «СЛАВА», у меня – «ТРУДУ!». Тоже красиво. Нам без разницы, какие плакаты таскать, абы полегче.

Вскоре дали команду, построились как положено, по должностям, подравнялись, ать-два, и двинулись на парад. Мы с Павлычем – замыкающие. Он туча тучей, на каждом шагу без передыха костерит хлопцев:

– С-с-у-укины сыны, они у меня запляшут! Я им устрою карнавальную ночь! Гайки будут винтить, мусор собирать со двора… Ох, мутит…

Мне тоже не ахти, но Павлычу хуже: с утра ни росинки – душа требует, чтоб градус до сердца допек. На безрыбье и портвейн сгодился бы, а где возьмешь? Все заперто.

Добежали мы до площади. Радио надрывается:

– Да здравствуют текстильщики! Ура-а!

– Да здравствуют работники полей! Ура-а!

Духовой оркестр марши наяривает, даже пузаны подтягиваются. Мне бы направляющим идти, показал бы ножку, так отпечатал строевым, земля бы дрожала. У нас, как назло, впереди народец квелый, без ветра с ноги сбиваются и других путают. А ветер, между тем, сильный, транспаранты прогибаются, знамена беспокойно виляют бахромой.

Мы с Павлычем, чтоб на пятки не наступать, отстали немного, шага на четыре. И получились перед трибуной вроде отдельной колонной. С лозунгами «СЛАВА ТРУДУ!».

Я – в белой рубашке, галстук почти новый. У Павлыча – медали цвенькают, полный иконостас нацепил, – красотища!

Слышу, заводила по радио кричит:

– Слава труду! Ура, товарищи!

Понял я, это нас персонально касается, меня с Павлычем. Набрал воздуха и заорал на всю площадь:

– Ура-а-а!..

Мне глотки не жалко.

Думал, наши поддержат, заурякают, а они на меня оглядываются, глаза таращат. И на трибуне улыбки пропали, смотрят внимательно. Павлыч лицом вперед, багровый, как индюк, одной рукой за древко держится, другой – за сердце, и бурчит:

– Заставь дурака молиться…

…А в конце площади какой-то тип на меня пальце тычет, смешное рассказывает подружке. Совсем настроение обгадил…

Выбрались наконец на тротуар. «Труд» и «Славу» на себе тащим. И, не сговариваясь, к магазину. А там – людей! – будто здесь даром дают. Шли бы домой, а они друг друга прессуют. Начал я порядок наводить: мужики, вы что, вина не видали? Вам бы только залить шары. Ни хрена с вами не построишь. Нет у вас нужного понимания. У меня на улице начальство сохнет, лозунги наши стережет. Лозунги уважать надо. Уважьте, хлопцы…

В подъезд вернулся с бутылкой, даже стаканчики бумажные принес. После первой не повеселело, перед глазами тот тип стоит, что пальцем показывал.

А Павлыч от второй ожил, смехом заходится. С какой радости?

– Я, – говорит, – вспомнил, как ты площадь перепугал. У них со страху штаны отяжелели. Звучный у тебя голосина, Федя, с таким не пропадешь…

– Павлыч, не будем это трогать…

Он хрюкает, отдышаться не может. Ладно, думаю, придет мой черед посмеяться… Кончили бутылку, он за другой командирует. У меня, понятно, отказа нет, всегда готов, негордый…

Обратно пришел с перцовкой. Смотрю, возле Павлыча два хмыря околачиваются. В китайских плащах. Затылки настырные. А бутылка всего одна. Видать, заварушка зреет. Не люблю на трезвяк махать кулаками, да куда денешься… Павлыч стоит вовсе смурной.

А эти двое обрадовались мне как родному. Корочки красные открыли для знакомства. От бутылки почему-то отказались. Говорят:

– Ваша помощь требуется. Как специалистов. Пройдемте, тут не далеко. Плакатики – захватите…

И точно, не далеко пошли. Напротив костела серая домина. Дежурный на проходной. В коридорах бордовые дорожки. Тишина. Павлыча в один кабинет, меня – в следующий.

3

Следователь в гражданском, молодой чижик, щеки тугие, прическа бобриком. Плакат вежливо возле себя пристроил, давай мою анкету заполнять. Неторопко: где, что, почему, про дружков выпытывает.

Ну, я спокойно, без паники докладываю, кто есть ху, не шушера, каждый по высшему разряду, первоклассные водилы, а есть которые с доски почета не слазят. Например, Петро Тикан.

– А Бойчука почему убрали с доски?

– Вася Бойчук у нас философ! – говорю.

– Давай, давай, – интересно…

– Ему тоже интересно: почему дым идет вверх? Наверно, тяжелее воздуха, а тянется к небу…

– Не понял… – озадачился бобрик.

– И Вася не понял. Считает: у простой дворняги полно инстинктов. А у человека – один: видит бутылку – ему и стакан не нужен. Вася за человечество болеет.

– Он больной?

– Кто – Бойчук? Здоровее нас с вами. На калган берет любого. У него интерес к жизни завышен.

– Долинский тоже на доске?

Объяснил: для всех местов не хватает. А Александр Долинский свой срок отбарабанил, нечего жилы мотать. У коня четыре копыта и тоже, бывает, чебурахнется.

Следователь кивает бобриком:

– Ты прав, напоминать не следует. Но помнить надо. Вернемся к тебе. Рассказывай про труп.

– Про что-о?!

Думал, ослышался, а он, змей, свою точку долбит: про труп давай!

Я руками развожу, мол, шутка смешная, но не веселая. На улице мужики по третьему разу занюхивают. Только мы с вами такой важный момент, извините, на беседы тратим. Короче, готов пешком вертаться домой, отвозить не надо, ноги выдержат…

А он серьезный, как пограничник.

– Пойдешь в КПЗ. Подумаешь.

Тык-мык – и захомутали! Средь бела дня. Это же надо… Где Павлыч? Где кореша? Все идут в светлое будущее, а я – дежурить в одиночке. Очень красиво.

– Подумай, – говорит.

У меня ни одной мысли в наличии – серый туман. Лишь нутром чую – ожидается подлянка. С какого боку, не угадать, зато жахнуть может ни за цапову душу. Конечно, времена прошли, чтоб сразу к ногтю, но стены здесь прежние, глухие. Любой поклеп на себя подпишешь. У них эта наука обкатана, как на подшипниках.

Камера оказалась не страхолюдная, наоборот – чистая, две койки на выбор, одеяло армейское, параша – все чин чином. Еще бы занавеску на окно – точно гостиница. Только за что такая честь?

Стал перебирать, с кем у меня бывало по мордасам. Память уже дырявая, всего не удержишь. Фингалы да погнутые ребра не в счет, мелочовка. Тут, видать, ситуация полного разногласия: я – бил, а тот не успевал ответить.

Впрочем, характер у меня не заводной, я не Сашка Долинский. Без причины, зазря, пальцем не трону. Бог и без нас дураков наказал. А нахалов учить надо.

Недавно гонял шары в пирамидку. На интерес. Тихо, спокойно. Вдруг какой-то приблудный тип с советом лезет:

– В правый угол пуляй, мазила!

– Не тем концом играешь…

Я намекнул насчет яиц, мол, не рискуй, запасных нет, а он без понятия, не унимается:

– Западло положить такой шар…

– С оттяжкой надо, мазила!

Оттянул я его кием – не вякай, гад, под руку!

Маркер Женя поначалу хай устроил: показать, кто хозяин. Потом остыл, убедился, что кий гладкий, не поврежден.

А того типа уволокли в нехорошем виде. Больше в бильярдной не возникал… Может, сейчас лежит с биркой на ноге, а мне из-за него выслушивать прокурора….

Понимаю, следователь за спасибо не отлипнет. Только дать ему нечего, в кармане – воздух. На проходной вчистую оприходовали – перцовку, кошелек с медью, права и часы. Взамен чужой труп подсовывают. Следователь, наверное, стажер, салага, только они ишачат в праздники, лычки зарабатывают на людской беде.

И фамилию Долинского он неспроста полощет. Если расковырял про зимний кульбит, так это пустое, в голове не держим. Десятки ДТП в день, столько разгильдяев за рулем, их лечить надо, не к нам цепляться.

Мы тогда затемно возвращались из командировки. Видимость нулевая. Дворники насилу сгребали мерзлую корку. Когда вышли на трассу, Долинский гнал как стебанутый, а я держал дистанцию, и правильно делал. Он вдруг тормозит, завилял и поплыл юзом. Думать некогда, вывернул резко влево – в обгон, на встречную полосу. В сантиметре мимо его борта, – и бегом к Сашке.

Гляжу, у него перед фарами стоит мужик в распахнутом кожухе. Бухой в дупель. Могли задавить, а он доволен, честь отдает, улыбка шире плеч. Сашка, конечно, врезал в эту улыбку.

Мужик удивился:

– Больно…

Я тоже добавил, за компанию, снял напряжение.

Зашвырнули его в кювет, снежком припорошили, даже шапку нахлобучили, абы не померз. И айда домой, в город.

Кто знает, очухался он или передумал? Большой вопрос. А валялся бы поперек дороги… Тогда вообще… размажут по асфальту, помет бы один остался. Выходит, мы его спасли – благодарность полагается, а не протоколы.

Правда, слегка накостыляли, без особого ущерба, но свидетелей не было. Следы протекторов поземок задул. А мужик ничего запомнить не мог, был заправлен самогоном доверху, в глотке булькало. При таком раскладе ментам остается локти себе грызть, если ниже не достают.

…Наутро и тюрьма смотрится иначе: потолок вроде выше, и чай не жидкий, пирожок еще теплый, и вчерашние страхи не так чтобы очень… Даже следователь, непонятно с чего, приветлив, в добром настрое. О завтраке разговорился: пирожки с капустой он лично заказал, не уважает с ливером.

Я, конечно, подыграл: с капустой самый смак! В ливере мясо не ночевало. Зато капуста – первый продукт рабочему человеку: пироги с ней, родимой, – вкуснятина, язык проглотишь. А капустник со сметаной – то вообще царское блюдо, дай вторую порцию – компота не надо. Но лучшая закусь – квашенка…

Вижу, следователь слюну глотает.

– Разбираешься!

– Да нет, – говорю, – я разносолами не избалован. За так живу. На постном перебиваюсь. Холостякую.

Следователь, видать, женатик, поучает, как малолетку:

– Холостяк – он вроде холостого патрона: для испуга пукнет, а пользы ни на грош. Ни себе, ни государству. В армии служил?

– Во флоте, – говорю, – пять лет.

– Где именно?

– В Черноморском. К Одессе приписан.

– Ну, ясно… Одесса-мама…

Чего ему так пояснело, губошлепу? У меня, куда ни ступи, везде мочага, топь, а ему – «ясно»… Одесса… Помню, в парке Шевченко, возле парашютной вышки, одного сухопутного отметелили. Матерый жлобина. Размером как Тикан. Поначалу его перевес был, раскидал нас, словно фишки. Мы, конечно, гонорóвые морячки, клеша не опозорили. Я на спину ему прыгнул, за горло давил. Впятером повалили, давай пыль из него вышибать. Он голову руками прятал, но наши башмаки с подковками…

Когда дружинники засвистели, мы – врассыпную, а он – не дергался, ничком лежал.

Понятно, первогодки были, неучи. Со временем обзавелись, кто кастетом, кто простой свинчаткой. И бляхой можно так припаять, никакой медик не исправит.

Такие неприглядные картинки мельтешат в памяти, только беспокоят организм. Оно понятно: веселая жизнь короче заячьего хвоста. Неужели про тот случай, в парке, раскопали? Это же сколько лет прошло… Петляй не петляй, попадешь в калюжу…

Значит, кранты. Под замок хотят, не шутя и надолго. Чужой шкуры не жалко для общего блага. Любого прохожего можно забагрить, когда есть цель. Но что за польза меня трогать? Кто-то должен баранку вертеть. Кто будет гайки подтягивать, план давать? Эти, в кителях? Они наработают…

А если не трепыхаться? С какой печали у меня мандраж? Прошлые дела илом покрылись. Срок давности вышел – зачем шерстить? Наши разборки, тумаки, свернутые челюсти – это игруньки для здешних чинов. Тут контора солидная. У них мертвяк в наличии, списать надо, вот и хватают, кто под рукой. Может, мы с Павлычем по виду – пентюхи, только на вид полагаться не стоит. Мы из другого фильма. Пузыри пускать не собираемся.

А следователь опять талдычит про труп: мол, чья задумка, кто помогал или целиком на себя беру, в герои лезу.

Говорит:

– Ты, Федор Степанович, уже лысый, а соображаешь скачками: раз – правильно, два раза – нет. Вокруг реальность, не будь в облаках. Тут в папке каждый твой чих, от и до. Не скроешь. Мы не шахтеры, но и под землей отыщем. Профессия требует…

Сыпет он слова без умолку, а я, как струна, не дышу, не моргаю, одни уши работают. Стерегу его на промашке, авось услышу намек мизерный, хоть какую зацепку, чей труп за мной числится.

Однако темнит, падла. Шпарит лекцию про кладбище и прочие прелести. Пытаюсь вникнуть – к чему это? – но никакого просвета. Он на меня палец держит пистолетом:

– Ты отдаешь себе отчет, что труп трупу рознь. Есть рядовой покойник, к примеру, как ты. А есть – со значением. Тебя хоронят на одном кладбище, его – на другом. Ты ему не чета… И оскорблять личность такого ранга не позволено. Карается законом, червонец строгого режима. Это знает каждый, даже не шибко грамотный…

От этой мути у меня вдруг горло раскрылось, взвился:

– О трупе без понятия! Клянусь, никого не убивал! Курицу зарезать не могу…

Следователь брови поднял:

– А про убийство пока разговора не было.

Опа-на… Это же надо…

Стою, долбанутый. В башке переполох, не знаю, радоваться или выть от злости, ведь усек слово «пока».

А он, горыныч, по фотке моей что-то заметил, сразу поскучнел:

– Ты, Федор Степанович, не финти, будто не в курсе. Разуй глаза. Читай!

И повернул плакат лицом ко мне.

Прочел. Чуть не заржал. В секунду раскусил, из-за чего вся свистопляска.

Смех душит, но поостерегся, начальство примет за издевку.

Растолковал, как мог, про лозунг:

– Клей, – говорю, – у нас паршивый. Без качества. Одно название что клей…

У следователя по лбу морщины поехали:

– При чем здесь клей?

Мне чудно – вопрос проще простокваши. Ведь видно: буква «Д» потеряла нижнюю риску, стала «П»… Сделали бы клей по-человечьи – никаких проблем…

– Что за риска? – спрашивает.

– Нижняя перекладина у «Д» отклеилась. Вместо «СЛАВА ТРУДУ» получилось «СЛАВА ТРУПУ». Всего делов. Тут еще ветер… Был бы клей хваткий, никакой ветер…

Следователь помотал головой, будто отгонял муху.

– Что ты плетешь! Риськи-сиськи, перекладина… Кого это волнует? У тебя – версия, а у нас – улика. Существующий факт. Чувствуешь разницу?

Я возражаю, мол, факт можно под любым соусом…

– Можно. Но твой соус тухлый. У тебя случайный ветер, случайно плохой клей, случайно оторвалась буква, и именно та, что изменила смысл. Здесь случайность или провокация?

– А мне это зачем? Какой резон?

– Вопросы задаю я. К примеру, хотел испортить нам праздник.

– В отношении испортить, – объясняю, – с вашей стороны осечка. Я детдомовец. Понимать надо. У нас праздника ждали, как слепой – света. Все стрижены наголо, будто в тюряге, а в глазах радость. Сам директор играл на аккордеоне, пел: «Орленок, орленок…» и еще – про смуглянку-молдаванку… она собирала виноград. Мы думали, «Виноград» – это город, как Сталинград. Но главное, в такой день – жируем от пуза: хлеба двойная пайка, в пшенке капля настоящего масла, потом дают кисель. И каждому круглый пряник, корочка на нем хрупкая, мы ее слизывали, чтоб не крошилась. Этого не забыть. С куцых лет праздник для меня – святое. А вы говорите…

Мой сыскарь рассматривал карандаш, будто ему в новину такая вещица и других забот нет. Наконец поднял голову.

– Складно поешь. Только ошибся: меня дитячьи сопли не трогают. Плакат был в твоих руках, значит, твоих рук дело.

Гляжу на него: махонький начальник, а уже говно. Что будет, когда станет большим…

Но вслух попросил встречу с главным механиком, он расскажет, вместе гуляли…

– Должен огорчить, у тебя один свидетель был – и тот ничего путного…

Оказывается, Евген Павлыч давно дома. На него компромата нет. За «Славу» не судят. Значит, кому – свобода, а кому – вагон для некурящих…

– Ты надеялся, за тебя костьми ляжет?

– Да нет, – говорю, – мне его помощь что сгорелая спичка. У Евген Пидоровича завсегда хвост под брюхом.

Менту что-то понравилось, бобрик теребит.

– Чего смотришь грустно? Не последний день живешь. Лучше вспоминай подробности.

Подробностей у меня навалом.

– До центра добежали без заминки, ветер подгонял. Бабы одной рукой прически берегли, другой – подол. Мужики тоже за шляпы держались. На площади, перед трибуной я выдал «Ура!» – все перепугались, голос такой, могу показать…

– Не надо.

– В подъезде хотели праздник отметить. Бутылку принес. Перцовка. Градус – слабый, зато цена – кусачая. Я платил. Павлыч, как обычно, без денег. Но открыть пузырек не успели. На проходной ваши люди конфисковали…