Текст книги "Любовь на темной улице (сборник рассказов)"

Автор книги: Ирвин Шоу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 21 страниц)

Кэрол встала. Ей уже не было холодно, и спазмы в горле прекратились. Она смотрела сверху вниз на сидящую перед ней Эйлен Мансинг с симпатией, словно родная сестра, с пониманием и сожалением.

– Эйлен,– назвала она ее по имени, и оно впервые как-то вполне естественно сорвалось с ее губ. Вот он, этот момент. Вот он ее шанс! Кто мог подумать, что он подберется к ней с такой стороны? – Эйлен,– сказала она, отставляя стаканчик с виски, взяв эту пожилую женщину за руку, жалея ее, жалея искренне, как родная сестра.– Не волнуйся. Думаю, можно что-то сделать в этой ситуации.

Эйлен Мансинг подняла на нее глаза, с подозрительным, ничего не понимающим видом.

– Что же? – спросила она, и Кэрол почувствовала, как дрожат ее холодные руки.

– Думаю,– сказала она, уже более уверенно, более ровным голосом,-нам нужно поторапливаться, если мы хотим перетащить его в мой номер до рассвета.

Ее тихий, мелодичный голосок замолчал. Снова мы с ней сидели в баре Статлера, после двух лет, прошедших с этой памятной ночи. Мы сидели молча, потому что я был слишком потрясен тем, что услыхал от нее, а Кэрол больше нечего было добавить – она рассказала мне все.

– Все дело в том,– начала она снова после продолжительной паузы,-что все произошло потом точно так, как мы предполагали. Но вся беда в том, что я просчиталась. Я думала, что я талантливее, чем была на самом деле. Ну, кто из нас не совершает рано или поздно ошибок? – Она, поглядев на часы, встала.– Мне пора.

Я помог ей надеть шубу и проводил ее до двери.

– Хочу спросить тебя,– сказал я.– Почему ты в конце концов все мне рассказала?

Она бесхитростно поглядела на меня, такая милая, стоя в проеме открытой двери, а за ее спиной тек поток автомобилей.

– Потому что, вероятно, мы больше никогда не увидимся,– сказала она,– и мне хотелось только сказать тебе, что я всегда тебе была верна и не изменяла. Мне хотелось, чтобы у тебя осталось обо мне хорошее воспоминание.

Наклонившись, она нежно меня поцеловала в щеку и пошла через улицу,-такая молодая, красивая, мечтательная, чуть возвышенная,– и в этой своей блестящей шубе, в своем красивом, ладно сшитом костюмчике, с ее пышными, густыми белокурыми волосами, казалось, она отправляется на завоевание города.

"НАСТРОЙ СВОЕ СЕРДЦЕ НА КАЖДЫЙ ГОЛОС..."

– Ну, как дела? – спросил Уэбел, подходя к стойке.

– Ночь – она и есть ночь,– печально ответил Эдди, наливая Уэбелу чашку кофе.

Шел уже третий час ночи, но посетителей в баре было никак не меньше дюжины. Несколько парочек в кабинках, у стойки напротив пивных кранов,-высокий моложавый мужчина о чем-то негромко беседовал со стриженой под мальчика брюнеткой в зеленых шерстяных чулках, двое-трое прилежных пьяниц нахохлились над мокрой стойкой из красного дерева, сутулясь в своих пальто и внимательным взглядом изучая содержимое своих стаканчиков; пьяный Джон Маккул в мятом вельветовом пиджаке и рубашке в красно-черную клетку, как у лесорубов, сидел за отдельным маленьким столиком возле входа, разрисовывая меню. Когда Уэбел вошел в бар, то поприветствовал Маккула, посмотрел на его пачкотню. Джон нарисовал футболиста с тремя ногами, с семью или даже восемью руками, словно у статуи из индийского храма.

– Самые лучшие человеческие качества как на Востоке, так и на Западе,– хрипло сказал Маккул,– это честолюбие, скорость, грубость и честная игра, плюс неограниченные возможности вкупе с отказом от постоянно деградирующего материального мира.

Уэбел вернул Маккулу его рисунок, не вдаваясь больше в его детали. Маккул был хорошим театральным художником, но плохим живописцем, и стоило ему опрокинуть несколько стаканчиков, как он мрачнел, говор его становился весьма расплывчатым, туманным, и его толком нельзя было понять.

– В этом городе, судя по всему, никто не намерен спать,– сказал Эдди, с отвращением оглядывая посетителей. Двери бара должны были оставаться открытыми до четырех утра,– хочешь ты этого или не хочешь,– но он в глубине души всегда надеялся, что как-нибудь, ночью, все разойдутся часам к двум, и он сможет закрыть свое заведение пораньше и с чистой совестью отправиться домой спать. Казалось, у него на лице было написано, что сон его волнует куда больше, чем все эти русские, атомная бомба, демократическая партия, любовь и смерть. Его бар находился на Сорок шестой улице и служил обычным пристанищем для актеров и прочего театрального люда, которым не нужно было появляться на работе раньше восьми вечера, если только у них вообще появилось желание поработать, и все вместе они разделяли свое чисто профессиональное неприятие дневного света.

– Сколько чашек кофе вы поглощаете каждый день, мистер Уэбел?-поинтересовался Эдди.

– Когда двадцать, когда тридцать,– ответил Уэбел.

– Почему так много?

– Мне не нравится вкус алкоголя.

– Но нравится вкус кофе, так?

– Не очень,– сказал Уэбел, поднимая свою чашку.

– Ну вот пожалуйста,– Эдди со скорбным видом провел тряпкой по стойке сбоку от Уэбела.– Все бессмысленно в наши дни!

– Эдди,– позвал бармена клиент, сидевший на высоком стуле рядом с девушкой в зеленых шерстяных чулках.– Сделай нам два "джибсона", если не трудно.

– Трудно,– буркнул в ответ Эдди, продолжая вытирать стойку.-Улавливаете иронию? Ну кто заказывает "джибсоны" в два часа тридцать минут ночи? Кто, скажите на милость, пьет "джибсоны" после полуночи? Только педики, алкаши и эксгибиционисты. Могу сказать им всем это прямо в лицо.-Не глядя в сторону посетителя, заказавшего этот коктейль, он налил в стакан джина, смешал его с вермутом, бросил в него несколько кубиков льда и принялся неистово все размешивать.

– Только чтобы были ледяными, если ты не против, Эдди,– сказал клиент. У него был высокомерный выговор, распространенный в школах на Восточном побережье, но Уэбел порой с трудом его выносил, особенно поздно ночью.

Костюм этого человека, узкий и чистенький, был под стать его выговору, и Уэбел, который был одет так, как водитель грузовика или старший сержант морской пехоты в увольнительной, независимо от того, какой бы искусный портной ни старался над его костюмом, понял, что одежда этого типа тоже его раздражает.

– Эдди,– бормотал бармен, разгоняя по стакану коктейль.– Каждый здесь считает себя вправе называть меня по-дружески,– Эдди.

– Кто он такой? – тихо спросил его Уэбел.

– Какой-то сопляк с телевидения,– сказал Эдди, плюхнув в стаканы по луковице.– С Мэдисон-авеню. Теперь они принялись за Уэст-сайд. Теперь их здесь – целые полчища. Теперь это – высший шик, после того, как какая-то дамочка написала об этом коктейле в журнале "Вог". Или все объясняется взрывом рождаемости. От этого бума новорожденных представители высшего класса скоро начнут бросаться вниз головой с моста в Гудзон.– С мрачным видом он пошел вдоль стойки и поставил стаканы с коктейлем "джибсон" перед парочкой.

– Просто превосходно, Эдди,– похвалил его клиент, пробуя напиток.

Эдди недовольно заворчал, не принимая панибратства. Он пробил в кассе чек и бросил белую бумажку в небольшую лужицу под локтем девушки в зеленых чулках.

– Теренс,– говорила она,– тебе нужно было обязательно посмотреть выступление Домингина в Сантандере. Великий тореадор. Он отрубил быкам две пары ушей. А его "работа" со вторым быком была просто леденящей душу. И он убил его, принимая на себя его атаку.

"Боже, всемилостивый Господи,– подумал Уэбел,– и здесь нет покоя. Некуда деваться". Он одним залпом выпил кофе и из-за спешки обжег себе язык.

– Мистер Хольштейн,– крикнул Эдди Джон Маккул от своего столика,-еще одно виски, пожалуйста, и два меню.

Эдди принес выпивку Маккулу и два меню и теперь бросал гневные взгляды на парочку, сидевшую в кабинке номер три,– они там сидели, сцепив руки, с двумя бутылками пива на столике уже с часа ночи. Эдди подошел к Уэбелу с другой чашкой горячего кофе, от которого шел пар. Он внимательно наблюдал за тем, как тот осторожно поцеживает кофе, и на его лице постоянно меняется выражение,– какая-то смесь очарования, неверия и отвращения.

– Вы хотите сказать,– обратился к нему Эдди,– что после всего этого кофе вы идете домой и спокойно засыпаете, так?

– Да,– ответил Уэбел,– именно так.

– Без таблеток снотворного?

– Без таблеток.

Эдди недоверчиво покачал головой.

– Должно быть, у вас организм младенца,– сказал он с завистью.-Правда, у вас на Сорок четвертой улице идет "хит", и после такого представления любой может заснуть как убитый.

– Да, это способствует,– сказал Уэбел. Он был менеджером труппы, поставившей две недели назад мюзикл, который, судя по всему, будет еще идти года три подряд.

– Знаете,– сказал Эдди,– Эдгар Уоллес довел себя до гибели простым чаем. Я имею в виду писателя Эдгара Уоллеса. Доктор говорил ему: "Вы, мистер Уоллес, выпивая так много чая, покрываете слоем танина1 тонкий кишечник, и это может привести к смерти", но он его не слушал и продолжал в том же духе, как вы со своим кофе, если вы позволите мне быть с вами откровенным.

– Я ничего не имею против, Эдди,– сказал Уэбел.

– Может, вам лучше жениться, мистер Уэбел? – посоветовал Эдди.-Человек, который поглощает столько кофе...

– Я был женат,– признался Уэбел.

– Я тоже,– отозвался Эдди,– три раза. Что это я разговорился? В такой поздний час человек склонен нести всякий вздор. Простите меня, беру свои слова обратно.

– Эй, Эдди! – снова позвал его Узкоплечий, тот клиент с девушкой, которая называла его Теренсом. Он поднял свою тонкую белую руку.– У тебя есть пара бутылок "шабли", которое можно пить? Я хочу взять с собой.

Уэбел с интересом следил за выражением лица Эдди. Зеленоватая полуночная бледность вдруг исчезла с его лица, и ей на смену пришла здоровая пунцовость, полыхающая, как пламя, и теперь его лицо стало похоже на раскрасневшееся лицо английского фермера, который регулярно, три раза в неделю, отправляется со сворой гончих на охоту.

Еще никогда Уэбел не видел Эдди таким, просто пышущим здоровьем.

– Что вы сказали, мистер? – переспросил Эдди, с трудом сдерживаясь, не повышая голоса.

– Я хотел узнать, есть ли у тебя пара бутылок белого вина, я хотел бы захватить их с собой домой,– сказал Теренс.– Завтра я еду в Нью-Хейвен на игру, и мы собираемся устроить пикник в честь Кубка, и мне не хочется рыскать поутру в поисках винного магазина.

– У меня есть белое, "Братья-христиане",– ответил Эдди.– Но я не могу поручиться, можно его пить или нет. Я его не пробовал.

Уэбел снова обжег язык, хлебнув раскаленного кофе. Он не спускал глаз с Эдди, который, мрачно нахмурившись, нырнул в глубину холодильника и, порывшись в нем, извлек из него пару бутылок. Запихнув их в пакет из плотной коричневой бумаги, он поставил его перед клиентом с девушкой в зеленых чулках.

– Между прочим, Эдди, как ты думаешь, кто выиграет завтра?

– А что по этому поводу думаете вы? – спросил раздраженным, скрипучим тоном Эдди.

– Принстон, конечно,– сказал этот человек. Он радостно засмеялся.-Конечно, я пристрастен, дорогая,– повернулся он к девушке, легонько прикасаясь к ее руке.– Ведь я сам из Принстона...

"Какой сюрприз!" – подумал Уэбел.

– А мне кажется – Йель,– сказал Эдди.

– "Lux et Veritas"1,– сказал Маккул со своего столика у входа, но никто не обратил внимания на его реплику.

– Значит, ты считаешь, победит Йель,– сказал этот человек из Принстона, язвительно копируя пролетарский выговор Эдди, свойственный Третьей авеню, и это вдруг заставило Уэбела на какое-то мгновение с одобрением подумать о революции, о низвержении любого социального порядка.

– Ладно, я скажу, как я поступлю с тобой, Эдди, если ты болеешь за Йель. Я готов побиться об заклад. Спорим, вот на эти две бутылки вина, что выиграет Принстон.

– Я не играю на свои напитки,– твердо возразил Эдди.– Я сам их покупаю и, следовательно, продаю.

– То есть ты хочешь сказать, что не желаешь отстаивать свое мнение, так? – спросил этот джентльмен из Принстона.

– Я имею в виду то, что сказал,– Эдди повернулся спиной к нему, поправляя бутылки с шотландским виски на полке за стойкой бара.

– Если вам так не терпится, так хочется с кем-нибудь поспорить, то извольте, я готов,– сказал Уэбел.

Он вообще-то и не думал об игре и никогда не следил внимательно за футболом, к тому же он не был азартной натурой, и сейчас, в эту минуту, был готов поставить на республиканцев, если этот тип из Принстона сказал бы, что он – демократ, на Паттерсона, если бы тот сказал, что предпочитает Линстона, на Перу против русских, если бы он остановил свой выбор на Красной армии.

– Ах, вон оно что,– спокойно протянул этот человек.– Значит, вы готовы меня уважить. Очень интересно. И на какую сумму, позвольте вас спросить?

– На любую, какую хотите,– сказал Уэбел, мысленно благодаря свой мюзикл на Сорок второй улице, позволявший ему делать такие широкие жесты.

– Думаю, что сотня долларов вам не по карману,– сказал Теренс, мило улыбаясь.

– Отчего же, вовсе нет,– ответил Уэбел.– Пустяковая сумма.– Хит его мюзикл или не хит, но вообще-то ему не хотелось просто так терять сотню долларов, однако этот такой самодовольный, такой самоуверенный, такой поразительно надменный голос заставил его броситься, закрыв глаза, в эту экстравагантную авантюру.– Я-то рассчитывал на что-то более существенное...

– Ну, ладно,– сказал Теренс.– Решим все по-дружески, по-семейному. Скажем, сотня долларов. Какие дополнительные условия выдвигаете?

– Условия? – удивился Уэбел.– Никаких дополнительных условий, пари на равных.

– Ах, мой дорогой друг,– сказал человек из Принстона, притворяясь, что его ужасно забавляет их разговор.– Я, конечно, храню верность старой школе, но не до такой же степени. Я выставляю свои условия,– две с половиной ставки к одной.

– Во всех газетах можно прочитать, что на эту игру действуют только равные ставки,– сказал Уэбел.

– Я такие газеты не читаю,– возразил человек из Принстона, давая своим пренебрежительным тоном понять Уэбелу, что тот, несомненно, читает только такие газетенки, где всякого рода мошенники дают свои советы по поводу ставок, журнальчики, в которых полно всевозможных личных исповедей, да порнографические таблоиды. Теренс, вытащив бумажник, порылся в нем и выудил оттуда две двадцатидолларовые купюры. Положил их на стойку.– Вот мои деньги,– сказал он.– Я ставлю свои сорок на ваши сто.

– Эдди,– обратился к бармену Уэбел,– нет ли у тебя какого-нибудь знакомого букмекера, который в столь поздний час может сообщить нам, какие дополнительные условия пари?

– Конечно, есть,– сказал Эдди.– Но это пустая трата времени. Ставки всю неделю держались приблизительно на том же уровне. Шесть к пяти, так что делайте свой выбор. Это – равные деньги, мистер.

– Я никогда не связывался с букмекерами,– сказал Теренс. Он запихивал деньги назад в бумажник.– Если вы не хотите держать пари,– говорил он ледяным тоном Уэбелу,– то, по крайней мере, могли бы помолчать.– Он повернулся спиной к Уэбелу.– Не хочешь ли еще выпить, дорогая?

В этот момент Маккул, который до этого, склонившись над меню, что-то чертил на нем, не обращая никакого внимания на беседу, поднял голову и громко сказал своим четким, сдержанным голосом:

– Послушай, братец Тигр, я и сам из Принстона, и, должен сказать, ни один уважающий себя джентльмен на вашем месте никогда бы не потребовал две с половиной против одной. Никаких дополнительных условий, равные ставки, равная сумма.

В баре установилась чуткая, почти осязаемая напряженная тишина. Теренс, нарочито медленно засовывая бумажник в карман, так же медленно повернулся к Маккулу, бросил долгий взгляд на этого сидевшего за своим столиком у входа человека. Маккул снова опустил голову и снова что-то рисовал на своем меню. На лице Теренса появилось какое-то странное выражение, даже смесь выражений,– легкого шока, неуверенности в том, что он услышал, забавной озадаченности и терпимости,– все одновременно. Такое сложное по составляющим выражение можно, по-видимому, было увидеть на лице священника, которого группа прихожан пригласила на обед, а когда тот вошел в столовую, то, к своему великому изумлению, увидел, что посередине комнаты – в самом разгаре сеанс стриптиза.

– Прошу простить меня, дорогая,– извинился Теренс перед девушкой.

Медленно, не теряя своего достоинства, он подошел к Маккулу. Он остановился на расстоянии добрых четырех футов от столика Маккула, словно его неожиданная остановка – это профилактическая мера, удерживающая его в полной безопасности за пределами невидимой ауры, которую только он, с его тонкой натурой, мог почувствовать, когда она излучалась из того пространства, которое в данную минуту занимал сидевший за своим отдельным столиком Маккул.

Маккул с удовольствием продолжал что-то рисовать на меню, склонив голову. Верхняя часть головы у него была абсолютно лысой, а на удлиненной, агрессивно выдававшейся вперед нижней челюсти росла рыжеватая щетина. Глядя на него, Уэбел вдруг осознал, что Маккул очень похож на одного из рабочих-ирландцев на картине, которых доставили в Америку в 1860 году для строительства железной дороги "Пэсифик юнион". Уэбел теперь понимал, почему так удивился Теренс, и не винил его в этом. Требовалось недюжинное воображение, чтобы представить себе, что Маккул – выпускник Принстонского университета.

– Я не ослышался, сэр? – спросил Теренс.

– Не знаю,– ответил Маккул, не поднимая головы.

– Так вы сказали, что вы из Принстона, или вы этого не говорили?

– Да, я это сказал,– теперь Маккул глядел на Теренса отважно и воинственно, как и полагалось пьяному человеку.– Я также сказал, что ни один уважающий себя джентльмен на вашем месте никогда не потребовал бы две с половиной против одной. Повторяю, еще раз, на случай, если вы что-то не расслышали.

Теренс медленно описал полукруг перед Маккулом, изучая его явно с научным интересом.

– Ах, вон оно что,– протянул он, и в его голосе послышались нотки аристократического скепсиса.– Значит, вы сказали, что вы из Принстона, так?

– Да, сказал,– ответил Маккул.

Теренс повернулся к своей девушке у стойки.

– Ты слышала это, дорогая? – Не ожидая от нее ответа, он вновь подкатился к Маккулу. Он стоял прямо перед ним. В голосе его чувствовалось открытое презрение принца крови по отношению к этому самозванцу – плебею, пойманному на месте преступления, когда тот пытался взломать королевский загон в Аскоте.

– Послушайте, сэр,– продолжал он,– вы похожи на человека из Принстона не больше, чем... чем...– Он беспомощно оглядывался по сторонам, пытаясь отыскать самое крайнее, самое язвительное, самое обидное, просто невозможное сравнение.– Вы не больше похожи на выпускника Пристона, чем... чем вот этот Эдди.

– Эй, ну-ка послушай,– воскликнул за стойкой недовольный его сравнением Эдди.– Не нужно наживать себе больше врагов, чем это необходимо,– предостерег он его.

Теренс проигнорировал предостережение Эдди и снова сконцентрировал все свое внимание на Маккуле.

– Меня очень заинтересовал ваш случай, мистер... мистер... Боюсь, я не расслышал ваше имя.

– Маккул,– сказал Маккул.

– Маккул,– повторил Теренс.– В его устах эта фамилия прозвучала как название только что открытого нового кожного заболевания.– Боюсь, я не знаю ни одной семьи под такой фамилией.

– Мой отец был странствующим лудильщиком,– сказал Маккул.– Он ходил по дорогам, от одного болота к другому, и всегда пел, и эта песня вырывалась у него из глубины его сердца. Таким был наш семейный бизнес. Он позволял нам жить в роскоши с одиннадцатого столетия. Я просто искренне удивлен, что вы ничего о нас не слышали.– Он вдруг запел: "Арфа, которая когда-то звучала в залах Тара",– правда, фальшиво, не попадая в верную тональность.

Уэбел с удовольствием следил за ним. "Как все же хорошо,– подумал он,– что он зашел в бар к Эдди, а не в какой-то другой".

– Вы все еще настаиваете,– сказал Теренс, перебивая музыкальное кваканье Маккула,– что вы учились в Принстоне?

– Ну как вам это доказать? Что я должен сделать? – раздраженно спросил его Маккул.– Раздеться здесь перед вами и показать вам свою черно-оранжевую татуировку?

– Позвольте задать вам вопрос, мистер Маккул,– спокойно сказал Теренс, демонстрируя свое притворное дружеское к нему расположение.– К какому клубу вы принадлежали?

– Я не принадлежал ни к какому клубу,– ответил Маккул.

– Ну вот,– сказал Теренс.– Что и требовалось доказать.

– Я так никогда и не оправился от такого удара,– сказал Маккул. Он снова затянул свою "Арфа, которая когда-то звучала в залах Тара".

– Я, конечно, могу понять, что вы не принадлежали ни к какому клубу,-добродушно сказал Теренс.– Но даже в этом случае вы могли бы сказать мне, где находится Айви, Кэннон1, разве не так, мистер Маккул? – Он наклонился поближе к столику Маккула, направив на него испытующий взгляд.

– Погодите... погодите... минуточку,– мычал Маккул. Он глядел на стол, почесывая лысину.

– Вам что-нибудь говорит библиотека Пайна,– продолжал допытываться Теренс,– или Холдер Холл?

– Черт подери! – воскликнул Маккул.– Я все забыл. Я закончил его еще до войны.

Теперь уже Уэбел начал злиться на Маккула. Драматический клуб Принстонского университета почти ежегодно приглашал Маккула прочитать лекцию перед студентами, и он мог бы, даже напившись, как сейчас, вспомнить, где находится Проспект-стрит.

Теренс теперь надменно улыбался, довольный своим блестяще проведенным перекрестным допросом.

– Ладно, давайте забудем об этом на минутку,– сказал он великодушно.– Попробуем кое-что еще. Давайте-ка затянем "Старый Нассау", например. Надеюсь, вы слышали о "Старом Нассау"?

– Конечно, я слышал "Старый Нассау",– упрямо сказал Маккул. Ему явно было стыдно за проваленный экзамен по поводу университетских клубов.

– Это песня, которая начинается так: "Настрой свое сердце на каждый голос, пусть минут заботы..." Ну, вспоминаете, мистер Маккул?

– Я знаю эту песню,– неожиданно заявил Маккул.

– Очень интересно послушать,– сказал Теренс.– Ну-ка спойте ее.

– Ну, пожалуйста, если только другие клиенты в баре не возражают.-Он, повернувшись к стойке, улыбнулся, так манерно, как дворецкий.

– Только потише, прошу вас,– сказал Эдди.– У меня нет лицензии на развлечения.

– Ну, давайте, давайте, мистер Маккул,– добродушно уговаривал его Теренс.– Мы все ждем.– Он, решив помочь ему, промычал несколько тактов.

"Настрой свое сердце на каждый голос, пусть минут заботы..." – загудел Маккул без всякого мотива,– ух... пусть... что-то... ух... пусть с чем-то... ух...– Он с отвращением покачал головой.– Нет, ничего не выходит. Я не пел ее двадцать лет.

– То есть вы хотите сказать, что не знаете этой песни, так? – спросил Теренс с притворным удивлением.

– Я забыл ее,– признался Маккул.– Я сильно нагрузился. Ну и что из того?

Теренс широко улыбнулся.

– Я хочу сказать вам кое-что, мистер Маккул,– продолжал он.– Я не знал ни одного выпускника Принстона, который мог бы забыть эту песню -"Старый Нассау" и не спеть ее, не пропуская ни единого слова, в любое время, даже перед своим смертным часом. Я в этом убеждался не раз на собственном опыте.

– Ну вот,– сказал Маккул,– теперь вы знаете хотя бы одного.

– Вы обманщик, сэр,– сказал Теренс.– Могу держать пари на тысячу долларов, что вы никогда не учились в Принстонском университете, и нечего всем морочить зря голову.

Последняя часть фразы, по-видимому, предназначалась остальным клиентам. Теренс, уверенный теперь на все сто процентов, что он стоит на твердой почве, пытался как-то загладить неприятное впечатление, которое он произвел на всех, когда завел эту дискуссию об особых условиях для пари по поводу исхода матча. Он смотрел в упор на Уэбела с видом триумфатора.

Уэбел глубоко вздохнул. "Слишком хорошо, чтобы быть истиной,– с восторгом подумал он.– Конечно, это – грязный трюк, но этот сукин сын сам на него напросился". Уэбел вытащил свою чековую книжку из кармана и бросил ее с легким шлепком на стойку.

– Теренс, старый вы мой друг,– сказал он,– вы сами заговорили о пари. Вы готовы поставить тысячу долларов, чтобы доказать, что Маккул никогда не заканчивал Принстонский университет?

Теренс бросил гневный взгляд на Уэбела. Он был ужасно удивлен, чуть ли не в шоке.

– Ну а какой колледж посещали вы?

– Я – изгой, социально прокаженный,– сказал Уэбел.– Я учился в Лейхайе. Но я выписываю чек на тысячу долларов. Если у вас нет при себе чековой книжки, можете воспользоваться моей. Эдди разобьет пари. Ты готов, Эдди?

– С удовольствием! – согласился Эдди.

Уэбел, достав из кармана авторучку, отвинтил крышку и церемонным жестом занес ее над чековой книжкой.

– Ну,– сказал он в сторону Теренса.

Тот побледнел. Такая необычная поспешность со стороны Уэбела, тон, с которым Эдди поспешил заверить его, бросив фразу – с удовольствием! -действовали ему на нервы. Он уже с меньшей уверенностью взирал на Маккула, и о ходе его мыслей в эту минуту можно было легко догадаться. Он явно чувствовал, что попал в ловушку и дверца вот-вот захлопнется. Маккул совершенно не был похож на выпускника Принстона, ни сном ни духом, и он, Теренс, ни за что на свете не принял бы его за своего брата по учебе, коллегу, а тот факт, что Маккул не смог вспомнить названия ни одного студенческого клуба и не знал даже названия улицы, где они расположены,-Клаб-стрит, и не помнил слова песни "Старый Нассау", по всем признакам говорил о том, что Маккул лжет, и ничто не могло опровергнуть это просто сокрушительное доказательство. Но времена меняются, хозяином Белого дома выбрали демократа, общество постоянно переживало какие-то перемены; к тому же это был низкопробный бар для театрального люда, чуть лучше, чем подобный салон где-нибудь в трущобах, и ему, Теренсу, по сути дела, не нужно было сюда заглядывать, и кто знает,– постоянные посетители могли оказаться кем угодно, даже выпускниками Принстонского университета. Но и тысяча долларов – это куча денег, даже на Мэдисон-авеню.

– Ну, Теренс,– издевательски подтрунивал над ним Уэбел.– Что-то не вижу, чтобы ты заполнял чек.

– Отложите свою авторучку, старик,– сказал Теренс. Ему хотелось, чтобы произнесенные им слова показались всем небрежными, подводящими черту под дискуссией, но голос у него явно дрожал от волнения.– Я не держу пари. Из-за такого никто не станет биться об заклад.– Не обращая никакого внимания на Маккула, он большими шагами прошел мимо Уэбела к стойке, к своей девушке.– Тебе не кажется, что пора выпить еще, дорогая? – громко спросил он.

– Мне кажется, что все в этом баре слышали ваше предложение поставить тысячу долларов, чтобы держать пари по такому пустяковому факту,– сказал Уэбел, решительно настроившись доставить Теренсу как можно больше неприятностей.– Что же заставило вас, Теренс, изменить свое решение?

– Это был лишь речевой оборот, старичок,– не больше,– ответил Теренс.– Еще два "джибсона", прошу тебя, Эдди.

Эдди не сдвинулся с места.

– Мистер,– сказал он.– Я все внимательно выслушал. Вы стали причиной нарушения порядка в моем баре. Вы поставили в неловкое положение нашего старого клиента. Вы предложили пари, а потом пошли на попятный. Теперь вот, как ни в чем не бывало, заказываете два "джибсона".– Эдди говорил так, словно читал литанию со страшным обвинением.– Любой джентльмен, попав в такое положение, как вы в данный момент, поступил бы следующим образом. Или он заполнил бы чек в книжке вот этого джентльмена,– Эдди махнул в сторону Уэбела, словно рефери, представляющий на ринге боксера,– или,– он повысил голос,– принес бы свои извинения.

– Извинения? – удивленно повторил за ним Теренс.– Это перед кем же?

– Перед джентльменом, слово которого вы подвергли сомнению,– объяснил Эдди.– Перед мистером Маккулом.

Теренс посмотрел на Маккула, который увлеченно что-то рисовал уже на третьем меню.

– Ах, перестань, Эдди,– резко сказал Теренс.– Тащи выпивку и давай забудем об этом.

– Вы не получите в этом баре никакой выпивки до тех пор, покуда не сделаете того, что я вам сказал,– стоял на своем Эдди.

– Послушай, Эдди,– сказал, закипая, Теренс.– Это – общественный бар и...

– Теренс,– прервала его девушка, положив, чтобы успокоить его, руку ему на локоть, но в голосе ее чувствовался холод.– Не нужно хамить больше, чем обычно.

– Вот, прислушайтесь к своей девушке,– мрачно посоветовал ему Эдди.

Теренс вытащил одну из двух бутылок из пакета, стоявшего перед ним. Посмотрев на наклейку, скорчил кислую гримасу и опустил бутылку на место. Все молчали.

– Ну, ладно,– небрежно сказал Теренс,– если кто-то из присутствующих принимает такой пустячок всерьез и намеренно раздувает его...– Он долго, сознательно затягивая время, зажигал сигарету, потом подскочил к столику Маккула. Он остановился в безопасной зоне, на расстоянии четырех футов от него.– Между прочим,– сказал он, обращаясь к склонившейся над рисунком голове Маккула,– мне очень жаль, если я невзначай нанес вам оскорбление.

– Что такое? – вскинул голову Маккул, скосив на него взгляд.– Что вы сказали?

Теренс подошел к столику поближе.

– Я сказал, что мне очень жаль,– и лицо его постоянно менялось из-за его трусости, смущения и недоверия, которое он испытывал ко всем всю свою жизнь.

– Скажите ему, что вы берете все свои слова назад,– продолжал беспощадно казнить его Эдди из-за стойки.– Скажите ему, что вы верите ему, что он на самом деле – выпускник Принстонского университета.

– Нечего меня учить и говорить за меня, Эдди,– огрызнулся Теренс, и вдруг голос у него стал таким, как у старой горничной.– Я вполне способен сам, без посторонней помощи, изъясниться.

– Что вы сказали, мистер? – спросил снова Маккул, поднимая на него свои моргающие глаза.

– Я ошибался,– сказал Теренс.– Теперь я убежден, что вы из Принстонского университета.

– На самом деле? – удивленно спросил Маккул.

– Да, убежден! – заорал прямо ему в лицо Теренс, наклонившись еще ближе к нему.

– К черту Принстон! – сказал Маккул. Он схватил обеими руками Теренса за лацканы пиджака, сильно тряхнул его.– И к черту тебя, братец,– он тряхнул его еще раз, посильнее.

Теренс так отчаянно отбивался от крепко держащих его рук Маккула, что чуть было не свалился на пол. Ему помешал прижатый к стене стул Маккула.

Уэбел пошел к ним, но девушка в зеленых чулках его опередила. И это после стольких выпитых "джибсонов",– удивился он ее живости. Она в одно мгновение оказалась рядом с ним. Мелькнула ее нога, и Уэбел не понял, что она сделала. Вдруг Теренс оказался на полу среди сигаретных окурков и лужиц пролитого пива.

– Послушай, Теренс,– мягко сказала девушка,– истинные джентльмены не трогают пьяниц, а я из их среды.

Теренс с ненавистью смотрел на нее снизу. На полу его узкий, безукоризненный костюм казался потрепанным и немодным.