Текст книги "Родовое проклятие"

Автор книги: Ирина Щеглова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

15

Я в который раз слушаю семейные легенды, пока мой пацан носится где-то с друзьями у озера. Утром я заставляю его подтягиваться на турнике и занимаюсь с ним математикой. Он изо всех сил старается соответствовать. Но, с куда большим удовольствием, я рассказываю ему свои собственные сказки, это когда нас не видит бабушка. Фантазер, он сочиняет для меня лирические стихи и просит, чтобы я написала книжку для всех детей.

– Мама, я буду юристом, или священником…

Надо же, прогресс!

А у отца отпуск. Он взял его, ради меня и теперь мается бездельем.

Несколько лет назад он попытался стать пенсионером. Это случилось как раз во время распада Союза. Из бывших республик побежали, кто куда мог. Мои родители не побежали. Неуда было бежать и не на что. Деньги, скопившиеся у них на книжках, в одночасье исчезли вместе с рухнувшей империей. Успели кое-как отправить в Москву Андрея младшего. Благо Московский Горный институт направил приемную комиссию непосредственно на Комбинат. Скорее всего те, кто направлял комиссию, в свое время диссертации по Комбинату писали и успешно: место богатейшее, самая новая техника, технологии передовые, специалисты – лучшие в стране…

Большинство тех, кто приехал сюда с отцом, давно в России, или в Германии, или на Украине. А кого-то нет, умирают люди.

Родители остались. Остались почти в полном вакууме;

У казахов вспыхнуло национальное самосознание. В столице кричали о государственном языке, а в Уральске казаки секли казахов, в Жезказгане все кому не лень разворовывали комбинат.

– Не нравятся вам русские? – наседала мама на своих учеников казахов, – Мы-то уйдем, нам есть куда уйти. Но придут китайцы, они все сожрут: и вас, и даже вашу землю. Все!

– Да ладно вам, – тянули недовольные, – какие китайцы?

Мама парировала:

– Каждый год в Казахстан прибывает около миллиона китайцев, уезжает половина. Куда деваются оставшиеся 500 тысяч? Это официальные данные.

Медь, как и золото – сырье, можно сказать, стратегическое. И здесь главное: кто успеет первым. Южно-корейская компания «Самсунг» каким-то образом почуяла грядущий хаос и, что называется, подсуетилась. Комбинат был сдан в аренду на семь лет корейцам, и город получил шанс выжить.

Что самое интересное: история повторяется. Давным давно, в 20-х годах прошлого века, англичане предложили Ленину: «Вам ведь ни к чему пока эти голые степи, давайте мы тут покопаемся…» Ленин ответил: «Мы сами покопаемся…». Это тоже легенда. Но считается, что именно желание англичан покопаться в казахстанской земле, привлекло к ней внимание тогдашнего советского руководства.

Корейцы стали привлекать старых спецов, и отец оказался в их числе. Он предложил свою технологию для производства электродов, и сам же организовал цех, где эти электроды стали выпускать.

Ему больше шестидесяти; он любитель охоты, рыбалки и хорошей компании. Мать даже застукала его с какими-то девушками, которых он, якобы, подвозил домой с работы. В городе ходят слухи, что одна из них его любовница.

– Галина, этой девочке 25 лет, – не очень уверенно оправдывался отец.

Мама любит его, она любила его, когда он был веселым парнем, с густой каштановой шевелюрой и хорошо развитой мускулатурой, она любит его и сейчас, когда он превратился в довольно шустрого сухощавого деда. Она хочет ему все это сказать, но выходит:

– Я в свои 25 лет к старику со вставной челюстью ни за что не села бы в машину! Будь он трижды моим начальником!

Отцу, кажется, стыдно, но как хочется жить!

– Он вечно во что-нибудь ввязывается! – жалуется мама, – когда мы распределялись, то договорились с ним заранее, что поедем по моему направлению в Челябинск. Да он куда угодно мог поехать, с его красным дипломом! Так нет же, приходит после окончательного распределения и говорит: «Галина, мы едем в Джезказган». «Как в Джезказган?» – спрашиваю. «Ну, у нас все ребята едут, и я с ними…».

Что ты будешь делать! Тогда в Новочеркасске под пули полез! Сидел бы в общежитии. Только ему разве докажешь.

– Папа ты был на той демонстрации?!

Отец так рассказывает о событиях в Новочеркасске: «Это случилось в 1961 году. Собственно все события начались на Электровозостроительном заводе. Сначала по радио передали о повышении цен на молоко и мясо, а на следующий день утром рабочим завода сообщили о снижении тарифных ставок. Сегодня трудно говорить: намеренно это было сделано, или нет, но тогда рабочие собрались на заводском дворе и потребовали объяснений у руководства. Директор завода повел себя на редкость глупо. Он вышел на балкон и грубо бросил в толпу собравшихся:

– Кому не нравится, может с завода уходить!

Возмущенные рабочие ринулись к горкому партии, по дороге к ним присоединялись другие недовольные, да и просто любопытные. Вскоре в центре города на площади Лассяля собралось несколько тысяч человек.

Наше общежитие заперли снаружи, чтобы студенты не смогли выйти. Но мы с приятелем выбрались на улицу через окно на первом этаже и побежали на площадь, смотреть.

Двери здания горисполкома были закрыты изнутри, к людям никто не вышел. Толпа бушевала, было жарко, палило солнце. Наиболее активные стали ломиться в двери. Им удалось прорваться внутрь здания, и вскоре на балкон второго этажа вывели насмерть перепуганного человека. Следом за ним вынесли тарелку с курицей и лимоны.

– Вот, что они жрут! А мы голодаем!

Люди все прибывали на площадь. Остановились и другие заводы. Площадь не вмещала вновьприбывших, они заполнили прилегающие улицы.

Потом в город вошли танки, они двигались по улицам, перемалывая гусеницами расплавленный асфальт.

Власти не показались. Ни одного милиционера. Только войска постепенно подтягивались и охватывали площадь.

С балкона полетел портрет Хрущева.

Люди еще не понимали, что произошло. Тогда послышались автоматные очереди.

Когда я услышал свист пуль, то понял – не холостые. Вдвоем с приятелем мы спрятались за бочкой с квасом.

Подъехали пожарные машины и скорые. Автоматная стрельба продолжалась недолго, послышались крики. Люди бросились с площади на Московскую улицу.

Мы видели, как пожарные машины смывали кровь с мостовой, раненых и убитых тут же спешно увозили. Но люди все чего-то ждали, не расходились. На Московской стоял танк, офицер что-то кричал в толпу, толпа кинулась на танк. Опустив ствол и крутанув башней, танк освободился от забравшихся. Затем он выстрелил. Лопнули стекла, зазвенели осколки. И тогда, наконец, заговорили репродукторы. Объявили, что в город прибывают Микоян, Подгорный, Павлов, члены тогдашнего правительства.

Нам удалось вернуться в общежитие.

Студентам пообещали встречу с прибывшими в институте.

Потом Микоян выступал по радио и обещал через пять лет полное благоденствие, а если оного не произойдет, то: «Не верьте ЦК КПСС!».

В расстреле обвинили, как обычно, западные спецслужбы; снижение тарифов – тоже специально подстроенная провокация.

Погибло больше ста человек, в том числе женщины и дети. В городе объявили комендантский час на неделю. Потом состоялся суд. Нет, не над теми, кто дал приказ стрелять, а над «организаторами беспорядков».

– Все повторяется, – сказал отец, когда в Москве танки стреляли по Белому дому. Андрей – младший сидел на крыше соседнего здания, а родители с замиранием сердца у телевизора. Все повторяется…

Ветер.

Маленькие смерчи закручивают уличную пыль и набрасываются на прохожих, заставляя их идти согнувшись и прикрыв лицо руками.

Плохо вижу. На аллее среди низких карагачей суетятся люди в оранжевых жилетах.

Серая земля, серые дома, серые деревья, серые урны и оранжевые жилеты. Урн много. У входа в трансагентство аж четыре штуки: по две с каждой стороны. Раньше в этом доме был райком комсомола, я водила сюда кандидатов в члены ВЛКСМ, здесь им вручали красные книжечки и прикалывали значки к школьной форме. Будучи секретарем школьной комсомольской организации, я носила сюда взносы – много двухкопеечных желтых монеток… А еще раньше дом принадлежал райисполкому, пока не выстроили более подходящее здание из розового туфа; а до райисполкома… до райисполкома это была обычная общага, в которой сразу после приезда жили отец с мамой на кухне с разбитым окном…

– Надо же! – говорю отцу.

– А, – смеется он, – это. Это в рамках социальной программы. Безграмотных и безработных казахов, приехавших в город из развалившихся колхозов, корейцы пристроили на благоустройстве города. Комбинат выделяет что-то около миллиона долларов.

– Такой чистоты нет даже в Москве, перед всенародными праздниками.

– Еще бы, – отец кивает на оранжевые жилеты, – на один окурок три уборщика!

– Круто…

В очереди за билетами, в основном, русские, казахов почти нет; все говорят только о продлении контракта с корейцами.

– …подпишут, или не подпишут?

– Срок кончился…

– Кое-кто хочет ухода корейцев…

– Оно и понятно, казахи на своей земле так и не стали хозяевами.

– Хозяин – это тот, кто умеет распоряжаться своими богатствами, а новые казахи пока не умеют.

– Старейшины жузов (жуз – это казахский род) ждут своего часа, чтобы занять директорские кресла и стать большими аксакалами.

– Тогда городу – каюк!

– И нам всем – каюк!

– Назарбаев считать умеет, – сказал отец.

Действительно, контракт продлили.

16

Мы стояли на вокзале… Похоже на пошлые стишки. Вокзал, который портит все впечатление от кажущегося городского благополучия. К отходу поезда на вокзал стекаются все отверженные, выброшенные, лишние… Маленький мальчик в рваном трико деловито прикатил самодельную тележку, нагруженную раскладушкой. Что он собирается делать? Не акробатические номера показывать, надеюсь. Нет, разложил какой-то нехитрый товарец. Кормилец семьи, или только себя? Разрывается гармошка, и пьяный исполнитель горланит песни из нашего коммунистического прошлого, с надрывом так выводит, а мне почему-то не жаль ни его, ни этого самого прошлого.

Я купила сыну мороженое, но он не рад лакомству, ему грустно.

Не могу смотреть на нищенствующих детей, мне становится страшно, до тошноты.

Однажды я сказала одному из своих друзей: «Если бы у меня были деньги, я собрала бы всех нищих с улиц, я бы обеспечила им хоть какой-то жизненный уровень…».

– Не трудись, – ответил он мне, – это их выбор. С нищенством невозможно бороться. Они все равно разбежались бы от твоих благодеяний, ведь ты ограничила бы их свободу. Еще и ругали бы тебя, или смеялись, над твоей глупостью.

Пусть. Но мне ближе притча, в которой рассказывается о человеке, бросающем в море, вышвырнутых штормом рыб.

– Зачем? – спросили его, – это бессмысленно!

– Я буду благодарен Богу, если хоть одна из них оживет и поплывет, – отвечал человек.

Ту-тук, ту-тук…

Стучат колеса, отбивая железом, по железу. Стучат…

Это у меня в голове, это моя головная боль, тошнотная.

Зачем?

Зачем, вагонные друзья, сотоварищи мои, рассеявшие детей по далеким заграницам, где на зеленых пригорках аккуратные домики, увитые цветами. А здесь? А у нас?

А у нас с утра за вагонными стеклами – Урал, Стена каменная, увенчанная высокими соснами. Протискивается наш поезд в узких ущельях, пробитых человеком в горах, век которых сосчитать невозможно. Леса, леса, чащи, долины, вскипают, как застывшие глыбы малахита. Только вчера душила жара, а сегодня Урал встретил нас сырой прохладой, напитанной запахом свежей зелени, влажный воздух врывается и гуляет по вагону, выгоняя запахи несвежего белья, отхожего места и нечистого человеческого тела. Где только можно открыты окна, в разъемы вставлены банки из-под пива, чтоб не закрывались. Коридор забит страждущими пассажирами. Мы все прильнули к мутному стеклу, как рыбы в аквариуме с несвежей водой, раздуваем ноздри, дышим.

Там, где-то в горах есть чудное местечко, небольшая горная долина, в середине глубокий котлован, а в нем озеро. Оно абсолютно круглое и прозрачное, дно его все устлано мелким галечником, который видно, и этот галечник виден далеко от берега, на большой глубине. Вода холодная, даже в середине лета, и гладкая, как зеркало. Озеро называется Банное. Говорят, что здесь Пугачев побывал и «купал свои войска», потому и назвали так.

– Какая красота, – шепчет Лидия Петровна – проводница, – вот и в Германии так же…. Только у них там все по порядку, все прибрано, как игрушечка…. У меня там дочка, я часто бываю. А у нас, такой бардак!

– Что ж не переедете? – спрашиваю.

– Пока не могу, надо до пенсии доработать.

Мы все стоим и смотрим в окна. Наш поезд спустился в злополучный котлован, где случилась страшная авария. Здесь скопился природный газ, и два встречных поезда буквально взорвались, из-за искры, выскочившей при торможении у того состава, который шел на спуск. Довольно мирный пейзаж, земля уже залечила свои раны, только обелиск у железнодорожного полотна, да немногочисленные столики с зонтиками, для приезжающих родственников.

– С тех пор здесь никогда составы не встречаются, – объясняет Лидия Петровна, – расписание так составили.

Всю дорогу, от самой Караганды играем в карты, в дурачка. К нам повадился ходить дед из 9-ого купе, он потихоньку спаивает нашего соседа – Сашу.

– Надюха, денег дай!

И сидит, покачивается в такт поезду Надюха, упершись ладонями в полку, и округляет глаза, законная:

– Хватит! Тебе еще обратно ехать!

– Доеду! – убеждает ее Саша, – дай! Ну, дай, по хорошему!

– Нет!

– Что значит нет? – тихо шепчет супруг, и в глазах его встает давно забытое… Да, где там! Не то, не то, мужик, подрастерял за годы, годы-негоды.

– Соседи, ну вы хоть меня поддержите, – просит Надежда, с испугом поглядывая на нас.

Мы только опускаем головы. Не гожее это дело встревать в семейные разборки. Муж и жена…. Все знают.

Но с пьяным мужиком в одном купе ехать не хочется, не ближний свет. Дед из 9-ого все с себя продал и пропил. Он ходил невменяемый по вагону и буровил невнятные угрозы.

Ту-тук, ту-тук…

Да, когда же это кончится! Господи!

Деда я прогнала спать. Сашке прочитала лекцию о вреде алкоголизма. Утихли.

Тело липкое от пота, и на всех один грязный туалет, вбирающий в себя все нечистоты страны, и тонкая струйка воды из-под крана. Все, кончается.

– Заправят, – равнодушно тянет кто-то.

– Где?

– Где-нибудь заправят, на станции…

Вся наша жизнь – этот вагон; консервная банка на колесах. Глоток воздуха – подарок судьбы, если сумеешь открыть окно. Но у старушки напротив, уже прострел в пояснице – сквозняки. Я несу ответственность за эту бабушку. Мы едем вместе от самого Жезказгана, я уже знаю всю ее жизнь, видела фотографии ее взрослых детей и умершего мужа.

Сама она – татарка из Уфы. Муж ее из семьи чеченцев, высланных некогда в Казахстан. Он умер, едва дождавшись сына из армии – сердце не выдержало. Он всегда помнил тот ужас, который испытал еще ребенком, когда солдаты врывались в дома чеченцев и насильно заталкивали в грузовики. Помнил он и товарный вагон, в котором их привезли и высадили зимой в голую степь. Он не хотел, чтобы его дети испытали на себе ненависть других народов. Он очень боялся за сына. А в Чечне живут его братья, со своими семьями, и кто-то уже погиб в этой бессмысленной войне. Братья призывают к мести. Они требовали единственного сына, требовали объединения семьи. Они хотят войны, а он хотел мира. Его обвинили в предательстве, и сердце не выдержало.

– Он никогда не жаловался, не хотел меня расстраивать, – тихонько сетовала бабушка.

Высадив ее в Уфе, я решила переселиться; в соседнем купе освободилось место, там едут одни женщины, они все до Москвы, я перебираюсь к ним.

Они радуются.

– Слава Богу, решилась наконец-то! – ворчит Лариса.

Вообще-то они меня давно к себе звали. Им тоже не очень с соседями везло, к ним подсаживали деда-алкаша, потом они умолили Лидию Петровну, и та деда переселила в восьмое купе, но ночью появился у них новый пассажир, он всем был бы хорош, если бы не носки, и не жуткий храп.

– Ужас какой-то!

– Невозможно!

Мои новые подружки рассказывают наперебой и смеются.

– Правда? А я спала, как убитая, – удивляется Ирина. – Я в таком угаре в поезд садилась, что ничего не помню, только бы уснуть. Экзамены, потом диплом, потом отмечали… Не спала совсем! Но без мужиков в купе все-таки лучше.

Лариса и Жанна едут из Жезказгана. Жанна – в Москву, поступать в энергетический институт, у нее там дядя преподает. А Лариса – в Минск. Она каждый год на лето привозит своим родителям в Жезказган дочку.

– Помните, раньше, нас в лагеря пионерские отправляли, – говорит Лариса, – а теперь разве отправишь! С ума сойдешь, что там с ребенком может случится! Вот и вожу.

Мы-то с Ириной помним, а Жанна не знает что такое пионерский лагерь. Она слушает широко раскрыв глаза. Ей непонятно, как это можно дочку на отдых отвозить из Минска, где «все такое интересное», в Казахстан, где «делать нечего».

– Мы всегда с родителями в Россию ездили, к родственникам. А потом я ребятам в классе рассказывала, как я лето провела. Знаете, как мне завидовали! Особенно те, у которых родни в России нет, или денег нет, чтобы поехать. Вот и сейчас нас из всей школы в институты только двоих отправили, у меня подружка в седьмом купе едет. Я-то поступлю, у меня дядя. А она…

Ирина дремлет. Она едет со вчерашнего дня. Ее шумно провожал, кажется, целый полк милиции в Петропавловске. Диплом она получила, у нее теперь высшее юридическое образование. Живет Ирина в Подольске, работает следователем. И на вопрос: «Почему в Петропавловске училась, ближний свет кататься!?». Отвечает счастливо улыбаясь: «Куда направили. Бесплатно, все-таки. Попробуй в Москве бесплатно образование получить!».

К Жанне приходит девочка из седьмого, они стоят в коридоре у окна и шушукаются о своем, смеются тихо и радостно.

Мы с Ларисой тоже стараемся не шуметь: Ирина спит.

Возвращаемся после перекура из пустого тамбура по притихшему вагону, умиротворенные этой тишиной и свежим воздухом из окон.

Я заваливаюсь на свою вторую полку и тоже засыпаю.

Дверь купе дергают с остервенением и требуют, требуют одеяло!

– Хотите, я отдам свое?

– Нет, надо разобраться, – настаивает новая пассажирка.

– Разобраться? Зачем? – Зачем? Если мне только-только удалось уснуть!

Вася – второй проводник. Вася стоит в коридоре, глядит отрешенно в открытое окно, он ловит лицом пружинящий ветер.

– Вася, там пассажирка просит одеяло.

– На кой? – Вася медленно отстраняется от окна и смотрит на меня, – она что, сейчас укрываться собралась?

– Не знаю. Для порядка, наверное.

– Разберемся, – Вася снова обращается к окну и встречному ветру. Что ему одеяло…

– Вот! Вот эта женщина! – палец въедливой пассажирки упирается, выделяет меня из тесного, вагонного мирка, обвиняет.

– Лидия Петровна, у нас нет одеяла.

– Как нет? – удивляется сонная проводница. Ей дежурить ночью, но поспать не дают. Заходят, выходят, требуют места, суют билеты, ругаются. Меланхоличный Вася недосягаем, достают Лидию.

– Одеяло дед забрал, – догадалась соседка Ира. Она следователь, ей по штату положено.

– Какой дед?

– Вчерашний. Ну, алкаш из 9-ого купе.

– Как забрал?! – Лидия Петровна гневается, – почему забрал?!

– Вы его вчера переселили, а потом обратно. Вот его в суматохе с двумя одеялами и отправили.

– В 9-ом?

– Да.

Лидия Петровна бегом устремляется в дальний конец коридора, туда, где в 9-ом купе едет дед-алкаш, узурпировавший два одеяла.

Она возвращается, после бурного выяснения отношений с дедом, победно неся перед собой зеленое, в клеточку одеяло, сует его под нос недовольной пассажирке.

– А кто под ним спал? – морщит нос та.

Лидия Петровна на минуту останавливается и пристально вглядывается в незнакомую женщину. «А кто ты такая?» – вот-вот сорвется с языка проводницы. Нет, не сорвалось. Поняла пассажирка. Подхватила одеяло и спряталась в купе.

– Все! – Я с лязгом задвинула дверь.

Утром, протрезвевший и пристыженный дед, благодарил меня за сохраненные документы, я их спрятала, чтоб не потерял и не пропил.

Жанна и ее подружка лихорадочно красились и ставили на грудь и руки тату-переводилки. Проводники ругались с пассажирами, из-за нехватки белья. Все суетились и бегали по вагону, стаскивали сумки, паковали вещи, занимали очередь в туалет…

Только мы втроем спокойно сидели за купейным столиком и пили домашний коньяк, заботливо упакованный вместе с другими продуктами Ларисиной мамой «на всякий случай».

– Наконец-то, девочки!

– Слава Тебе, Господи!

Москва встретила нас тяжелым летним дождем.

Я не люблю поезда…

17

Как назло, все обрывки, от этого не могу сосредоточиться; наверное, придется говорить, объяснять…

Светает?

Снова одна.

Разбрелись: ходят, или стоят, ждут все чего-то. Как на приеме, еще бы каждому по бокалу и…

Тихо.

Интересно, который теперь час? А день?

…нет, все бесполезно!

Вот это место, отсюда поднимали. А здесь радиорубка, наверное: домик фанерный, как сторожка на автостоянке: фанерный домик на металлических сваях, и к нему лестница в два пролета. Белый домик в чистом поле… Окошко светится.

Кто тут всем руководит? Где оцепление, охрана, автоматы, собаки?

Может, спросить? Вон, он, на лестнице…

– Теперь твоя очередь…

– Не знаю…

– Поднимайся, – лицо не запоминающееся, костюмчик темный. – Глаз не поднимай, тебе же лучше, на вопросы отвечай, на все… искренне, поняла?

…ступенька под ногами – две дощечки плохооструганные, наспех делали, сразу видно… все тут временное: закончат с нами, и никому этот домик фанерный не нужен будет…

– Поняла, чего же тут непонятного.

– Иди.

Поднимаюсь.

Робко стукнула в хлипкую дверцу; глаза, как учили – вижу черный пластик пола, ножки письменного стола, черные ботинки, черные носки и краешки белых брючин. Остановилась.

– Что же ты стоишь, присаживайся, – голос усталый, негромкий.

Слева стул: простой, деревянный, сиденье коричневым дерматином обитое, раньше такие во всех конторах стояли, для посетителей… раньше?

Села. Сжульничала, взглядом чиркнула: стена белая, окно, в нем ночь, звездная такая… Вроде, светало? Темноволосый, костюм белый… Все, больше не смогла, снова в пол уставилась.

– Рассказывай…

– Я не знаю, что вас интересует.

– О себе…

– О себе?

О, Господи, что же я должна говорить о себе?

– Ну, жила… Как все… любила… Наверное, не очень хорошо, я имею в виду, не очень правильно… Так ведь никто и не знает, что значит: правильно? В чем-то хуже, в чем-то лучше других.

Помолчали. Он скрипнул стулом, поднялся, наверное, смотрел в окно.

– Больше тебе нечего сказать?

Замерла, выдохнула с шумом. Вот, всегда так: когда не надо, у меня просто словесный понос и фонтан красноречия, а когда надо – что я должна говорить?!

Сердце стучит кровью в ушах, от этого кажется, что я слышу секунды – убегающее время…

– Тебе не в чем покаяться?

Я еще ниже опустила голову. Как это делается? С чего начать? Господи, как это глупо! Если кому это надо, то Ему и так все давно известно, измеряно и посчитано… А все эти исповеди… Дежурные фразы…