Текст книги "На берегах Сены."

Автор книги: Ирина Одоевцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Один Кузмин, как всегда, спокоен. Волноваться, по его глубокому убеждению, глупо – ведь для него в жизни все – «милый вздор».

Покрутившись немного по Дому литераторов и наслушавшись всевозможных вернейших прогнозов, я решаю вернуться домой.

Георгий Иванов идет меня провожать. Мы шагаем по оснеженной, тихой, безлюдной улице. Над белыми, покрытыми снегом крышами – огромный, зловещий, красный закат.

– Я с радостью отдал бы все свои стихи, – взволнованно говорит Георгий Иванов, – только бы они победили.

Это меня удивляет. Мне кажется, что для поэта его стихи важнее всего на свете – легче умереть, чем лишиться своих стихов.

До моего дома совсем близко, и мы уже прощаемся.

– Позавидуйте мне, – хвастаюсь я, – сейчас я буду есть страшно вкусные вещи – курицу, ветчину, колбасу, даже икру, а я вот уже почти год ни кусочка мяса не ела. – И я рассказываю ему о том, что друг моего двоюродного брата, Дима, приехавший в командировку из Москвы, привез нам все это великолепие, и они оба, наверное, уже приготовили лукуллов пир и ждут меня.

Георгий Иванов, как всегда, старается продлить прощание.

Роскошь ждущего меня обеда не производит на него впечатления – он, благодаря переводам для «Всемирной литературы», живет и питается вполне прилично.

Но я тороплюсь. Я протягиваю ему руку.

– До свидания. Спасибо, что проводили меня. «В воздухе веет катастрофой», как говорит Лозинский. Мне одной было бы неуютно возвращаться. До свидания, до скорого! Впрочем, «кто может знать при слове расставанье, какая нам разлука предстоит». Особенно теперь, «когда в воздухе веет катастрофой».

И я, рассмеявшись и кивнув ему на прощанье, вбегаю в свой подъезд и поднимаюсь по скользкой обледенелой лестнице – воду приходится носить со двора, и ее постоянно проливают.

Я стучу в дверь. Обыкновенно стучать приходится долго – квартира очень большая. Но тут дверь мгновенно открывается. Перед дверью стоит мой двоюродный брат.

– Наконец-то! Мы тебя давно ждем. Входи скорее. Я недоумеваю.

– Но ведь я пришла раньше, чем было условлено. Обед готов?

– Какой там обед! С Димой случилось несчастье! Я вдруг вижу, хотя в прихожей и полутемно, что у него совершенно бледное перекошенное лицо.

– Несчастье? – как эхо повторяю я. – С Димой? Арестован, заболел, под трамвай попал? Володя машет на меня рукой.

– Хуже! Проиграл казенные деньги, – он называет астрономическую цифру и торопливо и сбивчиво рассказывает, что Дима вчера ужинал со своими московскими приятелями. Хорошо выпили, а Дима пить не привык, и когда они после ужина пошли в знакомый домашний картежный клуб, он увязался за ними. И тут он, хотя у него собственных денег было мало, проиграл их и, уже ничего не соображая, стал отыгрываться на казенные деньги, доверенные ему для закупок, и тоже проиграл их. А теперь ему грозит расстрел.

– Расстрел? – снова повторяю я, недоумевая, не соображая, как все это могло случиться с Димой, таким разумным, уравновешенным, с «железным характером», к тому же только три месяца тому назад женившимся на Леле, прелестной шестнадцатилетней большеглазой девочке, совершенно беспомощной, всецело от него зависящей.

– Как он мог? Ведь его действительно расстреляют за растрату.

– Он был пьян! Он ничего не соображал. Его, конечно, расстреляют. И Леля тоже погибнет вместе с ним.

Он берет меня за плечи и, наклонившись надо мной:

– Его надо спасти. Мы с тобой должны его спасти!

– Что же мы можем сделать? Ведь у нас нет денег!

Но он пристально заглядывает мне в глаза:

– Надо постараться отыграть деньги. – И у самого моего уха: – Ты должна постараться отыграть их!

Я так поражена, что резко отталкиваю его.

– Ты с ума сошел! Чтобы я...

Но он, не слушая меня, продолжает:

– Мы с Димой решили. Тебе всегда везет. Ты отыграешь. А если проиграешь – результат прежний. Но все-таки это шанс спасения. Ты должна согласиться и пойти туда!

– Чтобы я пошла в карточный клуб? Но ведь это страшно опасно: игроков, если красноармейский налет, арестовывают, сажают, ссылают. А сейчас, в связи с Кронштадтом...

– У них милиция подкуплена. Никакой опасности.

– Нет, – решительно говорю я, – нет! Я никуда не пойду. Это безумие. Я играть не умею. Пусть он сам отыгрывается, а я наотрез отказываюсь. Сумасшествие какое-то!

Мы все еще стоим в прихожей. Дверь залы вдруг отворяется, и Дима, пробежав несколько шагов, бросается передо мной на колени.

– Спасите меня, спасите!

Слезы текут по его молодому мужественному лицу, придавая ему не то младенческое, не то старушечье выражение.

– Спасите меня, спасите! Спасите Лелю, ведь она тоже погибнет. Это единственный шанс, пусть ничтожный, но все-таки шанс! Леля в положении! – всхлипывает он, как будто этот довод должен меня убедить.

Мне отвратительно, мне страшно, я закрываю глаза, чтобы не видеть его.

А они вдвоем наперебой уговаривают меня всеми возможными и невозможными способами.

– Если ты не пойдешь и Диму расстреляют, – почти кричит Володя, – у тебя всю жизнь будут угрызения совести. Ты всю жизнь будешь мучиться!

Дима, должно быть, истощив все доводы, только громко всхлипывает и целует мои бархатные, покрытые снегом сапожки.

Я совершенно потеряна. Я больше ни минуты не могу выдержать этого безумия.

– Хорошо, – говорю я, сама удивляясь тому, что я говорю. – Я согласна. Я пойду. Но только перестаньте. Перестаньте! Прекратите сейчас же!

Дима вскакивает.

– Вы ангел, вы ангел! Вы мое спасенье! Спасибо! Спасибо! Спасибо!

Володя присоединяется к нему, и вот они в два голоса благодарят меня.

Но это как-то не доходит до меня. Все вдруг потеряло реальность, как только я произнесла – «я согласна», все мне стало безразлично, как будто все это происходит не со мной и меня не касается.

Я все еще стою в прихожей у входной двери, словно я только что вернулась из Дома литераторов. Но я уже совсем не та, которая так весело вбежала сюда. Я другая. Вернее, я – никто.

– Надо спешить, – торопит Володя деловым тоном, – ведь «хождение» разрешается только до шести, а теперь уже пять. Это очень далеко – на Васильевском острове, 12 линия. Идем, идем скорее!

Я вижу, как они торопливо надевают пальто и шапки, закутывают шеи шарфами. Я жду. Мне одеваться не надо – ведь я даже не успела сбросить с себя шубки.

Мы спускаемся по лестнице. Они беспрерывно говорят что-то, но я не слушаю, вернее, даже не слышу. Они с двух сторон поддерживают меня под руки. Я не протестую, хотя мне, наверное, было бы легче идти одной. Нет, не знаю – легче или труднее, я как-то не чувствую. что иду и даже, вероятно, очень быстро иду – ведь мы уже на Невском. Мы идем не по тротуару, а по середине проспекта.

Туман. Особенный, петербургский туман. В полутьме слабо белеют сугробы и снег под ногами. Мимо нас сквозь туман проскальзывают редкие прохожие, похожие на тени.

В памяти всплывают строки:

 
И совсем не в мире мы, а где-то
На задворках мира средь теней.
Да, средь теней, и я тоже тень.
 

В тишине глухо доносятся орудийные выстрелы. Это там, в другом мире, стреляют почему-то...

И вот наконец Васильевский остров. Мы продолжаем шагать. Я совершенно не знаю Васильевского острова.

– Пришли. Слава Богу, – говорит Дима. – Слава Богу, не опоздали!

– Перестань Бога славить, – обрывает его Володя. – Еще сглазишь. – И мне: – Ну, ни пуха тебе, ни пера!

Пришли?.. Значит, сейчас...

На мгновение мне становится страшно, мне хочется бежать, спрятаться.

Но я уже вхожу с Димой в темный дом. Не поднимаясь по лестнице, он стучит в какую-то узкую дверь явно условным стуком. За дверью хриплый голос:

– Пароль?

– Золотой зонтик! – отчеканивает Дима. И дверь открывается. Мы входим в большую накуренную комнату. С потолка спускается керосиновая яркая лампа. Под ней за зеленым столом сидят пять человек спекулянтского типа. На столе лежат нераспечатанные колоды карт. При нашем появлении все поворачивают головы и с любопытством уставляются на нас.

Дима сбивчиво объясняет, что он привел заместительницу, которая будет играть вместо него. И он широким жестом указывает на меня:

– Будьте знакомы!

Один из игроков, с длинными усами, похожий на моржа, встает и, подойдя к нам, с изумлением осматривает меня сверху донизу и, подняв руку, тыча мне указательным пальцем почти в грудь, недоумевающе спрашивает Диму:

– Это будет играть? «Это» – в среднем роде.

Дима кивает.

– Да, да. Вместо меня.

Похожий на моржа игрок пожимает плечами и снисходительно:

– Что ж? Попробуем...

И он придвигает для меня стул к столу.

Я сбрасываю шубку на груду мужских шуб, лежащих на сундуке, и, не снимая меховой шапочки, сажусь за стол.

Длинноусый игрок берет колоду карт.

– Начнем! – торжественно объявляет он.– Больше ждать некого. Мало кто рискует выйти из дома сегодня.

И мы начинаем играть.

Дима кладет передо мною пачку денег – ему удалось занять их у своих приятелей. Я даже не пересчитываю их.

Я играю совершенно механически с тем же чувством отсутствия себя и нереальности всего, что сейчас происходит. Играю с переменным успехом, но все же скорее с успехом. Пачка денег слегка увеличилась.

Дима стоит за моим стулом.

– Ставьте крупней, – шепчет он по-французски, – ставьте крупней! Крупней! Я оборачиваюсь к нему:

– Не смейте говорить по-французски. Не мешайте мне. Сядьте там в угол и молчите!

Я сама удивляюсь своему властному, повелительному тону, но он молча повинуется и садится в дальний угол. А я продолжаю так же играть.

Время идет незаметно. На больших часах на противоположной стене без четверти четыре утра, значит, я сижу здесь уже столько часов! Но усталости я не чувствую и – хотя это, казалось бы, невозможно – ни о чем не думаю, равнодушно глядя на медленно утолщающуюся пачку денег передо мной.

Если так будет продолжаться, я к утру отыграю лишь ничтожную часть нужной астрономической суммы. Но это меня как-то не касается, не доходит до моего сознания.

И вдруг я вздрагиваю, будто по мне прошел электрический ток. Все сразу меняется и вокруг меня, и во мне. Меня охватывает необычайное волнение, на меня налетает вихрь с ума сводящего вдохновения и восторга – вот-вот захлебнусь в нем и умру тут, за этим столом.

Это длится не больше минуты, и все опять приходит в порядок, но ощущение восторга и вдохновения все еще продолжается, как будто над моим ухом трубит победная труба. Да, победа! Победа! Мне сразу становится ясно, что это победа, что поражения быть не может, что все, что я сейчас делаю, непременно должно удаться. Все, даже самое невероятное.

Мне сейчас все доступно. Я все могу. Волнение сменяется блаженным покоем и уверенностью. Я уже совсем по-новому начинаю играть – не механически, а сознательно, с чувством редкого удовольствия.

Я удваиваю, утраиваю ставки, я то и дело говорю: «Ва-банк!» – и не удивляюсь нисколько, что передо мной теперь целая гора денег.

Ведь я знаю, что не могу проиграть. Я играю так довольно долго. Часы на стене показывают пять.

Я смутно соображаю, что я, наверно, отыграла уже весь Димин проигрыш и начинаю, шурша деньгами, подсчитывать их, в чем мне любезно помогает игрок, сидящий рядом со мной.

Оказывается, я действительно отыграла все, даже немного больше суммы, казавшейся мне астрономической.

Теперь бы я могла прекратить игру. Но я знаю – это у игроков считается неприличным.

И к тому же еще половина шестого, а «хождение по улицам» разрешено с шести. Значит, надо продолжать. И я продолжаю. Но теперь с желанием проиграть излишек. Мне жаль этих игроков – может быть, это не те, что вчера обыграли Диму. А я их обобрала.

Но проиграть мне ничего не удается, хотя я нарочно играю совершенно безрассудно.

Игрок напротив меня вдруг обращается ко всем остальным:

– Я проиграл все наличные деньги. Согласны вы играть на эквиваленты?

Его сосед с большим бриллиантом на пальце качает головой.

– Ну нет! Помилуйте. Кто их знает, почем эти ленты и есть ли на них спрос. На ленты я не играю.

– А каковы ваши эквиваленты? – спрашивает другой игрок.

Владелец эквивалентов вынимает из портфеля длинную золотую цепочку и серебряную сумочку.

Я киваю:

– Я согласна.

Мне очень хочется проиграть – но к моей горе денег прибавляется и золотая цепочка, и серебряная сумочка

А часы показывают шесть.

И можно расходиться.

Все шумно встают.

Дима в совершенном пароксизме счастья, выкрикивая что-то, кидается ко мне.

– Не устраивайте истерики! Молчите и забирайте деньги. Сумочка и цепочка – подарок Леле, – говорю я и с трудом поднимаюсь со стула. Длинноусый игрок галантно подает мне мою шубку.

– Если вам захочется когда-нибудь поиграть – милости просим! Вы, видно, честный игрок, – он улыбается, растянув узкие губы, и еще сильнее становится похожим на моржа.

– Спасибо. Значит, «это» оказалось порядочным игроком? – спрашиваю я его, тоже улыбаясь. Он смущается:

– Простите, ради Бога! Меня поразил ваш молодой вид.

Я протягиваю ему руку:

– Я нисколько не обиделась. До свидания. И еще раз спасибо.

Дима все никак не может уложить деньги в свой портфель дрожащими руками.

Двое игроков помогают ему укладывать их. Они, по-видимому, совсем не огорчены своим проигрышем и весело шутят.

Я прощаюсь со всеми ними за руку. Дима, прижимая обеими руками туго набитый портфель к груди, продолжая сиять от счастья, открывает входную дверь.

И я, еще раз кивнув всем на прощание, выхожу вместе с ним...

Да, все это было так, совсем так. Я, стоя с Адамовичем и Георгием Ивановым в Париже, у себя дома на сквер Ренуар, 4, неожиданно не только вспомнила невероятно ясно, но и пережила это снова, как будто все это случилось сегодня ночью. И сейчас, вынырнув из глубины воспоминаний, еще не совсем придя в себя, моргаю как спросонок.

Но, должно быть, мое путешествие в страну прошлого длилось лишь несколько мгновений, раз они оба ничего не заметили и продолжают все так же уговаривать меня, как будто наш разговор и не прерывался.

– Ты должна непременно согласиться, – настаивает Георгий Иванов. – Непременно! Не упрямься!

Но я решительно качаю головой.

– Нет, ни за что. Тогда это было чудо. Единственное чудо за всю мою жизнь. И оно, конечно, никогда не повторится.

Он нетерпеливо перебивает меня.

– Почему не повторится? И чудеса могут повторяться. Всякое бывает. – И уже насмешливо прищурясь: – А вдруг ты окажешься чудотворицей?

Но я, отмахнувшись от него рукой, продолжаю:

– Нет, вторичного чуда не будет – это глупая затея. Я не поеду в Монте-Карло. Я тогда согласилась только потому, что положение было действительно трагическим, дело шло о расстреле. А тут ваша тетя Вера, конечно, рассвирепеет и будет вас распекать, бранить и пилить. Но ведь это все буря в стакане воды – в конце концов, она вас простит, и все войдет в свою колею.

– А мама? – вскрикивает Адамович. – Если бы одна тетя Вера, я бы все перенес. Но мама! Ведь это для нее будет позор и горе. Это почти убьет ее!

Мама, как Адамович по-детски называет свою мать, милая Елизавета Семеновна, совсем не похожа на свою властную сестру, вдову английского миллионера господина Белэй, как Адамович почтительно величает его. Назвать его дядей Белэй ему и в голову не могло прийти.

Да, для бедной Елизаветы Семеновны то, что ее сын, ее Жоржик, мог проиграть данные ему на покупку квартиры деньги, будет страшным ударом. Ведь она гордится и восхищается им. Лучше его, добрее, умнее и талантливее никого на свете нет. А какой он любящий, замечательный сын!

О его пагубной страсти к игре, как это ни странно, у нее и понятия не было. В семье Адамовича члены ее всё скрывали друг от друга и, главное, от матери – чтобы не огорчать ее, из любви к ней.

– Подумали вы о маме? Каково ей будет житься после того, как все обнаружится? Тетя Вера будет ее поедом есть из-за меня.

Я не спорю.

– Наверное, не очень сладко.

– Так вы хоть для нее. Пожалейте ее! – уже с отчаянием просит он, и все лицо его вдруг собирается в мелкие морщинки, будто он сейчас заплачет.

– Не понимаю, – говорит Георгий Иванов, – как ты можешь так долго упрямиться? Что тебе стоит? Проедешься в Монте-Карло. Проиграешься – не твоя вина. Соглашайся! Едем!

Я вдруг неожиданно сдаюсь.

– Хотя я и уверена, что не отыграю, но хорошо – едем!

И тут сразу меняется картина. Адамович, такой сдержанный всегда, чуть не прыгает на месте от радости, бормоча что-то непонятное.

Георгий Иванов обнимает меня.

– Едем. Отыграешь или нет – там видно будет. Главное, едем! Откладывать незачем – едем сегодня же вечером с восьмичасовым поездом.

Адамович тоже находит, что ехать надо сегодня же.

– В первом классе! – гордо заявляет он. – Туда и обратно.

– Зачем в первом? И во втором так же доедем, – протестую я.

Но он настаивает:

– Нет, непременно в первом! Георгий Иванов уже достает чемодан.

– Давай скорей укладываться!

Адамович открывает шкап с моими платьями.

– Что вы возьмете с собой? Пожалуйста, поэлегантней!

Как будто мы едем не на неизбежный провал, а на праздник.

Но я и тут не спорю.

– Отбирайте сами, что хотите. Мне безразлично.

Адамович вынимает из шкапа мой белый костюм и несколько нарядных платьев, будто я в Монте-Карло только и делать буду, что гулять и переодеваться.

– А туфли какие, а шляпу? – спрашивает Георгий Иванов.

– Туфли белые и шляпу и сумочку тоже белые и светлые чулки, – командую я. Он аккуратно укладывает все это в чемодан, а я иду одеваться.

Весь день проходит в суматохе и подготовке к поездке. Я хочу не думать о ней, но это мне не удается. Хотя я и уверена, что из нее ничего не выйдет, я стараюсь заставить себя надеяться – а вдруг все-таки и удастся. Как бы это было хорошо. Я буду жить в доме, который мне так нравится, с деревьями перед окнами и белыми голубями, распускающими веером хвосты. Таких голубей я видела лишь на картинках, кажется, они называются турманы. И до чего мне хочется, чтобы мы жили именно в этом доме с Адамовичем! И как чудесно, если это осуществится!

И вот мы наконец в поезде. В купе 1-го класса. Мне никак не удалось уговорить Адамовича не тратить зря денег – ведь они нужны на игру.

Пообедать мы не успели, но Адамович накупил всякой съедобной всячины – и ветчины, и закусок, и пирожных, и минеральной воды, и вина, и даже бумажных салфеток. Они оба веселы. Их веселье мало-помалу передается и мне. Раз они оба так уверены в удачном результате – может быть, они и окажутся правыми. И как бы это было великолепно!

Жорж захватил с собой мой зеленый пушистый плед и мою круглую замшевую подушку. Оба они гораздо хозяйственнее меня. Я ложусь и спокойно сплю до самого утра.

Но к утру все мои иллюзии и надежды рассеялись. Я просыпаюсь в самом скверном настроении – меня за ночь укачало.

Они оба по-прежнему веселы и довольны и твердо верят в удачу. Пусть себе. Я не хочу их разочаровывать.

Зачем только я согласилась на эту глупую авантюру? Зачем?

Поезд идет возмутительно медленно. Нет, меня не восхищает ни лазурное небо, ни сияющее море, ни красные скалы Сен-Рафаэля, – я повторяю про себя:

 
Много раз я это видел
И потом возненавидел...
 

Я действительно смотрю почти с ненавистью и отвращением на всю эту красоту.

И вот наконец Монте-Карло. Слава Богу! Впрочем, славить Бога незачем. Ведь я уверена, что ничего, кроме неприятностей, меня здесь не ждет. Но я все-таки, выйдя из поезда, вздыхаю с облегчением.

Меня устраивают с чемоданами в кафе, а они оба отправляются разыскивать отель. Я, такая нетерпеливая от природы, готова к долгому ожиданию, так мне все безразлично. Но они уже возвращаются. Они нашли отель в двух шагах от казино.

– Отличный отель, – хвастливо заявляет Адамович. – И комната ваша отличная!

Как будто это важно.

Отель действительно хороший. И, наверное, дорогой. Напрасно Адамович зря тратит столько денег – ведь они нужны для рулетки. Но я не упрекаю его.

– Хорошо бы, мадам, поскорее переодеться и успеть побывать в казино до обеда – попытать счастье. Как по-вашему? – спрашивает Адамович.

Но тут Георгий Иванов благоразумно протестует:

– Ну нет! Ей надо отдохнуть. Она еле на ногах стоит. После обеда пойдем. Успеем.

Я киваю. Да, мне необходимо отдохнуть. Торопиться незачем. Успеем, успеем. Лучше бы мне вовсе не входить в казино. Но раз я обещала...

Восемь часов. Я уже успела отдохнуть, принять ванну и переодеться в белый костюм.

Надо идти обедать, но Адамович где-то пропадает, и мы его нетерпеливо ждем.

– А может быть, он просто лег и спит? Георгий Иванов стучит в дверь его комнаты, смежной с нашей. Ответа нет. Георгий Иванов возмущен.

– Он так торопился начать поскорее играть, а теперь запропастился куда-то, и я голоден. Давно пора обедать.

Но тут возвращается Адамович с букетом белых гвоздик.

– Это я для вас, мадам.

– Очень надо было, – ворчит Георгий Иванов. – Положи их в умывальник и поскорее идем обедать, а потом в казино.

Адамович ставит цветы в вазу.

– Я уже побывал в казино. Посмотрел, как играют, как вертится рулетка.

– Но, надеюсь, не играли? – спрашиваю я.

– Нет. Только умственно. Задумываю номер и, представьте себе, часто правильно.

– Так и продолжайте умственно играть. Вреда от этого не будет, – говорю я. – Но ради Бога, не на деньги.

Мы обедаем в каком-то маленьком ресторане, выбранном мной за недорогие цены, и, как полагается, едим спагетти, очень торопливо, не проявляя гастрономического интереса. Нам не до того. Мы спешим в казино.

В казино, как всегда, начинается с формальностей.

Меня, к моему удивлению, опять спрашивают, как спрашивали уже два года тому назад, когда мы были здесь с отцом, совершеннолетняя ли я. На что я не без гордости отвечаю, что я уже пять лет замужем. И вот мы входим в святая святых – в игорные залы.

Здесь все, как два года тому назад, и, как тогда, меня сразу охватывает и как бы всю пронизывает насквозь атмосфера азарта. Я ощущаю ее почти болезненно. Она действует на мои нервы и раздражает меня. Должно быть, я антиазартна или, напротив, очень азартна. Я не отдаю себе в этом отчета. Но во всяком случае, мне всегда неприятно и тяжело в казино.

Мы обходим игорные залы. Я выбираю стол. Я всегда стараюсь сесть рядом с крупье во избежание возможных недоразумений с игроками, желающими забрать чужой выигрыш, шумно настаивающими, что это их ставка. Своими жертвами они, по большей части, выбирают одиноких молодых женщин, уступающих им из страха скандала.

Играющих в этот поздний час немного, и мне удается занять место рядом с крупье. Я взяла с собой три тысячи, но для начала намениваю лишь одну на пятифранковые жетоны. И ссыпаю большинство их в свою сумочку.

Георгий Иванов и Адамович оба стоят за моей спиной. Я оборачиваюсь к ним:

– Уходите, вы мне мешаете.

Но они и не думают уходить, и я, решив не обращать на них внимания, начинаю играть.

У меня нет никакой системы, я играю просто по интуиции. Играю очень осторожно и мелко, пока не наиграю заранее решенную сумму, которую прячу в сумку.

При такой манере играть большие проигрыши невозможны, даже в случае невезения, а при малейшем везении неизменно, пусть мелко, но выигрываешь.

Недаром в Монте-Карло на мелкие выигрыши живет стая старичков и старушек, каждый день отбывающих «трудовую повинность» в казино в продолжение двух-трех часов.

Правда, все они что-то записывают и высчитывают, но дело не в их расчетах и «системах», а в осторожности, в выдержке, с которой они играют.

Первые мои три ставки удачны, и я, ободренная ими, начинаю чувствовать себя более уверенной.

– Ставьте крупнее. Чего вы скаредничаете? Ведь вам везет, – шепчет Адамович мне в ухо. – Ставьте крупнее!

Но этого я никак не могу перенести.

– Если вы сейчас же не уйдете, я перестану играть. И ты, Жорж, тоже убирайся. Вы мне оба мешаете!

И они оба исчезают, а я продолжаю все так же «скаредно» и расчетливо играть.

Результат скорее благоприятный. За два часа я выиграла тысячу двести франков. Но до чего же я извелась и устала! Пора кончать, и я меняю свои жетоны.

Они вдруг оба снова появляются за моей спиной. На этот раз я оборачиваюсь к ним, улыбаясь.

– Ну как? – спрашивают они в один голос.

– Не очень блестяще, но ничего. Лучше, чем я думала, – тысяча двести франков! Может быть, мы и не напрасно приехали. Но легче камни дробить на улице, чем так играть.

Я жду, что они оба очень обрадуются. Но Адамович хмурится, а Георгий Иванов зевает.

– Мне чертовски надоело слоняться от одного стола к другому и смотреть на эти алчные морды и дрожащие руки. Отвратительное зрелище, – он отодвигает мой стул и помогает мне встать.

Я оставляю несколько пятифранковых жетонов на столе, как полагается. Крупье благодарит, бросает их в кружку и любезно прощается со мной:

– Abientot, j'espere[44]44
  До скорого, надеюсь (фр.).


[Закрыть].

Я киваю:

– Ademain[45]45
  До завтра (фр.).


[Закрыть].

Ведь «завтра снова день безумный и веселый». Нет, совсем не веселый, а чрезвычайно тягостный. С этого первого вечера началось мое «монте-карловское хождение по мукам», как я впоследствии называла мое сидение с самого утра до позднего вечера в казино – с короткими перерывами на завтрак и обед, во время которых я не успеваю отдохнуть и хоть на минуту не думать и не говорить о рулетке.

К моему удивлению, то, что мне в первые же дни удалось – правда, с таким трудом – выиграть пять тысяч, не вызывает энтузиазма ни в Адамовиче, ни в Георгии Иванове, больше вообще не появляющемся в казино, а предпочитающем лежать в нашей отдельной комнате с романом Агаты Кристи. Адамович все продолжает хмуриться и упрекать меня за то, что я слишком «скаредно» играю.

– Вы могли бы в первый же вечер все отыграть, если бы ставили крупно!

– Да, но могла бы и все проиграть! Перестаньте меня учить. Я рисковать не намерена.

Георгий Иванов неожиданно заявляет:

– Мне кажется, ты была права. Нам ехать в Монте-Карло не стоило. Все это глупая затея.

Я просто не верю своим ушам.

– Не стоило? Ты шутишь, Жорж?

Но на него набрасывается Адамович.

– Что ты за чушь несешь? Молчи!

Георгий Иванов пожимает плечами.

– Не бесись, Жорж! Молчу. Но мне больно видеть, как Ира изводится за этой проклятой рулеткой. Ведь у нее слабое здоровье. Ей такой сизифов труд не по силам.

Разговор этот происходит по дороге в отель – всего несколько шагов, и мы уже входим в холл.

Я даже не спрашиваю, почему «сизифов труд», – ведь мой труд приносит ощутимые результаты. Я так устала, мне так хочется спать, что не до расспросов. Лечь, скорее лечь...

Еще один день, проведенный в казино. Огромный, тяжелый, переполненный волнением и страхом. Каждая минута как час. Время тяжелым грузом ложится мне на плечи. Господи, до чего я устала!..

Я играю осторожно, мелко, тружусь, как муравей, – я почти ничего не выигрываю. Я стараюсь победить неудачу, перехожу к другому столу, прерываю игру. Но нет, неудача не покидает меня до самого вечера.

Мне почему-то стыдно признаться обоим Жоржам, что я за весь день выиграла – с каким трудом – лишь триста франков. Но я, правда, не виновата.

Адамович хмурится.

– Нет, виноваты. Вы пропустили шанс, когда вам везло. И вчера, и позавчера.

Георгий Иванов насмешливо пожимает плечами.

– Так, так, правильно. Нашел-таки козлика отпущения, виноватого во всем.

Он предлагает мне отправиться завтра в Грасс к Буниным, прекратить на время толочь воду в ступе. Ведь явно ничего из этого не получится. Но я о том, чтобы ехать в Грасс, и слышать не хочу, и Адамович поддерживает меня.

– Никаких поездок – вы правы. Сегодня вам не везло, завтра повезет.

Я киваю.

– Конечно, может повезти.

И действительно, на следующее утро, как только я заняла свое – все то же – место возле крупье, мне с первой ставки начинает везти, я играю все так же «скаредно» и осторожно, тружусь, как муравей, боясь рисковать, – так вернее. Но я чувствую присутствие «крылатой удачи». Меня охватывает радостное волнение. Победа! Победа! Холмик жетонов передо мной хотя и медленно, но явно увеличивается.

И тут неожиданно за моей спиной, в неурочный час – ведь еще рано идти завтракать – появляется Адамович. Я улыбаюсь, указывая ему на груду жетонов:

– Видите, вы были правы. Мне везет сегодня. Он протягивает руку:

– Мадам, дайте мне!..

Я просто своим ушам не верю.

– Но вы же обещали не играть. Вы...

Он прерывает меня:

– Мадам, дайте мне!

Это уже не просьба – это требование. Меня оно возмущает.

– Вы с ума сошли! Ни одного жетона не дам. Уходите! Не мешайте мне!

Он сразу весь меняется. Таким я его никогда не видела. Лицо его становится злым и жестоким, голос визгливым.

– Не дадите? Мне не дадите? Вот как? А чьи это деньги? Ваши или мои?

Я, оторопев, смотрю на него.

– Георгий Викторович, вы шутите?

– Нисколько не шучу! – еще визгливее вскрикивает он. – Чьи это деньги – ваши или мои?

– Ваши! Ваши! Берите!

Я вскакиваю со стула и вытряхиваю из своей сумки жетоны и бумажные деньги. Они разлетаются во все стороны.

– Вот – берите! Берите всё!

Он трясущимися руками подбирает жетоны и деньги и, не обращая на меня внимания, начинает пригоршнями разбрасывать их по плато.

Убегая, я еще успеваю увидеть, как крупье своей лопаточкой сгребает все его ставки.

Меня трясет от оскорбления и отчаяния. Все пропало. Я останавливаюсь на последней ступеньке лестницы казино и перевожу дыхание. Надо прийти в себя, взять себя в руки. Я поправляю съехавшую набок шляпу, всовываю руку в карман за носовым платком и вынимаю из него неизвестно как туда попавший большой, продолговатый, прозрачный стофранковый жетон. Значит, я Адамовичу не все отдала. Надо вернуться, швырнуть ему его. И я стремглав возвращаюсь в казино. Но тут происходит что-то непонятное.

Вместо того чтобы бежать в тот зал, где я играла, где сейчас Адамович проигрывает мной с таким трудом добытые деньги, я останавливаюсь в первом зале, подхожу к столу и, разменяв стофранковый жетон на двадцать красных пятифранковых, начинаю играть. Как во сне. Почти не сознавая, что делаю. Ставлю ставку за ставкой.

И выигрываю еще и еще. Передо мной уже снова лежат стофранковые жетоны. Я впиваюсь глазами в шарик, кружащийся с жужжанием в рулетке. Мне кажется, что это не шарик, а мое сердце кружится там в рулетке. И как это больно! Но какое ослепительное счастье, когда крупье объявляет номер, тот, на который я поставила.

Я играю вопреки всем моим правилам, безрассудно рискуя. Но, должно быть, «крылатая удача» не только не покинула меня, но руководит моими ставками. Я играю так, будто от выигрыша или проигрыша зависит вся моя жизнь, все мое будущее.

И вдруг в дверях появляется Адамович, бледный, растерянный, с искаженным лицом. Только бы он не увидел меня! Но он уже идет ко мне несвойственной ему подпрыгивающей походкой. Он протягивает руку к моим жетонам.

– Мадам, вот вы где! Я все проиграл. Дайте мне!

Я даже не протестую. Я сразу сдаюсь и молча отхожу в сторону, уступая ему место, и вдруг, не в силах сдержаться, заливаюсь слезами, даже всхлипываю. Боже, какой позор! Я без оглядки вылетаю из казино. Мчусь в отель, земля качается подо мной, деревья и цветы несутся мне навстречу, только бы они не сбили меня с ног, только бы не упасть. Лифт... коридор... дверь нашей комнаты. Я кричу: