Текст книги "Рецепт счастья от доктора Тины"
Автор книги: Ирина Степановская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
17
Фильм оказался двухсерийный, и Ашот вышел из кинотеатра, когда было уже темно. В пакете томились деликатесы, в сумке позвякивали подарки, и вдобавок Ашоту опять захотелось есть. «Нет, как-то неудачно началась встреча с Родиной, – подумал он. – Куда же бедному армянину податься?» Он решил на всякий случай еще раз попытаться проникнуть в больницу и, убедившись, что Барашкова там точно нет, ехать прямо к нему домой.
Он свернул с освещенного проспекта и обратным путем побрел пустынными переулками между домами к больнице. Почти возле самой больничной проходной он вдруг увидел телефон-автомат, который раньше почему-то не заметил. Ашот остановился, поставил на землю сумку, положил на нее пакет и достал записную книжку. Уже совершенно стемнело, и набирать номер и одновременно смотреть в книжку было неудобно, но вдруг Ашот вспомнил, что в боковом карманчике сумки у него должен быть карманный фонарик. Он наклонился и расстегнул на сумке «молнию». Компания молодых парней в этот момент вывернула к автомату со стороны двора. Они неслышно подошли к Ашоту сзади и тоже наклонились, чтобы получше его рассмотреть. Их было четверо – главный, и с ним еще трое ублюдков. Главный посмотрел на одного из своих компаньонов, который был меньше всех ростом из-за очень коротких ног, и взглядом подтолкнул его к Ашоту.
– Ой, мне надо срочно позвонить! Пустите, пожалуйста! – тоненьким голоском заверещал низкорослый. Ашот выпрямился и посмотрел на верещавшего.
– А-а-а, да ты у нас чурка… – даже обрадованно проговорил главный. – Ты чё, не слышал! Дай позвонить! – повторил коротконогий, а его приятель ростом повыше протянул к Ашотовой записной книжке руку. Почему-то эта грязная рука с кривыми пальцами и обкусанными ногтями запомнилась Ашоту больше всего. Он перевел взгляд на главного.
– Да не жилься, чурек, посмотрим и отдадим! – пообещал тот, вырвал у Ашота книжку и с размаху ударил его ногой в пах. А та самая грязная рука с отвратительными ногтями заехала Ашоту прямо в лицо.
– Ах ты падла! – сказал Ашот, и еще мелькнула у него последняя мысль – как это он удачно и к месту выразился по-русски. Потом он честно пытался оказать сопротивление, но нападавших было трое. Четвертый тем временем рылся в его в сумке и в записной книжке, по-видимому, отыскивая деньги.
Ашот когда-то, еще будучи школьником, года два занимался борьбой. Он и теперь еще кое-что помнил из тех тренировок. Маленький рост не вредил ему. Несколько раз он сумел подкатиться под противников и перебросить их через себя. Но парни были тоже не хилые и живучие. Ашот бросал их на землю, но они вставали. Главному, который рылся в сумке, надоела эта борьба.
– Ну, скоро вы с ним? – недовольно спросил он, но тут один из его компаньонов – тот, самый маленький, визжа, стал материться от боли – это Ашот заломил ему руку. Главный вытащил из сумки Ашота бутылку виски – подарок Барашкову, взглянул на нее и решил, что пора заканчивать. Прямо в кармане он раскрыл лезвие небольшого, но хорошо отточенного ножа. Коротышка все еще визжал в руках Ашота. Главный сделал шаг в его сторону и вбок. Внезапно Ашот ослабил хватку, схватился за бок и присел на землю. Он еще успел подумать, что надо упасть так, чтобы прикрыть рукой голову, но не успел – потерял сознание. Коротышка, которого он при падении отпустил, стал пинать его ногами. Потом поднялись еще двое и тоже пошли к Ашоту.
Из-за угла дома показались две женщины с пакетами и направились в соседний двор к помойке, а на первом этаже в окнах близлежащего дома зажегся свет.
– Шухер, сматываемся! – скомандовал главный.
– Отдай мне его! – вдруг завопил коротышка.
– Хватит, пока, – главный турнул коротышку в сторону двора. Женщины опасливо покосились в их сторону, но ничего не сказали, прошли стороной. Наискосок показалась фигура мужчины. Коротышка все-таки вырвался, вернулся и ударил Ашота каблуком в лицо.
– Чтоб не узнали!
Не особенно торопясь, они снова соединились в стаю и исчезли в соседнем дворе. Там на скамеечке на детской площадке они разодрали пакет из колбасного магазина, и коротышка с вожделением оторвал от окорока кусок и, довольно осклабясь, стал торопливо его жевать. Главный посмотрел на его довольную, грязную рожу и смазал ему по шее.
– Чего первый схватил? – Он снова достал из кармана нож и осмотрел лезвие. – Тряпка есть у кого-нибудь?
– Не-а, – ответил коротышка за всех, но один из нападавших, высокий и светловолосый, опустил глаза.
– Ну-ка, давай сюда! – протянул руку главный.
– А чего?
– Чего прячешь? – он подошел к светловолосому с выставленным вперед лезвием ножа, и тот вытянул у себя из-за пазухи тряпку. Переливчатый голубой платок, купленный Ашотом при остановке в Рейкьявике.
– Подруге своей хотел подарить, – сдавленно прошипел он.
– Вот и подари! – Главный аккуратно вытер о платок лезвие и кинул голубой лоскут светловолосому. – Подари, подари! Лучше любить будет! – Он наклонился над аппетитно пахнущими пакетами и ножом разрезал окорок и буженину. – Жаль, хлеба нет.
– Ничего, и так схаваем! – опять хотел схватить кусок коротышка.
– Вы-то схаваете, а мне он зубы… выбил! – Последний из нападавших молчал до сих пор, и теперь стало ясно, почему. Рот его был полон крови. Он медленно двигал челюстями и языком и наконец пальцами вынул изо рта несколько зубов.
Остальные загоготали.
– Нам больше достанется! – не справляясь с собой, сглатывал слюну коротышка.
– Щас пойду, эту чурку за… подвешу, хоть мертвого, хоть живого! – остервенело взревел беззубый.
– На, выпей! И засохни! – Главный сделал хороший глоток из бутылки с виски и пустил бутылку по кругу. Все с удовольствием выпили.
– Сейчас еще пожрем, и пойдешь, подвесишь, – успокоил беззубого коротышка.
– Сначала сумку еще раз посмотрим. Куда он денется-то? – Главный был разочарован, что денег не оказалось – ни в сумке, ни в бумажнике. Только какие-то квитанции. – По виду – вроде билет. Только куда и откуда – в темноте не разобрать. Не по-нашему написано.
– Да в свой чуркистан, наверное, собрался, – заметил светловолосый. Переливчатый платок он незаметно оставил в песочнице. Так, чтоб никто не увидел. На фиг он ему сдался. Одно дело с этикеткой – все честь по чести, подарок. Цени, мол, какую вещицу тебе преподнес. Другое дело – подарок в крови. Его подруга девушка гордая. Пошлет его еще с этим платком куда подальше.
Главный вытряхнул содержимое сумки Ашота на землю. Упала во влажную грязь коробочка с духами для Тины, вывалился, раскрыв кверху страницы, шикарный анатомический атлас для Барашкова. Поверх него упал швейцарский ножик.
– О! Парфюм мне, – сказал коротышка. – Я сестре подарю, – и протянул вперед жирную ладонь с растопыренными пальцами. Светловолосый проводил завистливым взглядом коробку с духами, но ничего не сказал.
– Положь на место! – Главный сунул коробку себе в карман. Он был разочарован. Ни денег, ни вещей нормальных. Он пнул анатомический атлас. – Извращенец какой-то. На фиг такие тяжелые книженции с собой таскать?
– Кончайте базарить, – прошамкал беззубый окровавленным ртом. – Не хотите, так я один пойду, попинаю чурку. Фиг ли у меня теперь денег хватит зубы вставлять?
Со скамейки нехотя поднялись главный и коротышка.
– Вы идите, я сумку постерегу, – сказал светловолосый.
Три черные тени опять потянулась со двора за угол, светловолосый еще раз поднял и посмотрел голубую косынку. «Не отстирается, б…» Он засунул косынку в кусты. Трое вскоре вернулись из-за угла и быстрыми шагами пошли прочь. Светловолосый присоединился к ним. А возле скамейки растерзанными остались пакеты из колбасного магазина, да ветер вяло шевелил уже намокшими листами американского атласа. И поперек одного из них красовался грязный след чьей-то ноги.
18
Барашков в тот же вечер выяснил, что Ашот ему домой так и не дозвонился. В одиннадцать, когда уже стало ясно, что Ашота больше ждать нечего, он вяло съел одну отбивную и засобирался домой. Тина посидела рядом с ним. Аппетит у нее пропал в тот же миг, когда она увидела спящего Аркадия на своей постели.
«Зря я потратилась на прическу, – подумала она. – Наверное, я уже и не женщина, если мужик, находясь рядом со мной, индифферентно засыпает, не проявляя вообще никакого интереса. – Ее этот факт не смутил и не разозлил. – Я всегда была такой – ни рыба ни мясо. Удивительно, как у меня вообще были какие-то мужчины…»
– А как же компьютер? – нерешительно спросила она у Аркадия, когда он уже был в прихожей.
– Не беспокойся. Когда тебе привезут стол, я проведу тебе Интернет, заведу тебе электронную почту и по ней пришлю поздравление с Днем Восьмого марта. – Аркадий говорил почти весело, но на сердце у него было тяжело. Не мог Ашот не объявиться нигде просто так. Случилось что-нибудь, решил Аркадий. Если Ашот не появится и завтра, придется обращаться в милицию. А там обязательно спросят, почему Барашков, собственно, думает, что человек, который не видел его два года, должен обязательно в первый же день кинуться ему в объятия?
– Завтра прямо с утра позвоню отцу насчет стола, – сказала Тина и закрыла за ним дверь. Она тоже беспокоилась насчет Ашота, но не так сильно, как Аркадий. Она не слышала, какой наигранно веселый голос был у Ашота, когда он звонил Барашкову из Америки. Но Аркадий слышал и прекрасно знал, как часто обладатели такого голоса после веселого разговора натирают веревку мылом и лезут в петлю.
Барашков ушел. Тина, нисколько не боясь уже испортить прическу, стянула через голову тонкий свитерок и надела халат. Халат был застиранный, старенький, но уютный. Выгулянный еще до прихода Аркадия Сеня уже вовсю спал, вытянув лапы через всю комнату. Чистоплотный мышонок Ризкин, как всегда, на ночь чистился в клеточке. Пространство посредине комнаты пустовало. Тина вдруг прошла в коридор, сняла с вешалки свое пальто и кинула на пол. Сняла с себя все до нитки и улеглась на пальто, раскинула в стороны руки, ноги. Запрокинула голову, чтобы увидеть сзади дверь и представить себе человека, который два месяца назад стоял в проеме этой двери. Этим человеком была она сама. Но девушке, лежавшей тогда на этом самом полу вместо Тины, очевидно, было все равно, кто там стоит. Да и не в девушке было дело. Тина накинула на лицо свой старый халат. По лицу потекли слезы и сразу впитались в мягкую ткань. Она больно сжала руками живот и нижнюю часть груди, чтобы вызвать в себе хотя бы подобие ощущения тяжести мужского тела. Ничего не выходило. С балкона по полу несло сквозняком, спине, хоть и на пальто, было жестко. Кряхтя, Тина встала с пола, подобрала и халат, и пальто. «Я, по-видимому, схожу с ума. Или умираю», – подумала она и побрела в ванную. Горячая вода, открытая полностью, забурлила, набираясь. Тине стало легче, пока она смотрела на нее. Она легла в ванну и стала пропускать воду сквозь пальцы рук. Почувствовала, как по коже пошли крошечные пузырьки. «Интересно, – подумала она, – а если вскрыть себе вены, пузырьки так и останутся на коже или куда-то исчезнут?» «Вскрой и посмотри», – будто раздался в голове чей-то голос. Она с ужасом отогнала его от себя, встала из ванны, низвергая потоки воды на пол, и, даже не подумав вытереть его, но мысленно повинившись перед нижними соседями, отправилась в постель.
* * *
К лежащей на асфальте скрюченной фигуре приблизился человек. Сначала мужчина хотел брезгливо обойти лежащего. Потом что-то, видимо, привлекло его внимание. Он оглянулся и опасливо наклонился над телом.
– Эй! – негромко позвал он. Ашот застонал. – Ты пьян? – спросил мужчина. Он был коренастым, плотным, с загорелым лицом и бычьей шеей. Ашот слегка пошевелился. Одной рукой он сжимал раненый бок. Мужчина присел на корточки. Что-то блестело в дорожной грязи. Это был фонарик. Мужчина осторожно взял его, чтобы не запачкаться, и посветил. На руке Ашота блестело, как лакированное, красное пятно.
– Да он ранен! – сказал вслух мужчина и оглянулся по сторонам. Никто ему не ответил. Мужчина подумал. На черта ему было связываться с раненым, валяющимся в грязи. Он вздохнул и снова наклонился над Ашотом, принюхался. Запах алкоголя совершенно отсутствовал, зато от шарфа исходил слабый аромат модного одеколона.
– На пьяницу не похож, – опять сказал мужчина вслух и почесал в затылке. – Это кто ж тебя так, бедолага? – Он опять оглянулся по сторонам. – «Скорую», что ли, вызывать?
Сбоку от домов начинался больничный забор.
– Быстрее так донести, – сказал себе мужчина. Из-за угла дома вывернули трое парней.
– Эй, хлопцы, здесь раненый, давайте-ка донесем его до больницы.
– Сейчас донесем! – с невнятным смешком сказал самый низенький из трех, коротконогий.
– Его, видно, ранили, – сказал мужчина. – Вставайте, давайте, двое, руки в замок. Подсадим его, а я буду сзади держать.
Один из троих, видимо главный, вдруг свернул в сторону и повлек за собой остальных.
– Некогда нам, – буркнул он, и, не поднимая головы, чтобы было не видно лиц, вся троица исчезла в соседнем дворе.
Мужчина тоже выматерился. Он снова наклонился над Ашотом и поглядел в его лицо. Одна его половина была сине-грязной, из носа шли потеки крови, глаз совершенно заплыл, а кожа над бровью была содрана и свернулась в гармошку уже почти на границе роста волос.
– Здорово тебя отделали, – сказал человек и, уже не обращая внимания на грязь, стал подсовывать руки под тело Ашота. Тот снова застонал, но по шевелению мышц его рук и ног человек понял, что Ашот осознает его действия и хочет ему помочь.
– Терпи, парень, – мужчина взвалил худенького Ашота на плечо и быстрыми шагами потащил его к входу в больницу.
– Упустили его! – грязно выругался беззубый, когда вся тройка вернулась в песочницу. – Чего не дал того доброхота попугать! Хотя б повеселились, – он все сплевывал кровавую слюну в песок.
– Да ладно, зато пожрали! – коротконогий похлопал беззубого по плечу. Тот отмахнулся и опять грубо выругался.
– Мотаем отсюда! Завтра выйдем, еще кого-нибудь найдем. Какие наши годы?
– Расходимся, – сказал главный. – Если тот чурку до больницы доволочет, там ментовку вызовут. Зачем нам проблемы?
– Ни за чем, – миролюбиво сказал светловолосый, и вся компания неспешными шагами разошлась по своим делам.
Больничная проходная была закрыта. Мужчина прислонил Ашота к стене, ногой забарабанил в дверь.
– Кто там? – охранник слегка придвинул лицо к стеклу маленького окошечка, но дверь не открывал. Мужчина нашарил за пазухой служебное удостоверение и шлепнул его к стеклу, чтоб можно было прочитать. Охранник прочитал и отпер дверь.
– А это кто?
– Раненый. Давай помоги занести в приемное.
– Не положено вообще-то… – Охранник не знал, как поступить.
– Я сам разберусь, положено – не положено, – тон у мужчины уже стал другим, не таким, как на улице. Очевидно, приняв решение, он не привык от него отступать. Охранник еще поколебался немного.
– Если чего, я главному врачу скажу, что вы настояли, – сказал он.
– Бери давай, не бросать же человека на улице помирать!
– Е-мое, он еще и грязный. – Охранник взял Ашота на вытянутые руки, боясь испачкаться.
Больничный двор худо-бедно, но был освещен. Человек с пропуском заглянул Ашоту в лицо:
– У тебя документы какие-нибудь есть?
Запекшиеся губы чуть раскрылись.
– В сумке…
– Ограбили? – спросил мужчина. Никакой сумки возле раненого он не заметил.
– Угу.
– Терпи, милый. Сейчас. – Они подошли к приемному, и охранник, не отрываясь, стал жать на звонок.
– Иду… – раздался голос, и дверь отворили
– Посторонитесь! – крикнул мужчина. Они с охранником втащили Ашота, положили его на кушетку в коридоре.
– Куда, куда? – испуганно закудахтала фельдшерица. Еще одна женщина в белом халате, сидевшая в кабинете, высунулась в коридор.
– Что же это такое? Кого вы тащите? – повысила голос фельдшерица, увидев женщину.
– Ранили на улице. Вызывайте хирурга и окулиста, – сказал мужчина.
– Так надо в травму, – вступилась женщина. – Я – врач приемного отделения. Хирург его осмотрит, но будем вызывать перевозку…
– Пусть хирург его сначала осмотрит. Вызывайте быстрее! – Мужчина стоял уже весь красный и грязный и ужасно злился. Охранник подумал немного и решил тихонько уйти.
– А вы, собственно, кто? Родственник? – спросила докторша из приемного.
– Нет. Я его случайно нашел на улице. Я здесь живу – в гостинице неподалеку.
– И что теперь, все будут к нам с улиц раненых тащить? – Докторша не собиралась менять гнев на милость.
– Черт вас побери, – подошел к ней незнакомец. – Говорю вам, он ранен. У него может быть большая кровопотеря…
– А вы что, врач? – докторша поморщилась.
– Да, я здесь в командировке.
– В командировке?
– Да. На совещание в министерство приехал. – Это произвело некоторое впечатление на докторшу.
– А откуда?
– С Алтая.
Женщина дернула носиком и пошла к телефону. Долго водила пальчиком по списку больничных отделений. «Здесь не Алтай, чтобы все лезли не в свои дела…» – шептала негромко. Сама она приехала из Кзыл-Орды в прошлом году, поэтому была горда своей принадлежностью к москвичам. Наконец начала звонить.
Фельдшерице показался знакомым красно-зеленый клетчатый шарф. «Да это же тот самый парень, который к нам днем стучался… – Она вспомнила, что не пустила его и нахмурилась: – Как бы чего не вышло…»
– Давайте я сама позвоню, – сказала она докторше. Та подошла к Ашоту, с брезгливостью заглянула в лицо.
– Ну, раздевайте да кладите его на кушетку. – Она сама явно не хотела пачкать свой белый халат. Мужчина осторожно стал снимать с Ашота одежду – умело стащил куртку, ботинки, отнес на кушетку, на свет, расстегнул рубашку, джинсы и обнаружил на коже небольшую рану.
– Ножом ударили, – сказал он со знанием дела. – Легкое может быть задето. Хорошо, что не в сердце. С другой стороны пырнули. – Докторша все-таки подошла, стала мерить давление, считать пульс. – Он в сознании?
– В сознании.
– А на голове что?
– Не видите, что ли? Окулиста еще вызывайте. – Фельдшерица посмотрела на докторшу, та кивнула, и фельдшер снова стала звонить. Шлепая по коридору кожаными шлепанцами, явился хирург.
– У-у-у… – Он стал осматривать рану. – Здесь оперировать нужно. А документы какие-нибудь есть? Паспорт, страховка?
– Его на улице ограбили и избили.
– Ну, я же говорю, что мы не имеем права его брать! – вскинулась докторша. – Тем более без паспорта… Надо вызывать перевозку.
– Да что ему теперь без паспорта, умирать, что ли? – зарычал командированный.
– Ба-ра-шко-ва по-зо-ви-те… – вдруг простонал раненый.
– Что? – переспросил хирург.
– Арка-ди-я Ба-раш-ко-ва…
– А это кто? – спросила докторша.
– Вообще-то это наш теперь главный анестезиолог-реаниматолог, – сказал хирург. Он наклонился и внимательно всмотрелся в половину лица Ашота. – Подождите, мне кажется, я его знаю. По-моему, он здесь работал раньше.
– Вас как зовут?
– А-шот…
– Слушайте, так это же доктор из прежней реанимации. Я сейчас фамилию его вспомню. Он армянин. Ованезов… Оганезов…
– Ога-не-сян…
– Точно. Он с Барашковым вместе работал. – Хирург почесал себе лоб. – А Барашков-то уже ушел… Но все равно, надо коллегу класть. Давайте, оформляйте пока без документов. – Он повернулся к фельдшеру: – Пишите фамилию. Оганесян. Ашот… Гургенович, кажется, – вспомнил доктор. – Возраст какой, коллега?
– Тридцать два…
– О, хорошо. Тридцать два. До возраста Христа еще не дожил. Давайте на каталку переложим. Поехали!
Командированный с Алтая помог хирургу переложить Ашота на каталку. Откуда-то вышла санитарка.
– Покатили! – Алтаец проводил каталку взглядом и, не попрощавшись, вышел на улицу. Над городом уже стояла глубокая ночь.
19
На следующий день после их с Дорном первого совместного вскрытия Михаил Борисович Ризкин вернулся от главного врача злой как черт. Даже его бордовая бабочка на шее будто перекосилась от злости. Владик как раз сидел в кабинете и пытался рассмотреть что-то в микроскоп, ежесекундно сверяясь с гистологическим атласом. Михаил Борисович вошел и аккуратно прикрыл за собой дверь.
– Парень, ты вообще невезучий по жизни, или только вчера нам с тобой очень не повезло? – Он встал посреди комнаты и, склонив голову к плечу и скрестив руки, задумчиво разглядывал Владика.
Владик оторвался от микроскопа:
– Случилось что-нибудь?
– Случилось. – Михаил Борисович направился к груше. – Вообще-то такое в нашей работе случается с регулярностью примерно раз в пять лет. Но в последнее время давно уже не случалось.
– А что? Что произошло? – У Владика тревожно заныло под ложечкой. Неужели опять какая-то неприятность? Последнее время ему здорово не везло. Настолько не везло, что сомнительная, в общем-то, во всех отношениях пристань в кабинете у Михаила Борисовича стала вчера казаться ему вполне удобной бухтой для того, чтобы пересидеть грянувший шторм и залатать пробоины.
– А на тебя, дружок, вчера жалоба поступила, – Михаил Борисович осклабился в глумливой улыбке.
– Какая жалоба? Я вчера только в первый раз в жизни вскрывал.
– Вот на это самое первое в твоей жизни вскрытие жалоба и поступила, – Михаил Борисович сделал эффектный разворот на пятках и голой рукой без перчатки ударил боксерскую грушу.
– Но я же это делал под вашим чутким руковод-ством!
– А под чьим руководством – это в справке не указывается. Ты в справке расписывался?
– Да… – растерялся Владик. – Но вы же мне сами велели.
– А я и не отпираюсь, – Ризкин нанес еще несколько ударов по груше. – Ладно, ты не волнуйся. Вместе вскрывали, вместе и отвечать будем. – У Владика немного отлегло от сердца.
– Но все-таки на что жалоба? Там вообще не было ничего такого, на что можно жаловаться. Смерть, вы сказали, наступила от острой эмболии легочной артерии тромбом… Я так и написал.
Михаил Борисович отошел от груши, уселся за свой стол и включил микроскоп.
– Жалоба классная, – сказал он. – Тянет лет на десять. Или на пожизненное. На имя главного врача, копия в прокуратуру и еще одна копия в газету. Чтобы мы, как написано в преамбуле, поняли, что просто так отпиской мы не отделаемся.
Владик обескураженно смотрел на него:
– Я все-таки не понимаю…
– Чего тут понимать, – Ризкин раздраженно стал перекладывать, сортируя, стопку планшеток с препаратами, – люди ничего не понимают в смерти. Они в большинстве своем и в жизни-то тоже ничего не понимают, но зато проявляют бдительность.
– В чем?
– Во всем. Есть такая категория людей, которые, сами не разбираясь в специальных вопросах, не доверяют разбираться в них и другим. В том числе и специалистам. В нашем случае попались именно такие. Они всех подозревают, всех боятся и всех обвиняют.
– Но в чем они нас обвиняют, шеф? – снова спросил изумленный Владик.
Михаил Борисович поводил головой от плеча к плечу, будто пробовал на звук слово «шеф». Ничего, звучало неплохо.
– Нас они обвиняют в том, что мы скрываем, что нашу пациентку, оказывается, жестоко избили в отделении, все тело у нее в синяках и кровоподтеках, а мы даже не удосужились это написать в своем заключении. Мы нигде не описали эти синяки, мы скрыли в заключении, что смерть, по-видимому, произошла от побоев, и написали фиктивный диагноз.
– Они что, с ума сошли?
– Нет, – Михаил Борисович пожал плечами. – Я же говорил тебе, что такие претензии встречаются примерно раз в пять лет.
Владик чуть не впервые в жизни почувствовал себя тупицей.
– Вы извините, но я ничего не понимаю… На теле этой женщины не было ни одного кровоподтека…
Михаил Борисович выбрал себе нужную планшетку, взял с нее один из препаратов, посмотрел его на свет и, поморщившись, положил его на столик микроскопа.
– Опять микротомные ножи плохо наточены, – поворчал он. – Срезы – как лопатой наковыряли.
– Но, Михаил Борисович, не мучайте меня, – взмолился Владик. – Поясните все-таки, в чем дело…
– Пожалуй, обращение «шеф» мне действительно нравится больше, – заметил Ризкин, не отрываясь от микроскопа.
– Шеф, у меня сейчас у самого эмболия будет, если вы не расскажете. – С Владика слетела вся его прошлая вальяжность. – Я просто не представляю, как это могло получиться? Эту женщину что, санитары после вскрытия уже уронили? Или садисты какие-то отколошматили?
– Фу! Предположения на уровне школьника пятого класса, – Ризкин оторвался от микроскопа и взглянул на Владика, но тот, встревоженный, не заметил хитрые искорки в пестрых глазах Ризкина.
– Плохо, студент! – Михаил Борисович постучал себя пальцем по лбу. – Соображать лучше надо!
Владик развел руками:
– Я пытаюсь соображать…
Но Михаил Борисович все-таки понял, что сейчас его подопечный способность мыслить продуктивно, похоже, начисто утратил.
– Миленький ты мой! Мы с тобой как обосновывали наш диагноз?
Владик пощелкал мышкой, нашел, зачитал. Посмотрел на Ризкина.
– Ну, не понял?
– Нет.
– Ну, еще раз прочитай окончание последней фразы. Вот здесь, с пятого пункта.
Владик зачитал:
– «…и быстрым наступлением смерти».
Ризкин сказал:
– Ну, вот: «…быстрым наступлением смерти». Опять не понял?
Владик подумал.
– Понял. Они за синяки приняли…
– Да. Посмертное пропитывание кровью нижележащих тканей. Так называемые «трупные пятна». Для людей, не имеющих никакого отношения к смерти, это нередкая ошибка. Особенно если человек умирает не дома. Всегда подозревают избиение, когда человека привозят с улицы или он погибает в тюрьме, в следственном изоляторе… Судебные медики то и дело свидетельствуют в суде по этому поводу.
– Я помню, – сказал Владик. – Вся нижняя половина тела у этой женщины была синюшной.
– Не нижняя, – поморщился Ризкин, – «нижняя» – это от пупка и ниже. А в данном случае надо писать «нижерасположенная». Женщина ведь лежала. Поэтому кровь стекала из сосудов равномерно во все нижерасположенные части тела. А в точках плотного соприкосновения тела с горизонтальной поверхностью кровь стекать не могла. Поэтому в этих местах кожа была нормальной, светлой. Такого никогда не может быть при прижизненном образовании кровоподтеков. Но наши недоверчивые люди этого знать не могут.
– Прямо криминалистика, шеф, – сказал с уважением Владик. – Я сейчас исправлю в описании – «…нижерасположенных частях тела…» – Он застучал пальцами по клавиатуре. – Но мы же должны ответить на жалобу?
– Конечно, должны. Вот ты прямо сегодня и ответишь. Набросай пока черновик, а поправим вместе. Мне сейчас некогда – стекол гора.
И Владик, даже не замечая, что за последние два дня он ни разу на работе не огрызнулся, принялся корпеть над ответом на жалобу.
