Текст книги "Девочка Шерхана (СИ)"

Автор книги: Ирина Шайлина

Соавторы: Гузель Магдеева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

Глава 4. Шерхан

Телефон лежал на столе экраном вверх.

Я то и дело поглядывал на темный дисплей: номер этот знали всего несколько человек, задействованных в операции. Анвар должен был отчитаться о том, как все идёт, но пока молчал.

День тянулся бесконечно медленно, так всегда бывает, когда ждёшь.

Не мандражировал, нет. Транзитные каналы давно налажены, никаких косяков за все время не всплывало.

Оставалось дождаться, чтобы партия оружия благополучно прибыла на склад для хранения, а оттуда дальше – ушла к покупателям.

К складам сейчас стягивалась охрана, этим занимался Шамиль. Территорию зачистили ещё неделю назад, все это время так постоянно кто-то дежурил из бойцов. Для общей безопасности я не ездил туда сам. Сейчас, пока я был в разработке федералами, это было небезопасно совсем. За мной следили, за всеми перемещениями, к счастью, как обойти все это, я тоже знал. Но все равно на складах не светился.

Включенный телевизор работал фоном, я щёлкнул несколько раз каналы, потом отшвырнул пульт. Сидеть здесь совсем невыносимо стало.

Потянулся за ключами от кабинета, что лежали на столе, но задел рукой чашку с остатками кофе. Она опрокинулась, разливая темную жидкость, капли забрызгали белоснежный манжет.

Я выругался грязно, чувствуя, что раздражение растет только.

Запонки расстегнул, стянул с себя рубашку, чтобы переодеться: в шкафу запасная одежда всегда хранилась.

Дверь за спиной отворилась без стука, я оглянулся, не сдерживаясь уже:

– Мать вашу, кто там такой бессмертный?

На пороге стояла Белоснежка, наша новая поломойка.

Хотя, полы мыла она отвратительно. Я вообще не понимал, какого лешего согласился взять ее на работу. Персонал у нас всегда проходил строгий отбор, а эту – пожалел, наверное. Не знаю.

Когда заметил ее в обуви не по погоде, в пальто с чужого плеча. Нужно бы заняться Белоснежкой, узнать, откуда ее черти привели в «Караван».

А она смотрела на меня во все глаза, рот чуть приоткрылся. Щеки бледные, выглядела она нездоровой. Пялилась, ни шагу, ни слова, я видел, как взгляд ее спустился от моего лица ниже, к груди, а потом она глаза закрыла и осела.

– Эй, Белоснежка!

Девка в обморок грохнулась, и явно не от моей неземной красоты. Лежит рядом со своим ведром, волосы разметались, платье задралось. Беспомощная совсем. Сердце сжалось на мгновение от жалости, я поднял девчонку на руки и понес на диван.

Она лёгкой оказалась, не весила почти ничего. Губы аккуратные, сейчас бескровные, длинные светлые ресницы, кожа чистая, нежная.

Не бывает таких поломоек. Такими только принцессы из сказок рождаются. Белоснежными. Тонкокостными.

Я ее на диван пристроил, а сам пялюсь, как дурак. Провел рукой по ее ноге голой, без задней мысли. Хотя не скрою, тело на нее реагировало. Вчера ещё заметил, когда тряпку учил отжимать, а она ко мне прижималась доверчиво.

Белоснежка глаза распахнула, огромные, голубые.

– П-п-простите, Шерхан Имранович, – заикаясь, попятилась назад, упёрлась в спинку дивана. Даже не заметила, как меня назвала. Я ее за щиколотку поймал – не сбежит. Сегодня она не босиком была, в тех же туфлях.

– Ты беременная? Поэтому сюда устраиваться пришла? – спросил строго.

– Нет! – Белоснежка покраснела, на лице хоть какой-то цвет появился. Ногу не убрала из захвата, а я и не отпускал ее. Щиколотка узкая. Аристократка, мать ее. – Нет, я не беременная! Я…

Замолчала, я не торопил. А потом услышал в тишине урчание ее живота. Епрст, она с голодухи, что ли?

– А ты ела-то когда, Белоснежка?

– Вчера, – прошептала совсем тихо. Я на часы посмотрел: дело к ужину уже шло.

– Так, ясно все с тобой. Вставай, со мной пойдешь.

Я нехотя ее отпустил, к шкафу прошел, достал рубашку. Одевался, на нее не глядя, а потом кивнул, подзывая.  Белоснежка голову опустила, но молча за мной пошла. Я закинул мобильник в карман, запер кабинет. Не оглядывался даже, знал, что она безропотно следом пойдет.

Вышел в зал, администратор ко мне сразу бросилась. Сама поглядывает на Белоснежку, еле сдерживается, чтобы вопросы лишние не задать. И правильно, вопросы тут я задаю.

– Почему у нас люди от голода в обморок падают? – наехал я на Анжелу, – у нас что, с едой проблемы? Или я недостаточно на это денег выделяю?

Та вздрогнула, испугалась. В глазах страх, голос почти дрожит:

– Имран Рамазанович, всех кормим! Я хоть сейчас…

Рукой махнул, останавливая поток ее болтовни.

– Анжела не виновата, – Белоснежка голос подала, защищая администратора.

– А с тобой я потом поговорю, – обрубил. Повернулся снова к Анжеле:

– Ужин на двоих пусть за мой стол подают. Пошли, Белоснежка.

Лица вытянулись у обеих, я усмехнулся только.

Мой стол находился недалеко от сцены, в вип-ложе, отгороженный от общего зала. Я отодвинул стул, приглашая Белоснежку рядом сесть. Прямо в форменном платье, разве что ведра с собой не прихватила. Она возле стола встала, и не решается все никак.

– Ну, мне тебя долго ждать? – не выдержал, добавил в голос стали. Белоснежка тут же шмыгнула за стол, ручки на коленях сложила с видом отличницы и замерла. Я сел напротив, на себя злился. Зачем девчонку с собой позвал, за один стол усадил, как ровню? Что я вообще в ней нашел?

Она на меня смотреть боялась, пялилась в стол. Когда ужин принесли, я за вилку взялся, а эта сидит, не шелохнувшись.

– Ну, тебе особое приглашение нужно что ли? Ешь давай.

Я ел, за ней наблюдая, раздражение не утихало. Белоснежка взяла вилку, нож, начала есть. Видно было, что голодная, но епрст, с каким видом! Царевной ела. Будто мне в полотерки подсунули особу царских кровей. Что она про меня думает? Что спустился с горного аула, что руками только есть умею?

– Очень вкусно, – аккуратно промокнув рот уголком салфетки, сказала Белоснежка, – большое спасибо, Имран Рамазанович.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Из ее уст собственное имя необычно звучало. Непривычно, как будто она его пропела.

А потом на сцену Лика вышла. И затянула старинный романс.

С Ликой я спал. Она здесь себя потому начальницей и чувствовала, самой главной, но дело свое знала: и в постели, и на сцене. Пела, глаза прикрыв, а потом меня заметила.

И Белоснежку со мной за одним столом.

Глава 5. Лиза

Каюсь, вид моего начальства меня просто добил. К тому времени я уже вторые сутки не ела, и виновата, и правда, сама – в обед сотрудников кормили на отдельной кухне, а я всю ночь плакала, и обед просто проспала на табуретке в раздевалке. Попросить покормить меня потом я постеснялась.

А потом он. Шерхан Рамазанович, то есть, Имран Рамазанович. Почти голый! В штанах конечно, но вот сверху! Бабушка растила меня в полной изоляции от всевозможных грехов и голых торсов я ни разу не видела. Видела папу на пляже в шортах и все, а это – не считается.

Он был огромным. Совсем не толстым, просто – сильным. И кожа такая смуглая, что хочется положить ему ладошку свою на грудь и полюбоваться контрастом. Потрогать шрам. Страшный шрам, алый рубец совсем рядом с сердцем, удивительно, как выжил. Хотя такие, как Шерхан, наверное, просто не умирают.

Руки у него до плеч в татуировка – полосы, как на тигриной шкуре. Я такого не видела никогда.

А потом он на меня посмотрел своими глазищами чёрными. Мой организм, который последние часы держался на одном лишь упорстве, этого не выдержал, и я упала. Падая, успела подумать – вот если он сейчас меня не убьёт, то точно уволит, и я пойду жить на вокзал.

А он…он повел меня в ресторан есть, в зал, куда меня ночью и полы-то мыть не пустили. Сначала правда на руках отнёс на свой диван…

– Жри, дитя, – сказал Шерхан на меня не глядя. – И хорошенько жри, не хватало гостям под ноги падать.

Еда красивая. Так пахнет, что у меня голова кружится. Но я с пелёнок знала – девушка должна есть красиво и не спеша, даже если умирает от голоду. А я пока не умираю, я бы пожалуй, ещё пару дней продержалась. Поэтому ем медленно, каждый кусочек пережевываю. Я не знаю, о чем можно говорить с мужчиной, которого недавно видела без рубашки, и мучительно придумываю тему для разговора.

А ещё мне стыдно. Сначала я об этом не думала, бабушка всегда говорила, что мы древнего рода, и не каждый нам ровня. А потом принесли еду. Официантка молодая красивая девушка, я видела её в раздевалке, при виде меня удивлённо округлила глаза, но виду не подала – профессионал.

И тогда я в полной мере осознала, что я полотерка, по какому то недоразумению попавшая за барский стол. Роскошь этого места подавляла, несмотря на то, что из ложи мне не было видно других гостей. Зато было видно сцену. Девушка, что на ней пела, та самая красавица, безотрывно смотрела на нас. Рука так сильно сжимала микрофон, что костяшки побелели. Я вдруг представила, как она микрофоном этим в меня кинет и вжала голову в плечи.

– Ну, как она тебе? – усмехнулся Шерхан угадав, куда смотрю.

– Красивая, – вежливо ответила я.

– Других не держим. Вино пей.

Вино алело передо мной в бокале на высокой ножке. Правила приличия требовали хотя бы пригубить, но я медлила.

– Я пью только разбавленное водой, – наконец, шёпотом сказала я.

Шерхан выругался, но плеснул мне в бокал воды почти доверху и я сделала глоток. Вино было сухим и терпким. Бокал я отставила – больше пить не стоит. Да и как вообще можно пить и есть, когда девушка со сцены так смотрит?

– Теперь что не так, Белоснежка? – спросил Шерхан.

Я смотрела на салат и краснела. Салат из морепродуктов безусловно был вкусным, но…

– Здесь нет вилок для мидий, – ещё тише , чем прежде выговорила я, мечтая провалиться сквозь землю.

Шерхан посмотрел на телефон, он часто смотрел, словно звонка ждал, и все равно ему было, что это неприлично, и махнул рукой. Официантка за его спиной выросла почти мгновенно.

– Какого, – следом весьма неприличное слово, – скажите мне, в нашей богадельне нет вилок для мидий? Выпускница из пансиона для благородных девиц пожрать по-человечески не может.

– Сейчас спрошу на кухне, – вспыхнула официантка.

Я больше не хотела провалиться под землю. Я хотела умереть. Нужную вилку мне принесли уже через минуту, и те же правила приличия диктовали есть – ведь столько из-за меня суматохи, словно, сложно мне было поесть другой вилкой?

В этот момент у Шерхана зазвонил телефон и про меня все забыли.

– Да? – коротко бросил он.

И лицо его окаменело. Зубы стиснул так, что я слышала, как они скрипнули, а на скулах заиграли желваки. Он встал, возвышаясь надо мной, над всеми, над всем этим миром. А потом пнул стул. Стулья были добротные, из мореного дуба, такие сотни лет прослужат, в хорошей мебели я разбираюсь. А этот сдался под напором мужчины и, жалобно заскрежетав, сломался.

И в зале сразу тихо стало, даже певица смолкла.

– Пой, – сказала Шерхан зло.

И она запела, а голос дрожит. Шерхан ушёл, и я, стараясь быть незаметной, но казалось – все на меня смотрят. На полотерку, что ужинала с хозяином. Я бегом в раздевалку – отсидеться.

Плакала, спрятав лицо в ладонях, когда дверь скрипнула.

– Наша девочка плачет, – протянул красивый женский голос.

Подняла голову – Лика. Она сюда не ходит, у неё своя отдельная гримерка и кабинет. К ней туда Шерхан заглядывает… Она не одна, с ней старший администратор Анжела, они подружки.

– Со мной все хорошо, – торопливо сказала я и вытерла мокрые щеки. – Не стоило беспокоиться.

Они засмеялись обе.

– Я так беспокоилась, – ответила Лика. – Просто не находила себе места.

Анжела встала сзади меня. Я начала подозревать, что ничем хорошим наш разговор не окончится, а потом она схватила меня за косу, потянула сильно. Я не смогла сдержать вскрика.

– Я не буду сейчас делать тебе больно, – прошептала Лика, наклонившись к моему лицу, обдав запахом сладких духов. – Но если ещё раз рядом с Имраном увижу, то эту косу оторву. Сама. Будешь очень грустной и очень лысой безработной уборщицей. Поняла?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 6. Шерхан

Груз встал на въезде в город на железнодорожной станции.

Никаких проблем там не должно было быть, прикормленные менты зелёный свет обеспечивали на протяжении всего пути. Но что-то пошло, собака, не так.

Мне когда Шамиль об этом доложил, я не выдержал, сорвался. Кровь глаза застелила.

Нехорошо вышло, никто в зале не должен был заметить, что что-то идёт не так. Чужих ушей слишком много вокруг, в руках себя держать стоило, а я все эмоции наружу выпустил.

А потом из зала бегом в кабинет свой, чтобы все обдумать, чтобы ни на ком не сорваться. Очень хотелось ехать, бежать, только бы не сидеть на месте. Казалось, без моего непосредственного участия весь процесс встал, только нет толку никакого, если я поеду на пропускной пункт и засвечусь перед хвостом.

На столе лежала карта развёрнутая, на которой синими точками был отмечен маршрут. Последняя точка оставалась – склад. Нет, столько провезти груз через пол страны, а на приемке лажануть – это был писец.

Только об этом подумал, как снова хотелось что-нибудь сломать.

Я плюхнулся в кресло, голову руками обхватил, проводя по короткой щетине стрижки. Тихо было в кабинете, неживая тишина, жуткая. Снова молчащий мобильник на столе лежал, в который я заглядывал, ожидая новых вестей.

Нормальных, епрст, что в порядке все. Слишком много на кону стоит. Репутация, честь, жизнь.

Телефон молчал. Зато второй разрывался, всем нужно от меня что-то было, куча входящих, звонков пропущенных.

Для них сегодня Шерхан был недоступен.

Нет меня, отвалите.

Я по кабинету как зверь, рычал, крушить хотелось. Саданул кулаком в стену, до крови сдирая кожу на руках, только легче не стало.

Чувствовал себя тигром, запертым в клетке. Знал, что в таком состоянии я опасен, потому из кабинета не выходил.

Когда совсем невмоготу стало, лег прямо на пол, раскинул руки, упёрся глазами в потолок. Лампа в глаза светит, яркая, под башкой ковролин дорогой, идеально вычищенный, лежать мягко. Но от нервов кажется, точно на битом стекле, каждая мышца тела напряжена.

Глаза закрыл. Нет, не спал, просто отключился на время. Двое суток почти на ногах.

Какой шакал мог мне помешать, дорогу перейти? В то, что вагонами не спроста, по наводке чьей-то интересовались, я был уверен на все сто процентов.

Вариантов было не так много, один из самых явных – Вяземский. Хватило бы у Игната духу так внаглую мне дорогу перейти?

Я такой возможности не отметал. Старые связи у него остались ещё от брата, только этот шакал был куда хуже всего своего рода.

Снова потёр грудь, шрам ныл все сильнее.

Не знаю, сколько пролежал так. Встал, пошатываясь, голова тяжёлая, будто с перепоя.

Воздуха не хватало здесь катастрофически.

Снова это ощущение, что я в клетке нахожусь, хоть на стены бросайся. А я и бросился бы, чувствовал, что с ума схожу. Зверь внутри меня бушевал, желая пустить кровь врагам.

Я бросил в карман брюк телефон, вышел из кабинета, на волю. Брел куда глаза глядят, по закрытому уже ресторану. Пусто тут было, без людей жизнь в нем как будто заканчивалась, но это к лучшему.

Сам не понял, как оказался в подсобках, дёрнул дверь очередную и замер, Белоснежку заметив.

Она стояла в одном лифчике и трусах. Волосы влажные на кончиках, после душа. Заметила меня, вскрикнула, обхватывая себя руками и пытаясь закрыться, а я разглядывал ее жадно, дико даже.

Белье самое простое было, светлые трусики – а на них штопку видно, вдоль резинки. Стежки аккуратные, но нитка другого цвета, выделяется.

Я так в жизни ничего не разглядывал, как нитки эти.

Поднял на нее глаза, а она рот приоткрыла, сама не понимала, как дурманит этим жестом. Во мне кровь и без того кипела, а она своей открытостью и невинностью добила меня. Я шагнул к девчонке, ощущая себя окончательно с ума сошедшим:

– Не бойся, Белоснежка.

А дальше под порывом каким-то действовал. Опустился перед ней на колени и в плоский живот лицом упёрся.

Белоснежка точно дышать разучилась, замерла вся, а я наоборот, надышаться не мог. Запах чистоты, детского мыла и женщины, такой сногсшибательный, что я сквозь зубы выдохнул, едва себя сдерживая. И снова повторил:

– Не бойся.

А сам ее за бедра к себе ближе прижал. У нее мурашки по нежной коже побежали, тонкие волоски встали дыбом. Такая белоснежная, эта полотерка, мои руки на ее фоне казались черными. Грязными. Я-то знал, сколько на них крови и грязи на самом деле есть. И казалось, не просто я Белоснежку трогал сейчас, а невинного ангела пятнал или свою грязь сбросить хотел? Может, потому меня к ней и тянуло так жадно? Среди всего дерьма, в котором я плавал, не хватало именно света.

Когда она ужинала напротив меня, чувств своих не разобрать было. И любопытно за ней наблюдать, и раздражала – манерами, невинностью своей. Не наигранной, такое нельзя сыграть.

Она была совсем не такой, как все бабы в этом зале. Наша разница на контрасте чувствовалась особо остро.

Белоснежка отмерла, осторожно опустила одну ладонь мне на плечо, а второй по голове провела. Как детей жалеют, едва касаясь.

Я глаза закрыл, ее прикосновения будто самой души касались. Пробирало не по-детски, просто пипец. А я дышал все, жадно, еще жаднее, и пальцы сжимались сильнее, и ей уже больно должно было стать, а я все никак остановиться не мог. Казалось, отпущу сейчас и окончательно с ума сойду.

Только мне большего хотелось, эта жажда по телу разливалась, из самых глубин. Белоснежку потряхивать стало, и ее рука уже не гладила, она мне в плечи упиралась, пытаясь оттолкнуть.

Только я берегов уже не видел. Поднял лицо, с ее волос влажных холодная капля сорвалась, на мою разгоряченную кожу. Она боялась меня, Белоснежка, и правильно делала.

Я поднялся, теперь уже нависая над ней, вжал в стену. Руки сами скользили по ее телу, сопротивления не чувствовал, как бы она не старалась меня оттолкнуть. Коснулся резинки белья, в том месте, где оно было заштопано – стежки на ощупь отличались. Провел по ним пальцам, прежде чем собраться и резко сдернуть вниз.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Но не успел.

Завибрировал телефон в кармане, выдирая меня из нереальности обратно. Глянул на экран – Шамиль. С таким трудом от Белоснежки заставил себя отойти. И прежде чем ответить на звонок, сказал ей:

– А теперь беги, полотерка. Я не железный.

Глава 7. Лиза

Он все равно был похож на зверя. На тигра. Раненого. Его по-женски пожалеть хотелось, главное не забывать – такой и сожрать может, целиком, со всеми косточками. Такие, когда ранены, вдвойне опасны, они готовы на все.

Внутри меня все дрожит. Я хочу, чтобы он меня отпустил, и боюсь этого. Словно отпустит – умру. Непонятно, от чего, но умру непременно и тут же. Смотрю вниз, на его темноволосую голову, прижатую к моему животу, на руки, что стискивают мои бедра, и пытаюсь вспомнить, как заново дышать научиться. И руки эти… дядя меня тоже хватал. Он делал больно. Шерхан тоже сил не жалеет, но столько вложено в эти прикосновения, словно он тоже боится меня из рук выпустить.

А он «беги»  сказал. Зарычал даже, как будто. Ушёл, а я стою – ноги трясутся. Внизу живота тянет непонятно и страшно, такого со мной никогда не было, объяснения этому я найти не могу. А ещё…нижнее белье. Оно было мокрым.

– Я умираю, – сказала я шёпотом. – Я простыла, когда бегала в туфлях по снегу и теперь умираю.

Потому что я не знала, как ходить к врачу. У нас был семейный доктор, которого я знала с пелёнок. Но и ему я бы постеснялась признаться в такой интимной проблеме.

А ещё – у меня не было запасных. У меня и дома была с этим беда, дядя не давал денег, да и не умела я сама покупать. Теперь со стыдом вспоминаю, как Шерхан касался штопки, которую я сама сделала…

Трусы я постирала и повесила на батарею – до утра высохнут, я так уже делала, куда деваться. Но когда пыталась заснуть и выбросить из головы опасного зверя, в животе ещё долго ныло. Это не было неприятно, словно там, внутри меня – щекотно. А ещё – липко между бёдер.

Спала я в кладовке, уже привыкла просыпаться раньше всех, чтобы никто не догадался. Надела высохшие за ночь трусы, пошла работать – в животе недовольно урчит, до обеда ещё так много часов. Мне, как новенькой, давали самые противные места для уборки – в частности, входы, куда всегда натаскивали снег и слякоть, несмотря на коврики и ковровые дорожки. А чисто для гостей должно было быть всегда.

И меньше всего я сейчас хотела быть там, на глазах у всего персонала, потому что скоро придёт Лика. Страшно представить, как она может поступить, если узнает, что Шерхан к моему животу прижимался, и даже, прости Господи, касался моей штопки.

Но выбора у меня не было, и когда Лика пришла на рабочее место, я была там. Она вошла. Демонстративно топнула своими сапожками на только мытом. Я смотрю в пол, не на неё. Эту красивую женщину я опасаюсь. А потом снова дверь открылась, впустив холодный воздух. Шерхан.

Это сильнее меня. Я не хочу на него смотреть, но все равно смотрю. И не нахожу в нем ничего от человека, который вчера прижимался ко мне, как к спасательному кругу. Он холоден, он совершенно мне не знаком, просто чужой и жёсткий предельно человек. А в его глазах равнодушие, и даже кажется, презрение. Ах да, я же просто полотерка… Сердце затапливает горечь.

– Дорогой, – райским голосом щебечет Лика, которая только вчера обещала мне косу оторвать. – Я соскучилась.

Шерхан остановился. Посмотрел на меня, потом на Лику. Снова на меня. А затем… Притянул её к себе за поясок роскошной шубы. Рукой за подбородок властно, вынуждая приподнять лицо, и поцеловал, коротко, но глубоко и жёстко. Я такого ещё не видела, кровь в лицо бросилась, а ещё…что-то похожее на ненависть. Словно я смела ненавидеть людей только за то, что они любят друг друга. Я себя не узнавала, бабушка бы очень огорчилась…

– Ко мне зайди, – шлепнул её Шерхан прямо по попе.

Лика захихикала и бросила на меня торжествующий взгляд. Проплыла мимо вместе со своими соболями на плечах, оставив после себя тяжёлый запах духов. Я проглотила свою горечь и обиду, и принялась усиленно тереть пол. Да так, что размахнулась слишком сильно и шваброй заехала по дорогим Шерхана ботинкам. Швейцар шокированное охнул, а Шерхан…

– Осторожнее, – сказал он. – Белоснежка.

И столько нежности в его голосе, что реветь хочется. Зачем он так? У него Лика есть, а я просто полотерка, он сам сказал!

Во время обеденного перерыва я ела очень быстро. Причина была проста – мне дали зарплату. За три дня, потому что я работала неофициально. Несколько красивых хрустящих купюр. Мои только! Первые мои деньги, которые я сама заработала. Я сунула их в карман пальто и собралась сбегать в магазин. Внешнего мира я очень боялась, но хотелось заесть горечь. Привычка есть сладкое, когда сильно грустила, была плохой, бабушка меня ругала. Но поцелуй Лики и Шерхана все стоит перед глазами, мне просто необходима долька шоколада.

– Только одна долька, – обещала я покойной бабушке, посмотрев куда-то в потолок – за ним небеса.

Во время рабочего дня нам запрещено пользоваться парадным входом – он для гостей. Иду через служебный. Охраняются все выходы, но здесь охрана сидит не скрываясь. Замираю у дверей. Там – страшно.

– Можно? – робко спрашиваю у охранника.

– Валяй-валяй, – кивает он.

Выхожу. До магазина здесь не так далеко. Сначала хочется бежать, страшно, да и ноги мёрзнут. Но заставляю себя идти спокойно, я же несколько дней на улице не была.

В магазине разбегаются глаза. Смешно сказать, но в магазине первый раз я одна, несмотря на то, что мне девятнадцать. Когда были живы родители, было проще, а вот бабушке казалось, что внешний мир меня испортит, а я не хотела её огорчать, я её любила. И сейчас у меня разбегаются глаза. Но деньги надо экономить – у меня теперь даже дома нет.

Я стала счастливой обладательницей капроновых колготок, тапочек, плитки шоколада. Нижнего белья здесь не было, это обычный супермаркет. Деньги тратить ужасно не хотелось, но я не устояла и купила себе две хурмы – люблю с детства. На кассе платила такая гордая собой – я сама заработала!

И обратно пошла. До конца обеденного перерыва ещё пятнадцать минут, я успею. Иду, вспоминаю, как Шерхан целовал Лику. Я вообще ни разу не целовалась, даже не знаю, каково это. Раньше думала, что нос мешает, но Шерхану он не особо мешал… Снова стало грустно-грустно. Открыла хрусткую обёртку, засунула в рот дольку шоколада, шагаю, жую, и терплю, чтобы не плакать. Почти дошла – дорогу только перейти.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Уже загорелся зелёный для пешеходов, я была на середине дороги, когда вдруг увидела знакомую машину. Ещё бы не узнать её – сколько она стояла во дворе нашего дома. Дядя! Мне бы идти спокойно, он может и не заметил бы, но от страха я споткнулась. А потом – побежала. Бежала со всех ног к ресторану, что величественной громадой впереди возвышается. Он – моя крепость и защита. Влетела на ступеньки служебного входа, дыхание перевела и оглянулась.

Машины сигналят, как бешеные. А все потому, что дядина машина не едет, и другим не даёт. Он не торопится. Сидит в автомобиле и смотрит прямо на меня