Текст книги "Жизнь и творчество Александра Грина"

Автор книги: Ирина Васюченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

«КАК В БУРЮ ПАРУСА ВЯЗАТЬ»

Не ворчи, океан, не пугай,

Нас земля испугала давно.

«Корабли в Лиссе»

Грин, кроме прозы, писал стихи. Иногда удачные, иногда слабые. Даже лучшие его стихотворные опыты, по-моему, не достигают той поэтической силы и блеска, какими отличается гриновская проза. Но матросские песенки получались у него славно. И веселая, что звучит в рассказе «Капитан Дюк», где поется про то, «как в бурю паруса вязать», и грустная из «Кораблей в Лиссе». – «Не ворчи, океан…» Последнюю, правда, в каком-то злополучном фильме отредактировали, превратив, как было принято, в хвастливую: «Мы с тобой сговорились давно!» – горланили там бравые моряки океану. Ведь не годилось романтическим молодцам признаваться, что их «земля испугала». И уж тем более не могло там быть таких слов:

– Я вас презираю, – вдруг сказал он, выпуская клуб дыма. – В вас, вероятно, нет тех пропастей и глубин, которые есть во мне. Вы ограниченны… Вы – мелкая человеческая дрянь, а я – человек.

 
Ты, земля, стала твердью пустой:
Рана в сердце… Седею… Прости!
Это твой
След такой..
Ну – прощай и пусти!
 

Понятно, что не такие песни певали черноморские матросы, с которыми юноша Грин ходил в свои безотрадные плавания. Но «экипажу задумчивых», набранному капитаном Эскиросом из «Кораблей в Лиссе» для весьма необычного путешествия, это подходит.

«Море» было первым словом, которое маленький Саша Гриневский, учась читать, самостоятельно разобрал по складам. Для Александра Грина море стало самой родственной из всех стихий. Можно понять современников, которым казалось, будто он, подобно Джозефу Конраду, настоящий морской волк, всю жизнь бороздивший океаны, своими глазами видевший столько раз описанную им экзотику. Сам же писатедь признавался, что его единственный заграничный рейс в Александрию был безнадежно прозаичен. В поисках «Сахары и львов» пройдя «несколько широких, жарких, как пекло, улиц, я выбрался к канаве с мутной водой. За ней тянулись плантации и огороды… Я посидел близ канавы, вдыхая запах гнилой воды, а затем отправился обратно на пароход».

В юности он отыгрывался за подобные раэочарования, мороча головы окружающим невероятными историями, что якобы происходили с ним. Когда пришла пора зрелости и творчества, он придумал для своих несбывшихся приключений иную сушу и иное море. Кстати, сама идея подобного сотворения по тем временам приходила в голову не только ему. Валерий Брюсов, к примеру, не без присущего ему величаво-наивного бахвальства заявлял:

Создал я в тайных мечтах

Мир идеальной природы.

Что перед ним этот прах -

Небо, и скалы, и воды!

Вот где явная неправда. Брюсов кое-что мог в поээии, но совсем не это. Он даже, видимо, не догадывался, что «мир идеальной природы» если и можно создать, то только из «этого праха», о котором поэт столь презрительно отзывается. Нет у человеческой фантазии, сколь угодно богатой и смелой, иного строительного материала.

Грин это хорошо знал. Потому и море в его книгах не только живописно и миоголико, но узнаваемо во всех своих пленительных и жестоких превращениях. Порой, как, скажем, в «Проливе бурь», оно видится одушевленным, в его бесновании есть нечто человеческое и оттого еще более ужасное: «Море пьянело; пароксизм ярости сотрясал пучину, взбешенную долгим спокойствием. Неясные голоса перекликались в воздухе: казалось, природа потеряла рассудок, слепое возмущение ее переходило в припадок рыдания, и вопли сменялись долгим, буйный ревом помешанного».

Эта осатаневшая стихия, с которой в рассказе сражается одинокий человек, та же и не та, что лукавое таинственное море, по волнам которого бежит Фрези Грант, ища затерянный в тумане остров. То море в какой-то момент кажется Гарвею, герою-повествователю романа, «темной, огромной залой», по паркету которой скользит, удаляясь в темноту, легкая фигурка Фрези. Но видит он и «черные плавники, пересекающие волну, подобно буям» – неведомые хищные обитатели глубин, устремляясь в погоню за девушкой, не дают забыть, что под ногами у нее бездна.

А вот то же море, на сей раз на заре – пейзаж из «Алых парусов», вместе со впечатлением торжествующей, великолепной природы передающий душевное состояние героини: «Море, обведенное по горизонту золотой нитью, еще спало; лишь под обрывом, в лужах береговых ям, вздымалась и опадали вода. Стальной у берега, цвет спящего океана переходил в синий и черный. За золотой нитью небо, вспыхивая, сияло целым веером света; белые облака тронулись слабым румянцем. Тонкие, божественные цвета светились в них. На черной дали легла уже трепетная снежная белизна; пена блестела, и багровый разрыв, вспыхнув средь золотой нити, бросил по океану, к ногам Ассоль, алую рябь».

Не правда ли, чудится что-то грозное и в этой картине тихого утреннего моря? Кроме его дремлющей мощи, здесь присутствует невнятное для Ассоль, но явное читателю предощущение любви – стихии, которая в прозе Грина (впрочем, в Библии тоже) не только прекрасна, но и грозна. Она больше человека и, может статься, больше моря.

Впрочем, мне-то в моих рассуждениях волей-неволей приходится разделять то, что у Грина неразделимо. Любовь пока оставим – речь о море. Оно в гриновских произведениях по преимуществу не пейзаж и лишь иногда, частично – метафора человеческих страстей. Нет, это целый мир, если угодно, образ жизни его героев, их профессия, душа и, наконец, просто своеобразный быт портовых городов. Зурбаган, Лисс, Гель-Гью, Гертон – они все немыслимы без моря. Соленый ветер дует над ними, это чувствуется и тогда, когда герои, как, например, в «Блистающем мире», далеки от морского дела.

Кстати, это дело писатель понимал не абы как, а весьма точно. Знатоки не раз признавали, что все у него верно: персонажи впрямь умеют «в бурю паруса вязать», а не только петь об этом. В комментариях к произведениям Грина изрядную долю занимают объяснения слов «брашпиль», «бакборт», «стеньга» и т. п. Чтобы убедиться, что это не просто расхожий антураж, прочтите внимательно хотя бы в «Алых парусах» страницы, рассказывающие, как Артур Грэй из береженого домашнего мальчика становился моряком. Что в результате всех мучений с леерами, вантами и саллингами из героя, сверх ожидания, вышел отменный капитан, – это ведь только внешняя сторона случившегося. Тут, как сказал поэт, «душа сбылась». При всей неукротимой мальчишеской страсти к приключениям Грин знает, что суть – в этом.

Морская судьба молодого аристократа нужна автору не только затем, чтобы в финале Грэй мог оснастить свой «Секрет» парусами из алого шелка и на удивление всей Каперне приплыть под ними за невестой. Грин рассказывает историю о торжестве духа над обстоятельствами. Только осилив предрассудки среды и собственную слабость, Грэй по-настоящему становится самим собой. Достойным встречи с Ассоль. Способным своими руками создать чудо.

В «Алых парусах» море празднично, оио, будто живое, участвует в торжестве. А вот в рассказе «Комендант порта» о море все говорят, персонажи, так или иначе, им живут, но самого моря нет в жизни героя-старика, которого в гертонской гавани «знали решительно все, от последнего трактира до канцелярии таможни. Тильс всю жизнь прослужил клерком конторы склада большой частной компании». Бедняге «помешала сделаться моряком падучая болезнь» – обстоятельство, победить которое невозможно. И вот смешной старикашка, что ни день, спешит в порт, встречает прибывающие корабли, трется среди моряков, полный обожания к ним и ко всему, что связано с его неосуществленной мечтой. Кто подобрей, угощает Тильса стаканчиком и снисходительно выслушивает его болтовню, вранье про попойки и абордажи, лесть, все эти бесконечные «разрази меня гром!», «пушки и ядра!» и прочие залихватские присказки. Когда не в духе, моряки гонят его в шею, но Тильс обижается ненадолго. В свои семьдесят с лишком он ни дать ни взять тонкошеий подросток, без ума влюбленный в этих «штормовых парней», но дальше портовых кабаков и палуб кораблей, стоящих на якоре, этому страстному мечтателю путешествовать не суждено.

В маленьком печальном рассказе больше общего с «Алыми парусами», чем может показаться. Только это, если позволительио так выразиться, близость противоположностей. И там и здесь история героя, с детства одержимого мечтой о море. Но в «Алых парусах» – отвага молодости, красота любви, гордость победы, а в «Коменданте порта» – бессильная, приниженная дряхлость, одиночество, поражение. В «Алых парусах» играет, переливаясь всеми цветами радуги, настоящее море, в «Коменданте порта» только сутолока гавани, разговоры о кораблях, рейсах, капитанах…

Грин не прост: рассказ о несбывшейся судьбе у него согрет добротой, не подвластной никаким стихиям, не зависящей ни от силы, ни от фортуны. Когда после смерти Тильса его место пробует занять какой-то «бесстыжий и краснорожий» попрошайка, моряки вдруг понимают, что замена невозможна. Оскорбительна. И вышвыривают нахала вон.

«– Странное дело! – возопил парень, когда отошел на безопасное расстояние. – Если у тебя сапоги украли, ты ведь купишь новые? А вам же я хотел услужить, – воры, мошенники, пройдохи, жратва акулья!

– Нет, нет, – ответил с палубы, же обижаясь на дурака, Ластон. – Подделка налицо. Никогда твоя пасть не спросит как надо о том, „был ли хорош рейс“.»

За пределом жизни – и едва ли не за пределом рассказа, в последней фразе его, – старый Тильс получает доступ туда, куда так рвался: в морское братство. «Комендант порта» не только один из последних морскпх рассказов писателя. Это еще и притча о верности. О том, о чем в Писании сказано: «Стучите, и откроется вам…»

Рассказывают, что поэт Николай Гумилев, писавший яркие, дерзкие стихи о конкистадорах и сладострастных царицах, о капитанах, чья «не пылью затерянных хартий – солью моря пропитана грудь», не выносил учительного пафоса российской словесности. Он это называл «пасти народы» и, считая, что сия пагубная склонность рано или поздно одолевает каждого русского писателя, просил свою жену Анну Ахматову немедленно отравить его, если она заметит, что он тоже начинает «пасти народы».

Как ни относиться к пресловутой учительности нашей литературы (в юности я ее категорически не принимала, теперь думаю, что тут все сложнее), но что до Грина, он народов уж точно не пас. Это не слабость его и не достоинство, и нет здесь, как у Гумилева, принципиальных запретов. Грин, к примеру, чтил Льва Толстого, хотя тот всем пастырям пастырь. Но притчевый склад повествования, который часто можно заметить у Грина, имеет иную природу. Если оставить в стороне самые первые, с пропагандистской целью написанные рассказы, он не пытался словом исправить общество. Его слово обращено только к личности. И не с поучением, а с жаждой совершенного понимания, высокого, подобного озарению душевного контакта. Эта жажда юношески горяча – не обманывайтесь холодным блеском логики, ироническим высокомерием многих гриновских пассажей: за этой броней жар души, не остуженной бедами и мерзостями жизни. Прочее только рыцарский доспех, оружие, которым он защищает все, что дорого сердцу. Так капитан Дюк из одноименного рассказа хочет броситься на защиту моря, хотя собеседник вроде бы не сказал о нем ничего ужасного. Но попробуйте заикнуться при Дон Кихоте, что Дульсинея не прекраснее всех! Так и Дюк, даже собравшись оставить корабль и удалиться ради спасения души в общину Голубых Братьев, взрывается от слов учителя Клоски, «что он моря не любит и плавать по нему не собирается. Скрепя сердце, Дюк спросил: „А любите вы маленькие, грязные лужи?“ – и, не дожидаясь ответа, вышел с сильно бьющимся сердцем и сознанием обиды, нанесенной своему ближнему».

ЭНЕРГИЯ СПОРА

– Вдвоем нам не жить на свете. Прощайте.

Детское живет в человеке до седых волос, – Энниок удержал Гнора взглядом и загородил дверь.

– Вы, – самолюбиво сказал он, – вы, гибкая человеческая сталь, должны помнить, что у вас был достойный противник.

«Жизнь Гнора»

Фразу Грина о том, что детское в нас живо до седых волос, обычно цитируют с оттенком умиления. И зря: это лишь тонкое замечание психолога. Никогда, к слову будь сказано, он не умилялся детьми и детством. Собственно о детях он писал редко, и хотя у него есть такие трогательные рассказы как «Гнев отца» и «Новогодний праздник отца и маленькой дочери», но есть также «Игрушка», где маленькие садисты, забившись в укромный уголок, наслаждаются своей гнусной забавой. Ребенок для Грина, как всякий человек, хорош или дурен в зависимости от своих душевных наклонностей. Что до персонажа, к которому непосредственно относится хрестоматийная фраза, он не только не дитя, но и форменный злодей.

«Жизнь Гнора» – вещь презанимательная. Она из ранних рассказов, но уже написана рукой мастера. Событийная насыщенность, внезапность потрясающих сюжетных поворотов, накал страсти внутри любовного треугольника Гнор – Кармен – Энниок, наконец, богатство авторской палитры – все здесь хорошо. Рассказ прочитывается залпом, а ощущение остается как от большой повести или даже романа. Не так уж он легок, этот блестящий образец приключенческого чтения, какое иной брюзга не преминул бы обозвать чтивом. Бог с ним, бедняга туговат на ухо. А вы прислушайтесь. Здесь важно различить одну из характерных особенностей прозы Грина: ее в высшей степени своеобразную и весьма напряженную диалогичность.

На сей раз речь не об отношениях автора к читателю, а о сути конфликта, на котором строится рассказ. Сюжетная схема напоминает «Графа Монте-Кристо», да и автор, выбрав эпиграф из Дюма, тем самым признает эту близость. Энниок, влюбленный в невесту Гнора, заманивает доверчивого приятеля на необитаемый остров и бросает его там, обрекая на безумие и гибель. Но Гнор спасся и годы спустя возвращается к предателю, чтобы расквитаться. Однако это не более чем схема, и с замыслом Дюма совпадает только она. Обманутый Эдмон Дантес ради мести решается превзойти своих врагов хитростью и коварством – на этих перипетиях строится «Граф Монте-Кристо». Герой Грина не плетет тайных сетей. Ему не победа нужна, не расправа, а диалог, пусть со смертельным исходом для одного из двоих. Ставя на карту свою чудом спасенную жизнь и встречу с Кармен, Гнор вопрошает судьбу и противника о чем-то бесконечно важном, хотя не имеющем точного названия. Так герои Достоевского порой готовы на все, только бы «мысль разрешить».

Но у Грина разрешается не мысль, а спор двоих. Любовный? Нет, в нем решение принадлежит Кармен. Другой спор, смысл которого не сводится к романическому соперничеству. «Мировоззренческим» назвать его не решаюсь: это изжеванное слово неприменимо к яростному духовному единоборству Гнора и Энниока. Но и другого слова нет, если не вспомнить того, что в старинных рыцарских поединках называлось «Божьим судом». Согласно средневековым представлениям, исход в таком поединке доказывал правоту победителя. Если помните, такой эпизод есть в «Князе Серебряном» А.Толстого. И Вальтер Скотт в «Айвенго» рассказывает о подобной схватке, где ослабленниый ранами благородный герой одолевает мощного противника. Потому что оба знают, на чьей стороне Бог.

Гриновские герои этого не энают: у них мироощущение людей двадцатого века, они не ждут, что Вседержитель станет вмешиваться в их распрю. По крайней мере их разум ничего подобного не допускает. Но есть в обоих нечто могущественнее разума – отсюда загадочность, да, пожалуй, и торжественность спора, что составляет содержание рассказа.

И не только этого рассказа. В основе многих произведений Грина – напряженное, странное духовное единоборство. Подчас у героев даже нет в том корысти, нет здраво объяснимой, осязаемой цели. Так, в «Искателе приключений» нарастающая драматичность внешне благодушных взаимоотношений Кута и Доггера – досужего гостя и радушного хозяина – волнует тем сильнее, чем она, по существу, абсурднее.

Оба не доверяют друг другу. Каждый подозревает, что собеседник лукавит, выдавая себя не за того, кем является. И верно: не так беспечно любопытство гостя. Не так благополучен и прост хозяин. Между ними за их светской болтовней о том, о сем прячется беспощадное желание одного хоть силой вырвать у противника его тайну, другого – любой ценой ее сохранить… Зачем? Кут – не сыщик, Доггер– не преступник. Что нужно друг от друга двум этим людям, сильным, искушенным и при всем том очень разным?..

Задать такой вопрос можно, впрочем, не раньше, чем дочитаешь «Искателя приключений», отложишь книгу, вернешься из Арвентура в мир обыденной логики. Потому что у Грина самая необъяснимая, казалось бы, беспредметная коллизия обретает ту же смачную достоверность и заразительную энергию, какая есть в мушкетерской скачке за подвесками королевы или в кровавой драме, переживаемой персонажами «Острова сокровищ».

Да, спрашивать, зачем понадобились Куту секреты Доггера, не более разумно, чем домогаться ответа, дли чего Сильверу клад Флинта. Страсть гриновского героя к загадкам души человеческой пьяняща и конкретна, как алчность пирата. В области этих загадок прячутся самые мощные силы, действующие в книгах Грина.

Эти силы способны быть разрушительными или созидательными. Пробудить их от заколдованного сна может хоть необычайнее происшествие, хоть любой пустяк – чья-то прихоть, шутка, совпадение. Как бы то ни было, они, вступая в игру, меняют смысл приключенческой коллизии, усложняя ее, драматизируя, а подчас и уводя из-под власти логики. Так, если еще можно с грехом пополам обяснить, почему Кут преследует Доггера, то рационально истолковать действия Руны Бегуэм в «Блистающем мире» совершенно немыслимо.

Упорство, с каким героиня романа ищет смерти Друда, недавно ею же спасенного, мрачно и безрассудно. Оно отдает безумием, которое, однако, не имеет ничего общего со смятением хрупкой души или слабого ума. Руна, в отличие от плохо понятого своим противником Гнора, поистине «гибкая человеческая сталь». Сталь, созданная для боя. То, что происходит между нею и Друдом, для него только разочарование, для нее – поединок, в котором один из двоих должен пасть.

Боюсь, что вы, читатель, уже теряете терпение. С какой стати топтаться вокруг да около некоего гриновского умозрительного спора вместо того, чтобы взять быка за рога: растолковать, наконец, что это за спор?

Если так, мне придется рассердить вас еще больше, признавшись, что я не слишком надеюсь это сделать. Тайну не объясняют. К ней можно разве что приблизиться, насколько сумеешь. Хождение вокруг да около в этом смысле небесполезно. И даже – хождение в потемках, на цыпочках, как крадется Аммон Кут по уснувшему дому Доггера.

Искатель приключений действует по старинному сказочному принципу: «Пойди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что». Он сам не ведает, что ищет. И все же находит.

 
Верь, друг мой, сказкам. Я привык
Вникать в чудесный их язык
И постигать в обрывках слов
Туманный ход иных миров,
 

– сказал великий поэт серебряного века А.Блок. И сказочность гриновской прозы такова. Можно проскользнуть по ее яркой поверхности, не веря и не вникая, а можно…

Возможностей много. Творчество Грина причудливо, здесь есть разные, подчас вроде бы несовместимые уровни смысла и грани восприятия. Недаром мне доводилось встречать страстных поклонников этого писателя, которые, на мой взгляд, ничего в нем не смыслили, и настоящих его ненавистников, смысливших, однако, не так уж мало. Если начистоту, мне даже теперь трудно бывает не спросить этих последних, любят ли они маленькие, грязные лужи. И все-таки должна признать: и у такого неприятия есть свои причины. Грина не только можно ценить как увлекательного рассказчика, оригинального мыслителя, знатока человеческой природы, лирика, сказочника – егео не столь уж мудрено прочесть и как холодного, жестокого эстета ницшеанского склада. Свой спор с ним, знавшим толк в спорах, может быть у многих. Да он и сам с детства не ведал безмятежного согласия с собой. В «Автобиографической повести» автор рассказывает, как однажды в училище он написал сочинение о вредоносности своих любимых книг: они-де заставляют подростков предаваться пустым мечтаниям об экзотических путешествиях, учат презирать обычную жизнь, подстрекают бежать в Америку. Вспоминая «эту галиматью», писатель признается с досадливым смущением: «До сих пор не понимаю, зачем я это сделал». Но здесь-то как раз все понятно. В мальчике, не пожалевшем труда, чтобы доказать то, что было ему до крайности противно, проявился своеобычный характер будущего автора остроконфликтных (а не только остросюжетных) книг. Мысль и чувство, живущие в этих книгах, отважны, им, как любимым гриновским персонажам, надобен достойный противник. И экстремальная ситуация, когда, по-киплинговски, «сильный с сильным лицом к лицу у края земли встает».

Немало иррационального в этих противостояниях, но многое и вполне объяснимо. Так, Гнор побеждает Энниока и хладнокровно посылает его на смерть. Это при том, что он на редкость великодушен. Такой мог бы простить соперника, потерявшего голову от ревности. Автор хоть и не проронил об этом ни слова, однако общее впечатление от характера героя предполагает именно такой исход. Отчего же в рассказе все кончается по-другому?

Да потому, что и в начале все было совсем не просто. Гнор, на своем острове имевший время многое хорошенько припомнить, знает: не одна любовная лихорадка владела Энниоком, когда он готовил свой дьявольский замысел. Артистическое и экспериментаторское наслаждение самим этим планом, собственной ролью вершителя чужой судьбы кружило ему голову едва ли не сильней, чем отвергнутая страсть.

Герою рассказа довелось испытать то, чему нет прощения. Почувствовать на себе «опыты, направляемые чужой рукой, пальцы которой не дрогнут». Это не гриновские слова; они написаны Юрием Тыняновым, большим ученым и писателем, годы спустя, по другому поводу… Так ли уж по другому? И там, и здесь авторская мысль встает лицом к лицу с горчайшей из духовных драм века. Пройдут еще десятилетия, и поэт Иосиф Бродский заметит с мрачной иронией:

Ежели вам глаза скормить суждено воронам,

Лучше, если убийца убийца, а не астроном, и это будет снова о том же. Печальная перекличка. Голосов, что в ней участвовали, не счесть. Мне пришли на ум эти, другой вспомнил бы иные имена и цитаты, но речь о другом. 0 том, что Грин, несомненно, был среди первых, кто на заре двадцатого века занялся художественным исследованием этого зла.

Соблазны власти интересовали литературу издревле. В старых книгах и пьесах полным– полно свирепых тиранов, наследников, делящих вожделенные троны, морских разбойников, рвущихся к капитанскому мостику, и т. п. Но в девятнадцатом и особенно двадцатом веке писатели все острей приглядываются не к этим энергичным практикам, а к самой идее власти. К процессам, производимым этой идеей в потемках человеческой души. Вот и в книгах Грина нередко действуют тонкие теоретики, просвещенные идеологи, изысканные гурманы власти. Таков Энниок, персонаж эффектный, не лишенный так называемого отрицательного обаяния. Такова Руна Бегуэм, образ, полный «красивой силы», чарующий и автора, и читателя наперекор злу, что несет в себе эта женщина.

Из того же теста (только замес пожиже) созданы скучающие богачи из рассказов «Зеленая лампа», «Вокруг света», «Сердце пустыни», чья излюбленная забава «делать из людей игрушки». Впрочем, эти сравнительно безобидны. Принимая за «игрушки» тех, кто менее всего годится на такую роль, они прежалостным образом попадают впросак со своими циничными сентенциями и надменными позами. Но есть и «бешеные» – таков Блюм из «Трагедии плоскогорья Суан». Этот профессиональный убийца тоже в некотором раде теоретик, носитель идеи, то есть, по Бродскому, «астроном». Он на свой манер и опыты ставит, и к собственным кровавым делишкам относится… умственно, будто к «сложным математическим задачам». Даже бес сочинительства обуревает Блюма, подмывая изложить свою философию письменно:

 «Он порылся в карманах, вытащил смятую, засаленную бумажку и начал читать с тупым самодовольством простолюдина, научившегося водить пером:

„Сочинение Блюма. О людях. Следует убивать всех, которые веселые от рождения. Имеющие пристрастие к чему-либо должны быть уничтожены. Все, которые имеют зацепку в жизни, должны быть убиты. Следует узнать про всех и, сообразно наблюдению, убивать. Без различия пола, возраста и происхождения“.»

Итак, собираясь прикончить Тинга и Ассунту за то лишь, что они счастливы и добры, что доверчиво приютили его под своим кровом, Блюм действует из принципа. В его глазах это весьма мотивированное убийство. И в нем – сладостное проявление власти, которую он хотел бы распространить на весь.свет, ибо этот душегуб мыслит масштабно…

А ведь есть у этого злобного монстра, выросшего среди отребья, нечто общее с блистательной аристократкой Руной. Оба не желают позволить другим жить по-своему. Пускай Руна, мечтая в союзе с Друдом захватить власть над миром, видит себя просвещенной владычицей, боготворимой счастливыми подданными, а Блюм, дай ему волю, всех бы истребил. Но Друду не нужна, неинтересна власть – и Руна чувствует, что мир тесен для них двоих. Дышать одним воздухом с человеком по-настоящему свободным оказывается для нее нестерпимо, как Блюму – глядеть на веселье влюбленных.

Героиня романа сама не понимает, что с ней творится. А это то самое, чего устрашилась прекрасная Галадриэль из сказки Толкиена, не посмевшая прикоснуться к Кольцу Всевластия. Мудрая и могущественная волшебница знала, что это искушение даже ей не по силам. Галадриэль боялась превращения, которое, не затронув ни ее царственной красоты, ни провидческого дара и колдовских познаний, медленно, тайно искалечит душу, сделав из феи – чудовище.

Суть превращения, что совершается в «Блистающем мире» с Руной Бегуэм, та же. Но мысль, выраженная Толкиеном ясно, как истина, постигнутая разумом, у Грина предстает в обличье тайны, доступной лишь интуиции. Это далеко не единственный, может быть, и не главный мотив романа, но это его главный конфликт. Вызов Друда толпе, его дерзкие полеты напоказ в цирке и клубе воздухоплавателей волнуют по-иному. Здесь нет спора равных личностей или равновеликих идей. Печальное озорство, что побуждает Друда вводить в смятение косное людское стадо, хотел того Грин или нет, выдает собственную человеческую уязвимость героя. Тоску его одиночества. Казалось бы, что за дело до этих глупых беснующихся человечков ему, которому и небо – дорога?

Кстати, именно «Блистающий мир» стал поводом для одного примечательного разговора, о котором вспоминал впоследствии Юрий Олеша. Плененный оригинальностью интриги и богатством фантазии сочинителя, он при встрече с Грином стал от души хвалить роман. Но комплименты не обрадовали автора. Оказалось, он считает себя не фантастом, не мастером авантюрного сюжета, а символистом, что по тому времени выглядело нелепым анахронизмом.

Грин с досадой объяснил собеседнику, что его роман не о летающем человеке, а о парении духа. Печальная надобность растолковывать такие вещи не профану, не мальчишке, а писателю Олеше – красноречивое свидетельство состояния умов. Серебряный век умер, настала эпоха, которуй не занимал дух, будь он парящий или падший, пленный или вольный. Классовая борьба, технический прогресс, футбольный матч – все что угодно казалось интереснее и важнее.

Вы, возможно, возразите, что дух и сегодня мало кого занимает, а на первом месте теперь бизнес. И что кукла Барби привлекательней любой феи. И что футбольный матч по-прежнему… Вот спор, в который я и не подумаю вступать. Если для вас здесь есть проблема выбора, делайте его, пожалуйста, сами. Такие вещи каждый решает для себя.