Текст книги "Между волком и собакой. Последнее дело Петрусенко (СИ)"

Автор книги: Ирина Глебова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– И что, открыли эти подземелья? Что-то нашли?

– Знаешь, я сам там был. Наше управление полиции обеспечивало охрану, ну я под этим предлогом и спустился туда вместе с архитектором Кустерским и инженером Степановым. Очень любопытно было.

– Здорово! – Володя книгу уже отложил, сел на постели, не спуская с деда глаз. – Что ты там увидел?

– Мы почти сразу оказались в каменной сводчатой комнате с двумя колоннами. Стены – из красного кирпича. А потом пошли по подземной галерее, довольно широкой. Мы по ней со свечами дошли почти до Николаевской площади, так она раньше называлась.

– Я знаю, – кивнул Володя. – Это площадь Тевелева. А дальше?

«Надо же, – думал он, – почти как наш подземный ход! И комната подземная похожа. Только в другой стороне».

– Дальше ход был засыпан землёй, мы не пошли, вернулись. Находили подземные ходы и в других местах, на Пушкинской улице, на Клочковской. Что-то исследовали… Но потом стало не до того, война началась, революция… По-моему, об этом все забыли. Интересно?

– Да. Вот бы об этом книгу написать.

– Кто-нибудь напишет, – кивнул Викентий Павлович. – Спи, дружок. Я лампу погашу?

Он вновь вернулся в кухню. Там была уже одна Людмила, Митя и Леночка поднялись к себе, наверх.

– Пойдём, Люсенька, посидим у крыльца, – позвал Викентий. – По городу липы цветут, и наша тоже.

Скамья стояла рядом с домом, как раз под деревом липы – единственной оставшейся от их бывшего небольшого сада. Они немного помолчали, потом Людмила тихонько засмеялась, вспомнив свой сегодняшний разговор с внуком.

– Представляешь, Викеша, Володенька говорит: зачем нам такие хоромы, нам ведь и так всего хватает! И соседи ему нравятся. Ну совершенно общественный мальчик. И всё время напевает песню… Даже я запомнила слова, вот эти: «Полетит самолёт, застрочит пулемёт, загрохочут могучие танки, и линкоры пойдут, и пехота пойдёт, и помчатся лихие тачанки».

Она положила голову на плечо мужа, по давней привычке:

– Наверное, и мне надо было пойти с вами посмотреть фильм.

Неделю назад новый фильм под названием «Если завтра война» показывали в Юридическом институте. Викентий Павлович сказал тогда своим, что намечается всесоюзная премьера фильма по всем кинотеатрам страны в середине июля, но за месяц-полтора до этого его покажут по некоторым избранным учреждениям. В том числе и в его институте. Людмила и Елена идти на просмотр не захотели, Митя собирался смотреть фильм в управлении милиции. С дедом пошёл Володя. Вернувшись, Викентий Павлович рассказывал тогда жене:

– Фильм, конечно, нужный, неплохо сделанный. Не игровой, но и не совсем документальный. Фильм-прогроз: что будет, если… Сама понимаешь – если завтра война. Но враги показаны такими неубедительными, слабыми, что меня досада брала. Даже в документальных хрониках есть кадры, от которых жуть берёт – такая у фашистов сила! А в фильме даже побоялись прямо указать – вот наш враг. Говорят по-немецки, а на касках, на танках не свастика, а нечто её напоминающее. Но это понятно – всё-таки у нас пакт подписан. Да, однако я не об этом хотел тебе сказать. Я заметил, как по-разному фильм воспринимается. Наши преподаватели, люди старшего поколения, смотрели, как и я, замечая натяжки, слабости. А вот студенты, и наш Володька, – о, эти совсем по-другому! Глаза горят, вскрикивают, хлопают, даже «ура» кричат. Представляешь? Они уже другие, они – советские юноши и девушки.

И теперь он повторил эти слова:

– Да, моя дорогая, наш внук и в самом деле общественный мальчик. А точнее – советский мальчик. Впрочем, уже почти юноша… Спит, наверное.

«Почти юноша» не спал. Лежал в темноте и думал… Как и положено юноше, он думал о девушке. Об Анечке Потаповой. О том, что она выйдет замуж за симпатичного немца Гюнтера. Но тот, конечно же, как коммунист, не станет отсиживаться в другой стране, вернётся к себе, станет работать в подполье, бороться с фашистами. Будет схвачен и замучен в гестаповских застенках… Нет, Володя вовсе этого не желал, но вот даже Эрнст Тельман пятый год в тюрьме, и никакого суда фашисты не собираются проводить. Просто бросили в одиночную камеру. Может так случится и с Гюнтером. Аня, конечно, будет ждать его, страдать, а он, Володя, станет ей лучшим другом, всегда будет рядом, всегда готов помочь, поддержать… Что с того, что она старше. Подумаешь, на какие-то четыре года! А её новый адрес он уже знает – от соседей по двору…

Ему было немного стыдно своих мыслей, но он не пытался их отогнать – было томительно сладко так думать, представлять. Так и заснул незаметно.

Глава 8

Криминалистическая лаборатория, которой руководил Викентий Павлович, за два года своего существования расширилась до нескольких отделов. Сначала их было три: идентификации, токсикологии и баллистики. Давно уже пережила свой взлёт и своё падение антропометрия Альфонса Бертильона, изобретённая ещё в 80-е годы девятнадцатого века. Бесповоротно вытеснила её дактилоскопия, но Петрусенко всё-таки хранил свою собственную картотеку, где каждый преступник был описан в метрах и сантиметрах: длинна головы, ширина головы, длинна среднего пальца, ширина среднего пальца…

Никакого практического значения всё это уже не имело, Викентий Павлович прекрасно понимал. Да и преступников, многих из тех, уже на свете не существовало. Но Петрусенко был совершенно убеждён: для истории харьковской криминалистики его картотека – ценный материал. А практические задачи теперь решают и новые отделы: химический, серологический, почерковедческой экспертизы и технического исследования документов. В химическом отделе специалисты занимались самыми разными вопросами: составом пыли, почвы, тканей, волос – всего, что бывало обнаружено на месте преступления. Сейчас два человека, химик и биолог, изучали тот самый кусочек кожи, который принёс накануне с улицы Коцарской Дмитрий. Это были два старшекурсника – оба учились в юридическом институте, на отделении научной криминалистики. Викентий Павлович, дав им несколько пояснений, ушёл – ребята толковые, пусть работают. Он заглянул в серологическую лабораторию: там по его заданию студенты третьего курса определяли группы крови в разных пробирках. Сам он прекрасно помнил 1901 год, когда прочёл только что опубликованную работу Пауля Уленгута о белковых сыворотках, которыми немецкий учёный идентифицировал кровь человека и животного. И тогда же, в том году, – статью венского исследователя Карла Ландштейнера: тот писал о своём открытии, об индивидуальных отличиях крови людей и определении четырёх групп крови. В то время Викентий Петрусенко был молод, но и эти два выдающихся медика были чуть его постарше. Он, следователь губернского управления полиции, уже тогда сильно интересовался теми отраслями науки, которые соприкасались с криминалистикой. И вот теперь его ученики проводят опыты по методу Ландштейнера.

Вместе со студентами над пробирками склонился хорошо знакомый Викентию Павловичу человек – Николай Бокариус. Кто-нибудь мог бы подумать, что не солидно профессору, директору Харьковского научно-исследовательского института судебной экспертизы вот так вольно, по-дружески, вникать в учебные опыты. Но Петрусенко хорошо знал простоту и доступность этого ещё молодого сорокалетнего человека. И его огромную энергию: преподаёт судебную медицину и в медицинском, и в юридическом, и в институте усовершенствования врачей, руководит практикой курсантов милиции, читает лекции для работников прокуратуры… Эти ребята с пробирками тоже, небось, его практиканты.

– У вас тут всё прекрасно налажено, Викентий Павлович. – Бокариус крепко пожал Петрусенко руку. – Честно говоря, не ожидал я, что вы, практик живого расследования, так увлечётесь научной химией.

– Да вы, Николай, просто не знаете того, что мой отец был аптекарем. А аптекарь, сами понимаете, во многом химик. Так что моё детство прошло среди пробирок. – Викентий Павлович засмеялся, обнимая Бокариуса за плечи. – Вот отец ваш об этом знал. Николай Сергеевич был мне почти ровесник, мы дружили и по разным делам не раз сотрудничали.

– Я помню, – кивнул молодой профессор. – Сам вас с детства знаю.

Старший Бокариус с начала века и до смерти в 31-м году, работал здесь, в городе, на кафедре судебной медицины. Ещё до революции он издал несколько превосходных книг для студентов по судебной медицине – первые такие учебные пособия. В Первую мировую войну он организует курсы сестёр милосердия, санитаров-дезинфекторов, инструкторов по борьбе с удушливыми газами. В двадцатые годы считает своим долгом вести курс судебной медицины для советской милиции. А в конце двадцатых руководит научно-техническим кабинетом Харьковского уголовного розыска. Вот с этих лет особенно близко подружились Петрусенко и Бокариус-старший. А Бокариус-младший, уже сидя в кабинете Викентия Павловича, весело и удивлённо воскликнул:

– Значит, ваш батюшка аптекарским делом занимался? Фармацевтику знал?

Да, отец Викентия Павловича в самом деле был «аптекатем» – владельцем самой крупной городской аптеки. Павел Сергеевич Петрусенко, потомственный дворянин, с юных лет увлекался фармацевтикой. Он не был землевладельцем, не имел имений и угодий, но приличное состояние в ценных бумагах и банкнотах не только лежало в надёжных банках, но и вкладывалось в прибыльные дела. Павел Сергеевич учился фармацевтике на медицинском факультете, а когда уже был женат, приобрёл в центре родного города Харькова особняк и оборудовал его под аптеку. На первом этаже располагались три торговых зала – полированные деревом, с большими зеркалами, стеклянными витринами и очень элегантными стеклянными этажерками-вертушками. На втором этаже работали лаборатории, где хорошо оплачиваемые специалисты изготавливали лекарства по лицензиям всех самых крупных медицинских фирм мира. Аптека магистра Петрусенко пользовалась популярностью не только в городе: почтовые заказы отправлялись во все концы страны…

– О, фармацевтика, или, как он сам говорил «алхимия», была для отца и делом, и увлечением. Знаете, он даже сам лично сочинял различные смеси, соединения, порошки – у него и патенты были. А однажды, специально для меня, семилетнего мальчишки, провёл великолепный опыт: определение алкалоидов реакцией окрашивания. Я до сих пор помню, как он добавлял реактив Мэке в экстракт с морфием, и смесь вдруг становилась сначала оливковой, потом на глазах превращалась в голубовато-фиолетовый цвет и вновь возвращалась в оливковый, но уже с красным ободком! Невероятно красивая игра красок просто поразила моё воображение. А потом отец взял реактив Пеларги, и тот же морфий стал ярко-красным. А потом от соляной кислоты и настойки йода – изумрудным. Вот тогда ещё я полюбил химию… Да, если бы позже, в четырнадцать лет, не увлёкся другим, возможно бы пошёл в науку по этой стезе…

Викентий Павлович улыбнулся: он был, считай, ровесником своего внука Володи, когда увлёкся историей криминалистики. В первую очередь, конечно же, потрясающие истории об основателе «Сюрте» Эжене Франсуа Видоке. Юный Викентий не считал этого человека преступником, хотя тот и провёл много лет в тюрьме и на каторге. Наоборот, он был убеждён, что Видок – человек чести и свободы. Стал арестантом, потому что заступился за женщину, избил офицера. И не мог смириться с заключением, постоянно пытался бежать. То в украденной форме жандарма, то прыгнув с высоченной башни в протекающую внизу реку! Ему не везло: его ловили и, в конце концов, заковали в цепи на каторге. Там он жил бок о бок с опаснейшими преступниками, среди которых были и члены знаменитого французского клана Корню. Эти убийцы, воспитывая у своих детей с младенчества жестокость, давали им для игр головы мертвецов…

Ну разве не увлекательнейшие рассказы для юноши, уже твердо решившего посвятить свою жизнь криминалистике! Наверное, поэтому ещё больше восхищала Викентия дальнейшая судьба и деяния Видока… Бежав третий раз из тюрьмы – наконец-то удачно! – этот человек десять лет жил в Париже. Но все эти годы бывшие сокамерники угрожали Видоку, что выдадут его властям. Его ненависть к шантажистам, наконец, пересилила все остальные чувства, и однажды Видок пришёл в префектуру полиции Парижа. Он назвался и предложил использовать себя, свой огромный опыт и знание уголовного мира. Взамен же просил избавить себя от угроз ареста за прежние дела. Именно Видок создал «Сюрте». Самые разные превращения, тайные проникновения в притоны, инсценированные аресты, подсадки сотрудников «Сюрте» в тюремные камеры, организация затем их «побегов» и даже «смерти» – все это давало Видоку непрерывный поток информации.

Викентию было семнадцать, когда он прочёл только что опубликованную повесть английского писателя Артура Конана Дойля «Знак четырёх». Через год появились «Записки о Шерлоке Холмсе», где действовал тот же, поразивший его воображение сыщик. Эти книги привлекли внимание юноши к истории английского «Скотланд-Ярда», которая оказалась не менее захватывающей, чем история «Сюрте». Англия не имела полиции вплоть до 30-х годов того века, в котором родился и сам Викентий. Англичане поддерживали общественный порядок сами. Но это лишь так считалось. А, по сути, горожане нанимали за плату подешевле кого попало: инвалидов, бродяг, даже воров. Этих самозваных детективов называли «ловцами воров», и те, кто занимались этим делом, стремились только нажиться, отомстить или просто искали приключений. Каждый мог стать «ловцом воров», привести в суд грабителя, взломщика, убийцу. И получить причитающиеся ему сорок фунтов, одежду, оружие, имущество преступника. «Деньги за кровь» – так это называлось. Первое настоящее детективное агентство на Боу-стрит организовал писатель Генри Филдинг, и его сотрудники стали называться «боу-стрит-раннерами» – сыщиками с Боу-стрит. Раннеры действовали так же, как и сыщики Видока: переодевались, посещали притоны, запоминали лица преступников, умели терпеливо выслеживать. И всё же настоящая полиция появилась в Лондоне в тридцатые годы девятнадцатого века, а в 1842 году двенадцать первых настоящих детективов разместились в трёх маленьких комнатах здания, где раньше останавливались члены шотландской королевской семьи при посещении лондонского двора – в «Скотланд-Ярде»… Кстати, именно любимый писатель Петрусенко – Чарльз Диккенс – первым описал и «Скотланд-Ярд», и его детективов в романе «Холодный дом»…

– Да, – повторил он с улыбкой, – я мог бы стать химиком. Но, думаю, и тогда, скорее всего, занимался бы ядами, токсикологией. А значит – криминалистикой.

Профессор Николай Николаевич Бокариус отлично понял, о каких реакциях с алкалоидами рассказал ему Петрусенко. Ещё в середине девятнадцатого века профессор химии Жан Серве Стас разработал метод, доказывающий наличие растительных ядов-алкалоидов в теле отравленного человека. А следом химики Драгендорф, Мэке, Келлер, Витали, Пеларги, проведя множество экспериментов, обнаружили и определили химические реагенты, которые, вступая в реакции с определёнными алкалоидами, давали определённые оттенки цветов. Это стало эпохальным открытием в токсикологии. С помощью этих методов в дальнейшем были доказаны убийства ядами многих людей: знаменитое отравление в бельгийском замке Битремон, процесс во Франции вдовы де Пов и врача де ла Поммерэ – жертвы и убийцы, лондонский процесс над врачом-убийцей Ламсоном…

– Что ж, Викентий Павлович, ваша жизненная стезя, как вижу, сделала круг и вернулась к началу. Вы теперь как раз и занимаетесь химией – с криминальным уклоном, само собой.

– Да, – согласился Петрусенко. – Только, скорее, это не круг – спираль… Вот и вы, мой друг, тоже продолжаете дело отца, Николая Сергеевича. Судебная медицина, в самых разных её проявлениях.

– И, как отец, всегда готов сотрудничать с вам, дорогой Викентий Павлович. О, вот вспомнил! – Бокариус энергично потёр ладони. – Дмитрий Владимирович Кандауров ведёт расследование убийства в Борках, так что вы, наверняка, в курсе?

– Конечно.

– Я слышал, тело убитого уже собираются захоронить?

Петрусенко подтвердил:

– Уголовный розыск уже подписал документы. Всё, что можно было узнать о мёртвом у, так сказать, самого мёртвого, выяснено… А что, Николай, есть вопросы? К доктору Цветову?

Профессор Бокариус не так давно сам был заведующим городским медицинским моргом, сам проводил проблемные вскрытия.

– Ну что вы! – он даже удивился. – Аркадий Петрович профессионал, я сам у него многому научился. Нет, тут другое дело. Один мой ученик готовит диссертацию. Не буду вдаваться в подробности, только нужно там обследование особого вида – труп хотя бы полугодовалой давности. Тот, из Борок, именно такого срока, я не ошибаюсь?

– Именно… – Петрусенко на миг задумался, махнул рукой. – Не проблема! Я поговорю с Троянцем, отложим захоронение на… сколько?

– Два-три дня, не больше.

– Через пару часов вам доставят официальное разрешение, – кивнул Викентий Павлович.

– Вот и отлично, спасибо. Цветов его осматривал, думаю, он нам поможет. А мы с диссертантом испробуем некоторые современные методики, совсем новые. Аркадий Петрович их ещё не знает, вот и ему продемонстрируем.

Пожимая руку Викентию Павловичу, Бокариус сказал с нежностью в голосе:

– Давно не видел я Людмилу Илларионовну. Виноват, мог бы и зайти как-нибудь к вам. Но сами знаете – круговорот дел. Передавайте ей от меня сердечный привет.

Людмила помнила Бокариуса-младшего мальчиком: худенького, шустрого, уже тогда носившего очки. Особенно близко общались они, когда оба Бокариуса – отец и сын, приходили к ним домой.

– Это когда же, Викеша? – спросила она. – Кажется, в середине двадцатых?

– Да, как раз тогда Николай Сергеевич редактировал журнал «Архив криминологии и судебной медицины», а Николай, только окончив медицинский факультет, помогал ему.

– Больше всего помогал профессору ты, – произнесла жена таким категорическим тоном, что Викентий засмеялся. – Ваша редакция от нас не вылезала!

Это была правда. Он сам и Бокариус-старший этот журнал задумали, их идею поддержали и в Харькове, и в Киеве, журнал получился просто отличным. Потому и был популярен не только у специалистов советских республик – переводился в странах Европы, в Соединённых Штатах.

– Бабуля, дед! – Володя вышел из-за своей перегородки. – Сейчас время новостей, а вы всё прошлое вспоминаете!

– Hoc est viverebis, vita posse priore frui…

– Да ну, – махнул рукой мальчик хитровато улыбающемуся деду. – Хватит с меня французского и немецкого. А свою латынь ты сам переведи.

– Уметь наслаждаться прожитой жизнью – значит жить дважды, – весело проговорил Дмитрий, сбегая по лесенке со второго этажа.

Следом спустилась Елена. Она легонько взлохматила волосы сыну и добавила:

– Впрочем, ad nova omnes concurrunt.

– Это правда, – кивнул Викентий Павлович и теперь уже сам перевёл. – Все стремятся к новому. Так что, послушаем новости.

Володя тут же щёлкнул тумблером и повёл стрелочку по дуге циферблата. Приёмник «9Н-4» – новенький, из самых последних моделей этого года, в полированном деревянном корпусе. Все притихли, слушая молча, без комментариев, о пуске нового прокатного цеха на Запорожстали, о том, что серия книг «Жизнь замечательных людей» будет теперь издаваться в новом издательстве «Молодая гвардия», что вышедшая в апреле кинокартина «Волга, Волга» продолжает идти с большим успехом в кинотеатрах городов, что знаменитые сёстры Виноградовы, Мария и Евдокия, на фабрике своего города Вичуга установили новый мировой рекорд – обслуживают 284 ткацких станка Нортроп. И о продолжающихся японских провокациях в Манчжурии, и о гибели в Испании немецкого коммуниста Вильгельма Баника. Он был членом ЦК Компартии Германии, до 35-го года работал в своей стране в подполье, потом жил в СССР, был направлен в Испанию, руководил кадровой службой Интернациональных бригад. Погиб в бою ещё в апреле…

Можно было бы, конечно, обо всём поговорить по ходу сообщений, но и родители, и дед с бабушкой знали, как серьёзно относится Володя к новостям и сердится на попутные реплики. Поговорили, когда новости закончились.

– Немецкие коммунисты пытаются бороться с фашизмом в других странах, – Викентий Павлович обвёл взглядом своих родных. – Бой на своей территории они проиграли. Там Гитлер так умело закрутил гайки, и не только силовым методом, но и идеологией. Как это привлекательно для молодых ребят, да ещё таких, которые ни истории толком не знают, ни жизни. «Вы – лучшая нация, вы – сверхлюди, вам всё дозволено»…

– Вас, немцев, и Германию, столько лет унижали, теперь вы за всё расплатитесь, – подхватил Дмитрий. – Да, в такой обстановке иная агитация не найдёт отклика.

– Но ведь всё это не может быть надолго! Викеша?

Людмила Илларионовна посмотрела на мужа.

Он кивнул:

– Гнойник вскроется, непременно. Думаю, многое ещё случится, и время пройдёт… годы. Но всё изменится. А пока настоящим немецким патриотам там очень тяжело.

– Они это тоже понимают. Я недавно говорил с одним, встречался по делу. Он так и сказал мне: «Надо быть там, но пока нет возможности, все связи оборваны, все товарищи или погибли, или по тюрьмам. Обложили со всех сторон». Интересный человек, мне понравился. Инженер-строитель Хартман.

– Гюнтер? – Елена слегка удивилась. – Я тоже его знаю. – Она сделала интригующую паузу: Митя смотрел на неё вопросительно, но молчал. Улыбнулась ему. – Меня на днях с ним Таня познакомила.

– Ах, Танечка! Ну конечно, – первая догадалась Людмила Илларионовна. – Он у неё учится? На курсах?

– Да, Гюнтер её ученик…

Что-то в голосе Елены заставило Викентия Павловича весело предположить:

– Только ли ученик, Леночка? Договаривай.

– Ну разве от вас, сыщиков, что-то скроешь? – Лена быстро обняла за шею тестя и тут же взяла под руку мужа. – Да, он симпатичен Тане. Даже очень. И, похоже, она ему тоже нравится.

Елена вспомнила, как Таня Рёсслер попросила её прийти на занятие – уж очень хотелось подруге показать ей Гюнтера. Она поняла: для Тани это важно. Но ей и самой был интересен человек, тронувший сердце Тани. Она пришла вечером в здание Клуба чекистов на Совнаркомовской улице. Наверное, если бы строился именно клуб чекистов, его сделали б иным – лаконичным, с прямыми линиями и, скорее всего, большего размера. Но под Клуб был отдан старинный особняк знаменитой харьковской семьи Алчевских, построенный ещё более знаменитым архитектором Бекетовым. Красивое, в плавных формах барокко здание ласкало взор. Здесь, на втором этаже, и располагались курсы для иностранных специалистов. Таня представила подругу шестерым своим ученикам:

– Фрау Елена сегодня проведёт занятие вместе со мной. Она прекрасно знает ваш родной язык, сейчас убедитесь сами. И опыт педагога у неё очень большой.

Урок прошёл увлекательно, легко. Пятеро мужчин и женщина, все не старше сорока пяти, рассказывали по-русски о своей работе, о семьях, друзьях, о природе родных мест. Некоторым надо было усиленно помогать, двое уже неплохо знали язык. В том числе – Гюнтер Хартман. Он в самом деле оказался очень симпатичным, с открытой, обаятельной улыбкой. Бросал весёлые реплики на уроке, а после, оставшись с Таней и Еленой, просто блистал остроумием. Тем более что его «строгая учительница» в виде исключения позволила ему говорить на немецком языке.

– Леночке давно не приходилось, пусть и она попрактикуется.

– «Леночке»? – Гюнтер с улыбкой заглянул ей в глаза. – Красиво очень. Но я буду называть вас «Ленхен», раз уж мы говорим на моём родном языке.

Вместе они вышли на улицу, проводили сначала Елену. Прощаясь, Гюнтер перешёл на русский язык. Сказал:

– Как жаль, что вы обе живёте так близко друг от друга. Но, может, мы с вами, Татьяна, ещё погуляем?

Таня, весёлая, счастливо оживлённая, взяла его под руку.

– Непременно! Вам, Гюнтер, ещё надо много практиковаться.

Лена смотрела им вслед: статный светловолосый Гюнтер и невысокая, чуть располневшая, но всё равно стройная, с тёмными локонами Танечка… Красивая пара.

И Елена вновь уверенно повторила:

– Похоже, Таня нравится Гюнтеру.

– Как было бы хорошо! – Людмила Илларионовна даже ладони сжала. – Пусть Танечка полюбит, полюбит взаимно!

Викентий Павлович, как только в разговоре был назван этот австрийский эмигрант, заметил: Володя слегка вздрогнул и напрягся. И очень внимательно слушал весь разговор. И молчал. А под конец почему-то скептически ухмыльнулся. Конечно, мыслей внука он читать не мог. А Володя думал: «Вот ещё! Разве тётю Таню можно сравнить с Аней? Этот Гюнтер просто подлизывается к своей учительнице. Чтоб она к нему не придиралась. Влюблён-то он в Аню, это же ясно!..»

Через час, когда все разошлись, дед заглянул к внуку. Володя читал.

– Ты что, знаешь этого человека, Гюнтера Хартмана?

Мальчик поднял на него прямой взгляд, чуть пожал плечами.

– Меня с ним никто не знакомил.

– Молодец! – Викентий Павлович воскликнул это с искренним восторгом. – Права бабушка, тебе бы дипломатом стать… Ладно, читай.

Он вышел на крыльцо, раскурил трубку. И снова с весёлым восхищением подумал: «Как ведь ответил! И не соврал, и правду не сказал. Ну, Володька…»

Митя тоже читал, лёжа в постели. Но и поглядывал на жену. Она расчёсывалась, сидя у тумбочки с трельяжем. Её русые волосы оставались такими же густыми и пушистыми, как тогда, когда он увидел Леночку Берестову впервые, ранней весной в Новороссийске. Лёгкая ночная сорочка необъяснимо превращала её в юную, хрупкую девушку. У Мити сладко сжалось сердце от нежности и любви к ней, единственной, родной…

– Алёнка, – позвал он.

Она обернулась с улыбкой, и уже через минуту лежала рядом, положив голову ему на плечо. Ночник ещё горел, Митя не торопился выключать его, ему показалось – жена что-то хочет сказать.

– Таня звала меня преподавать у них на курсах и раньше, а после нашего совместного урока просто не отстаёт. Говорит, все её ученики от меня в восторге.

Лена засмеялась. Митя коснулся губами её волос.

– Ох, как я их понимаю. Но, надеюсь, Гюнтер Хартман всё-таки в восторге от Тани?

– Я тоже надеюсь… Митя, он ведь австриец?

– Да, Хартман австриец. Я, прежде чем пойти к нему на разговор, поинтересовался его биографией. Если коротко: тридцать семь лет, из семьи рабочего-строителя в Граце, учился и окончил Высшую техническую школу в Вене. Уже в двадцать седьмом принимал участие в рабочих бунтах в Вене, после чего вступил в компартию Австрии. С тридцать третьего, когда компартия запрещена, работает в подполье, через год первый раз арестован. Из австрийской тюрьмы бежит, но в тридцать шестом вновь арестован, попал в концлагерь Дахау под Мюнхеном. Оттуда ему устроили побег товарищи, переправили к нам в страну.

– Ты с ним по-русски говорил?

– В основном. Иногда, когда чувствовал, что ему трудно подобрать слово, переходил на немецкий. Он удивился: чекист – говорит, – а так хорошо знаете немецкий. Я тоже его похвалил. Теперь понимаю: Таня не только хорошо преподаёт на уроках, но и внеклассную практику проводит…

– А ты знаешь, Митя, что я заметила, – Лена остановила развеселившегося мужа. – У Хартмана выговор не австрийский. Так мне показалось. Скорее баварский.

«Так прямо и уловила?» – хотел усомниться Дмитрий, но удержался. Он хорошо знал: Елена в своё время много путешествовала по Европе вместе с братом Всеволодом. Франция, Италия, Германия, Австрия, Швейцария. А способности к языкам у неё удивительные. Да, это было давно, двадцать лет назад. Но подобные знания и навыки не исчезают.

Лена после паузы добавила:

– Таня ведь за границей никогда не была. Представляешь, даже в юные годы не ездила – так сложилось. Она прекрасно знает немецкий, с детства на нём говорит. Но такие нюансы, как акцент или говор не улавливает.

– Что ж, – сказал Дмитрий. – Я этот твой нюанс отложу в копилку памяти. Хотя, думаю, имело значение то, что Хартман много дней провёл в немецком концлагере, как раз на Баварской земле. А там с ним беседы вели исключительно чистокровные немцы. Вбивали ему – в прямом смысле, – в голову свой акцент… Алёнка, ну его, Гюнтера! А то подумаю, что он тебе тоже нравится…

Митя потянулся к ночнику и, выключая свет, одновременно прижался губами к губам самой лучшей на свете женщины.