Текст книги "Пушкин и Натали. Покоя сердце просит…"

Автор книги: Ирина Ободовская

Соавторы: Михаил Дементьев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Очевидно, Август Иванович воспитывался вместе с братьями и сестрами Гончаровыми (отсюда их хорошее знание немецкого языка). Становится понятным и его положение в семье: не будучи юридически признанным сыном А. Н. Гончарова, он, по-видимому, своим отцом был поставлен в такие условия, что семья считалась с его фактическим родством. И не случайно в одном из писем Александра Николаевна иронически прибавляет дворянскую частицу «von» к его фамилии. Но если старшие члены семьи ведут себя по отношению к Августу Ивановичу сдержанно и любезно, то этого нельзя сказать о сестрах. Они постоянно над ним смеются. Наталья Николаевна, несомненно, его не любит, называет мерзким, пошлым дураком и охотно принимает участие «по старой привычке Августа дурачить» в шутках своих сестер.

Семейные заботы

Сохранились пять писем Натальи Николаевны за следующий, 1835 год. Рассмотрим эти письма.

«Среда на пасхе (10 апреля 1835 г. Петербург).

Вот твоя бумага, дорогой брат; что касается твоих книг, то я составила список, но ожидаю визита г-на Кавригина, чтобы их отправить. Я полагаю, что к концу недели ты будешь в Заводе, почему и посылаю эту бумагу в твою столицу. Что ты поделывал хорошенького в Ярополице, что новаго? Прошу уведомить. Что брат Иван, вероятно с вами, как закончил он свою епитимию? Ты не забыл про нашу коляску и седла? Прощай, целую тебя, а также Ваню. Я видела в воскресенье на Пасхе графиню Пален на хорах во дворце, она спрашивала о тебе, а также думаю ли я, что ты уже приехал к месту назначения.

Прощай, Митуш, нашу коляску отправьте как можно скорей».

Это коротенькое письмо только сопроводительное к какому-то документу. Наталья Николаевна передает его брату с купцом Ковригиным, с которым Дмитрий Николаевич имел деловые отношения. С ним же посылаются и книги. Сестры не раз упоминают об отправке книг и нот в Полотняный Завод: большая старинная гончаровская библиотека постоянно пополнялась новыми изданиями.

Что касается «епитимии», то здесь речь идет о годичном отпуске Ивана Николаевича. Он был вынужден его взять, так как наделал в полку много долгов. Видимо, рассчитывал погасить их, живя скромно в Заводе, а главное – «нажимая» в этом отношении на брата.

Весною 1835 года Наталья Николаевна родила сына Григория. «Спешу сообщить тебе дорогой Дмитрий, – пишет брату Екатерина Николаевна 15 мая, – о благополучном разрешении от бремени Таши; это произошло вчера в 6 часов 37 минут вечера. Она очень страдала, но, слава богу, все прошло благополучно и сейчас она чувствует себя хорошо, насколько это позволяет ей ее состояние. Все ждут тебя на крестины, и Таша просит тебя назначить число когда ты будешь здесь, так как она тогда даст соответствующие распоряжения. Твой будущий крестник – красивый мальчик названный Григорием. Пушкин, который 8 дней пробыл в Пскове, вернулся сегодня утром. Ради бога, не заставляй себя долго ждать, приезжай поскорее и напиши которого числа ты надеешься приехать… Прошу тебя постарайся привезти шаль, которую ты обещал Таше обменять на ее шаль; теперь она крайне нужна после родов, и я знаю, что это доставит ей большое удовольствие…»

По поводу рождения сына Пушкин писал Наталье Ивановне:

«Милостивая Государыня матушка Наталья Ивановна. Имею счастье поздравить Вас со внуком Григорием и поручить его Вашему благорасположению. Наталия Николаевна родила его благополучно, но мучилась более обыкновенного – и теперь не совсем в хорошем положении – хотя, слава богу, опасности нет никакой. Она родила в мое отсутствие, я принужден был по своим делам съездить во Псковскую деревню и возвратился на другой день ее родов. Приезд мой ее встревожил, и вчера она пострадала; сегодня ей легче. Она поручила мне испросить Вашего благословения ей и новорожденному.

Вчера получен от Вас ящик с шляпою и с запискою, которую я жене не показал, чтоб ее не огорчить в ее положении. Кажется она не удовлетворительно исполнила вашу комиссию, а по записки она могла бы заключить, что Вы на нее прогневались.

Цалую ручки Ваши и имею счастие был с глубочайшим почтением и душевной преданностью Вашим покорнейшим слугою и зятем

А. Пушкин».

(16 мая 1835 года)

О записке по поводу шляпки, которую Пушкин не показал жене, чтобы ее не волновать, Александра Николаевна писала брату: «…Вообрази, какую штуку сыграла с нами мать. Эта несчастная шляпка, которую мы для нее заказали, помнишь? Так вот, она нашла ее слишком светлой и вернула нам с запиской к Таше полной ярости. Но мы ничего не потеряли, так как Тетушка у нас ее купила; так что мать и не подозревает, что она еще оказала нам услугу. Но какое своенравие». Надо полагать, что Екатерина Ивановна купила шляпку, чтобы выручить племянниц: шляпки тогда стоили дорого.

Дмитрий Николаевич так и не приехал на крестины. Возможно, его задержали дела, а может быть, он не захотел тратиться на дорогу и подарок роженице. Александра Николаевна «намекала» на это в письме от 20 мая: «Приезжай же поскорее, тебя ждут на крестины, поторопись, не заставляй себя ждать. Как богатый наследник, привези нам все сокровища, которые у тебя будут: я думаю, ты там найдешь хорошенькие вещички». Восприемниками Гриши Пушкина были В. А. Жуковский и Е. И. Загряжская.

По случаю рождения внука Наталья Ивановна послала дочери подарок. Пушкин писал теще:

«Милостивая государыня матушка Наталья Ивановна. Искренно благодарю Вас за подарок, который изволили Вы пожаловать моему новорожденному и который пришел очень к стати. Мы ждали Дмитрия Николаевича на крестины, но не дождались. Он пишет, что дела задержали его, и что его предположения касательно графини N. не исполнились. Кажется, он не в отчаянии. Жену я, по Вашему препоручению, поцаловал как можно нежнее; она цалует Ваши ручки и сбирается к Вам писать…» (14 июля 1835 года. Петербург).

Полагаем, что мать прислала Наталье Николаевне 1000 рублей, как и при рождении первого сына. Обратим внимание, что Наталья Ивановна, очевидно, поздравила Пушкина отдельным письмом, поскольку он выполняет ее поручение.

В июне, когда Наталья Николаевна поправилась после родов, все переехали на дачу на Черной речке. Сестры настойчиво просят Дмитрия Николаевича прислать им четырех верховых лошадей, одну для Пушкина.

«Пушкин ради Христа просит нет ли для него какой-нибудь клячи, он не претендует на что-либо хорошее, лишь бы пристойная была; как приятель он надеется на Вас», – пишет брату Александра Николаевна.

Верховые прогулки были любимым развлечением поэта и в Михайловском, и в Болдине. Очевидно, ездил он также и на даче – и один, и с женой, и со свояченицами. Что касается сестер, то они, конечно, хотели блеснуть в дачном обществе своим великолепным умением ездить верхом. «Мы здесь слывем превосходными наездницами, – писала позднее Екатерина Николаевна, – словом, когда мы проезжаем верхами, со всех сторон и на всех языках какие только можно себе представить все восторгаются прекрасными амазонками». «…Наши таланты в искусстве верховой езды наделали много шуму, что нас очень смущает…»

Совсем другого рода заботы у жены Пушкина.

(Начало лета 1835 г. Петербург)

«Я только что узнала, дорогой Дмитрий, что Нейгарт заменил в Москве князя Хилкова. Ты в таких хороших отношениях с княгиней Черкасской, что тебе стоит только сказать ей слово, чтобы она попросила генерала обратить внимание на Сережу, и этим путем можно было бы перевести брата в один из полков, стоящих в Москве. Посмотри, нельзя ли это сделать, и постарайся вытянуть Сережу из трясины, в которой он увязнул. На бедного мальчика тяжело смотреть, он даже потерял свою обычную жизнерадостность. Дела его плохи, денег нет; что такое 250 рублей в месяц для офицера, который должен как никак содержать лошадей и прислугу. Буквально, он питается только черным хлебом и…[71]71
  Одно слово неразборчиво.


[Закрыть] отказывает себе во всем и еще делает долги. С отчаяния он хочет даже оставить службу, а мать, которой он сообщил о своем намерении, вот что ему ответила: «Ну конечно, Сережа, если твое здоровье этого требует, так и сделай». Теперь, скажи мне, что он будет делать без службы? Молодой человек совсем погибнет, а он так много обещает и мог бы когда-нибудь стать чем-то. Ради бога, вытащи его из Новгорода. Будь он в Москве, квартира и содержание ничего не будут ему стоить, он сможет жить в нашем доме, там же питаться и содержать своих людей; тогда денег, которые дает мать ему, хватит, иначе, клянусь тебе, этот бедный мальчик погибнет совершенно.

Нынче весной он приезжал ко мне ненадолго, и что же, я совсем не узнала некогда такого веселого и беззаботного юношу. У него приступы меланхолии, как у брата Ивана, и полное разочарование в службе. Ради бога, спаси его, я не могу думать о моем несчастном брате спокойно. Эти проклятые деньги, деньги, деньги и всегда деньги, без них никогда ничего нельзя достигнуть.

Прощай, дорогой Дмитрий, я тебя нежно целую и искренне люблю. От всей души желаю, чтобы твои дела шли хорошо, благосостояние стольких людей зависит от этого. Я ничего не передаю господину Жану, который не называет меня иначе как г-жа Пушкина в своем письме к сестре Саше, и который только в конце письма вспоминает, что у него есть сестра Катя и передает ей привет, а свою сестру Ташу не удастаивает ни единым словом. Следственно он не будет удивлен, что я не осмеливаюсь напомнить ему о себе из опасения быть навязчивой. Что касается тебя, дорогой Дмитрий, ты никогда не переставал свидетельствовать мне свою дружбу; пользуюсь случаем, чтобы выразить тебе свою признательность. Крепко-крепко целую тебя».

К сожалению, у нас мало сведений о Сергее Николаевиче Гончарове. Сохранившиеся его письма к брату свидетельствуют о его материальных затруднениях и полны просьб о помощи. Это был любимый брат Натальи Николаевны. Очень тепло относился к Сергею Николаевичу и Пушкин:

«…Я рад, что Сергей Ник. будет с тобой, он очень мил и тебе не надоест» (12 сентября 1833 года).

«…У меня отгадай кто теперь остановился? Сергей Ник., который приехал было в Ц. С.[72]72
  Царское Село.


[Закрыть] к брату, но с ним побранился и принужден был бежать со всем багажем. Я очень ему рад. Шашки возобновились» (3 июня 1834 года).

«…Serge еще у меня, вчера явился ко мне в офицерском мундире, и молодец» (30 июня 1834 года).

В характере младшего Гончарова, нам кажется, много общего с Натальей Николаевной – это был веселый и добрый молодой человек, и именно поэтому его любил Пушкин. Он часто и подолгу живал у Пушкиных.

«…Вот уже более двух недель, как я поселился у Таши, мне здесь очень хорошо. Комната, правда, немножко маловата, но так как я и сам невелик, то мне достаточно» (30 сентября 1832 года).

Хлопоты Натальи Николаевны в конце концов увенчались успехом: Сергей Николаевич был переведен в Москву. А у Ивана Николаевича, видимо, был нелегкий характер. То он «побранился» с Сергеем, то какое-то недоразумение возникло с сестрой Ташей. Однако добрая душа Наталья Николаевна сейчас же откликнулась, как только Иван Николаевич сделал шаг к примирению.

В 1835-1836 годах дела семьи Гончаровых еще больше ухудшилась. В свое время дед Афанасий Николаевич, не желая заниматься управлением полотняных и бумажных фабрик, еще в 1804 году сдал их в аренду калужскому купцу Усачеву. Но через 15 лет Усачев стал неаккуратно выплачивать договоренную сумму и вскоре оказался должным Гончарову свыше 100 тысяч рублей. Так начался нескончаемый судебный процесс, который еще более расстроил денежные дела Гончаровых. В письмах сестер мы постоянно встречаем упоминания об этом «проклятом усачевском деле».

Одновременно с этим у Гончаровых была тяжба и с калужским духовенством, на землях которого с разрешения Петра I в свое время были построены полотняные заводы. Молодой, неопытный в делах и, по-видимому, недостаточно инициативный Дмитрий Николаевич, получив «в наследство» полуторамиллионный долг и все эти бесконечные и дорогостоящие процессы, делает много неправильных шагов. Наталья Ивановна не преминула однажды «подпустить шпильку» своему старшему сыну: «Если бы Афанасий Абрамович[73]73
  А. А. Гончаров – основатель Полотняного Завода.


[Закрыть] был так любезен и явился бы к тебе во сне, чтобы наставить тебя как надо управлять, ты, я полагаю, не был бы этим огорчен».

Письма Натальи Николаевны за эти годы рисуют нам облик жены поэта с новой, неизвестной стороны. Мы имеем в виду ее участие в издательских делах мужа и хлопотах Гончаровых, особенно по усачевскому процессу. И в том и в другом случае она проявляла поистине удивительные энергию и настойчивость. «Что касается процесса, я сделала все возможное», – пишет Наталья Николаевна брату 1 октября 1835 года. Пушкина не было в то время в Петербурге, и, вероятно, посоветовавшись с Н. К. Загряжской и тетушкой Екатериной Ивановной, Наталья Николаевна начинает энергично действовать сама. Она снимает копии с нужных документов, посылает их знаменитому петербургскому адвокату Лерху, приглашает его к себе для переговоров, обращается за советом к сенатору Бутурлину, добивается через Н. К. Загряжскую свидания с статс-секретарем Государственного совета Логиновым и даже пытается подать прошение от своего имени самому императору! В хлопотах по делу Усачева она не останавливается и перед подкупом нужного чиновника. В этом нет ничего удивительного: без взяток в те времена ничего не делалось. Но надо сказать, однако, что во всех этих гончаровских процессах Наталья Николаевна руководствовалась не столько своими интересами (она получала значительно меньше всех остальных), сколько желанием помочь семье.

Наталья Кирилловна Загряжская (1747-1837) – фрейлина Екатерины II, дочь генерал-фельдмаршала К. Г. Разумовского. Художник П. Ф. Соколов, 1821 г.

Кстати, напомним читателю, что в 1833 году Наталья Николаевна принимала участие и в попытке Пушкина продать бронзовую статую Екатерины II, которую дед «подарил» молодым вместо приданого… Она подает прошение министру императорского двора П. М. Волконскому[74]74
  См.: Пушкин А. С. Полн. собр. соч., т. XV. М., с. 213.


[Закрыть].

«Князь!

Я намериваюсь продать императорскому двору бронзовую статую, которая, как мне говорили, обошлась моему деду в сто тысяч рублей, и за которую я хотела получить 25000. Академики, которые были посланы осмотреть, сказали, что она стоит этой суммы. Но не получая более никаких об этом известий, я беру на себя смелость, князь, прибегнуть к Вашей снисходительности. Хотят ли еще приобрести эту статую или сумма, которую назначил за нее мой муж, кажется слишком большой. В этом последнем случае нельзя ли по крайней мере, оплатить нам материальную стоимость статуи, т. е. стоимость бронзы, и заплатить остальные, когда и сколько Вам будет угодно.

Благоволите принять, князь, уверения в лучших чувствах преданной Вам

Натальи Пушкиной.

Суббота 18 февраля 1833».

Адрес на конверте был написан рукою Пушкина[75]75
  По-видимому, и текст письма был составлен им.


[Закрыть].

Письмом от 25 февраля 1833 года на имя Н. Н. Пушкиной Волконский ответил, что в настоящее время императорский двор не располагает столь значительной суммой[76]76
  Впоследствии, уже после смерти Пушкина, статуя была продана в Екатеринослав всего за семь тысяч.


[Закрыть].

Принимал участие во всех делах Гончаровых и Пушкин. Он был знаком с министром юстиции Д. В. Дашковым, с министром внутренних дел Д. Н. Блудновым, а также с крупным чиновником Ф. Ф. Вигелем. Через них он старался оказать содействие Дмитрию Николаевичу.

Но самое же важное для нас в письмах Натальи Николаевны – все, что связано с Пушкиным.

В 1835 году Пушкин и Плетнев задумали издать альманах. В письмах от 18 августа и 1 октября Наталья Николаевна не только от имени Пушкина, но и от своего просит Дмитрия Николаевича изготовить для него бумагу.

Нам удалось разыскать в архиве Гончаровых документы, из которых видно, что бумага была отгружена сравнительно срочно: 42 стопы – 26 октября и 12 декабря еще 45, а всего 87 стоп. В следующем году, 28 апреля, она опять пишет брату о бумаге, передавая просьбу мужа поставлять ее в счет содержания, которое Дмитрий Николаевич выплачивал сестрам. Вероятно, инициатива расчета за бумагу исходила от Натальи Николаевны и была ею согласована с сестрами. И по письмам Пушкина мы можем проследить, что во время своего отсутствия он нередко давал жене поручения по издательским и иным делам.

«Мой ангел, одно слово, – начинает письмо Пушкин 11 октября 1833 года (мы уже упоминали его), – съезди к Плетневу и попроси его, чтоб он к моему приезду велел переписать из Собрания законов (годы 1774, 1775 и 1773) все указы, относящиеся к Пугачеву. Не забудь… Я пишу, я в хлопотах, никого не вижу – и привезу тебе пропасть всякой всячины. Надеюсь, что Смирдин окуратен. На днях пришлю ему стихов».

«…При сем пакет к Плетневу, для Современника; коли ценсор Крылов не пропустит, отдать в Комитет, и ради бога, напечатать во 2 №» (6 мая 1836 года).

«…Благодарю и Одоевского за его типографические хлопоты. Скажи ему чтоб он печатал как вздумает – порядок ничего не значит. Что записки Дуровой? пропущены ли Цензурою? они мне необходимы – без них я пропал. Ты пишешь о статье Гольцовской. Что такое? Кольцовской или Гоголевской? – Гоголя печатать, а Кольцова рассмотреть. Впрочем, это не важно» (11 мая 1836 года).

Но вернемся к письмам Натальи Николаевны.

(15-17 августа 1835 г. Черная речка)

«Дорогой Дмитрий, приезжай как можно скорее по поводу этого проклятого процесса с Усачевым; все считают твое присутствие здесь совершенно необходимым. Как только приедешь, немедленно повидай адвоката Лерха, он уладит тебе это дело. Постарайся приехать до отъезда моего мужа, который должен в скором времени ехать в деревню; он тебя направит к нескольким своим друзьям, которые смогут чем-нибудь помочь в этом деле. Как только получишь это письмо, немедленно выезжай, не теряй ни одной минуты, время не терпит.

Прощай, я боюсь как бы мое письмо не опоздало на почту».

«18 августа 1835 г. (Черная речка)

Мой муж поручает мне, дорогой Дмитрий, просить тебя сделать ему одолжение и изготовить для него 85 стоп бумаги по образцу, который я тебе посылаю в этом письме. Она ему крайне нужна и как можно скорее; он просит тебя указать срок, к которому ты сможешь ее ему поставить. Ответь мне пожалуйста как только ты получишь это письмо, чтобы он знал подойдет ли ему назначенный тобою срок, в противном случае он будет вынужден принять соответствующие меры. Прошу тебя, дорогой и любезный брат, не отказать нам, если просьба, с которой мы к тебе обращаемся, не представит для тебя никаких затруднений и ни в коей мере не обременит.

Ты наверно будешь очень удивлен получив от меня два письма подряд. Что касается процесса, то муж хочет предупредить о нем Вигеля и министра Дашкова, чтобы когда дело поступит к ним, они рассмотрели его хорошенько до того как выносить решение. Но ты не очень полагайся на это и все-таки приезжай, так как без тебя ничего не сделается, это тебе просит передать и Тетушка. Что касается Лонгинова, все что можно было сделать в этом отношении – было сделано когда ты был здесь, ты об этом вероятно помнишь. Но тебе совершенно необходимо, по словам людей, понимающих в делах, поскорее взять Лерха, так как можно опасаться как бы противная сторона не перехватила его, тогда наш процесс проигран.

Прощай дорогой и любезный брат, нежно целую тебя и горячо желаю успеха в твоих делах. Катинька уже тебе писала о деле Ртищева[77]77
  Ртищев – заимодавец Дмитрия Николаевича. Впоследствии «злой гений» и его и Натальи Ивановны, которая также была должна ему значительную сумму.


[Закрыть]. Все, кому мы показывали эти бумаги, очень не советуют тебе начинать его, потому что дела подобного рода могут вестись только между близкими друзьями, или людьми, честность которых не вызывает сомнения и всеми признана, иначе это только повод для процесса; я думаю, что Ртищев не может быть отнесен к числу таких людей.

Нежно поцелуй Маминьке ручки, я рассчитываю написать ей завтра».

(1 октября 1835 г. Петербург)

«Я получила недавно твое письмо дорогой Дмитрий, и если я не написала тебе раньше, то только потому, что для того, чтобы дать тебе ответ по поводу бумаги, мне надо было повидать Плетнева, который взялся за это дело в отсутствие моего мужа; он тебя очень просит прислать ее в ноябре, к январю это было бы уже слишком поздно. Тысячу раз благодарю тебя от имени моего мужа за то, что ты был так любезен и взялся за это дело.

Что касается процесса, я сделала все возможное. Прежде всего, как только я получила твои бумаги, я велела снять с них копию, чтобы дать ее Лерху, которого я попросила зайти ко мне. Я с ним говорила о нашем деле, просила взяться за него и просмотреть все бумаги. Несколько дней спустя он прислал мне все бумаги обратно с запиской, в которой пишет, что он не может взяться за дело, потому что оно уже разбиралось в Москве; он говорит, что следует подать прошение Государю, который решит может ли оно слушаться в Петербургском Сенате. Не будучи довольна этим ответом, я обратилась к господину Бутурлину, который не отказал в любезности прочитать все бумаги. Он нашел, что мы правы, а действия противной стороны – бесчестное мошенничество. Он мне посоветовал встретиться с Лонгиновым, взять обратно прошение, если это возможно, чтобы написать его снова от моего имени, потому что, ты извини меня, но мое имя и моя личность, как он говорит, гораздо больше известна его величеству, чем ты. Впрочем, добавил он, достаточно, если вы поставили там свою подпись. Но так как я не помнила наверное подписала ли я его, я попросила через мадам Загряжскую свидания с Лонгиновым. Оно мне тут же было предоставлено. Я поехала к нему в назначенное им время, и вот результат моего разговора с ним. Он начал с того, что сообщил мне, что наше дело еще не пересматривалось, потому что чиновник, который должен был им заниматься, был болен воспалением легких и даже при смерти, но что накануне моего прихода наше дело извлекли из забвения, в котором оно находилось, и теперь они отложили все дела, чтобы заняться только нашим; оно очень серьезно, добавил он, и потребует по меньшей мере 15 дней работы. По истечении этого времени, сказал он, я смогу дать вам ответ, если не официальный, то хотя бы в частном порядке. На мой вопрос могли ли бы мы рассчитывать на то, что он будет голосовать за нас, он ответил, что прочел наше прошение и ему кажется, что мы правы, но что его одного голоса недостаточно, так как кроме него имеются еще шесть человек, которые должны решить будет ли слушаться наше прошение. Что касается наложения ареста на наше имущество, то тебе нечего опасаться до тех пор, пока они не вынесут какого-либо решения. Он говорит, что дал тебе бумагу, которую ты можешь показать в случае, если тебе будут устраивать какие-нибудь каверзы; она подтверждает, что закон полностью на нашей стороне. А теперь я хочу узнать кто эти шесть человек, от которых зависит наша судьба, и если это кто-нибудь из моих хороших друзей, то тогда я постараюсь привлечь их на свою сторону. Второе, что мне хотелось бы узнать: является ли правая рука Лонгинова, то есть лицо, занимающееся нашим делом, честным человеком или его можно подмазать? В этом случае надо действовать соответственно. Как только я узнаю это точно, я тебе дам знать.

А теперь я поговорю с тобой о деле, которое касается только меня лично. Ради бога, если ты можешь помочь мне, пришли мне несколько сотен рублей, я тебе буду очень благодарна. Я нахожусь в очень стесненных обстоятельствах. Мой муж уехал и оставил мне только сумму, необходимую для содержания дома. В случае, если ты не можешь этого сделать – не сердись на мою нескромную просьбу, прямо откажи и не гневайся.

Прощай, дорогой братец, нежно целую тебя, а также Сережу и Ваню. Поблагодари пожалуйста последнего за память. Мать пишет, что он просил передать мне много добрых пожеланий».

Надежды Пушкина на «Историю Пугачевского бунта» не оправдались. Книга вышла в свет в конце декабря 1834 года и первое время продавалась хорошо, но вырученные деньги ушли на уплату самых неотложных долгов. «…Пугачев сделался добрым исправным плательщиком оброка, Емелька Пугачев оброчный мой мужик! – пишет Пушкин 20 января 1835 года Нащокину. – Денег он мне принес довольно, но как около двух лет жил я в долг, то ничего и не остается у меня за пазухой, а все идет на расплату».

Однако уже через три-четыре месяца продажа почти прекратилась: круг людей, интересовавшихся историческими книгами, был очень ограничен. После смерти Пушкина большая часть тиража оказалась нераспроданной. Таким образом, вместо предполагавшихся 40 тысяч Пушкин выручил всего 16, и те растаяли мгновенно.

Все это свидетельствует о значительном ухудшении денежных дел семьи.

Взяв на себя управление отцовским имением, он к тому же должен был погашать задолженность по нему, а также выплачивать родителям, брату и сестре их долю доходов. Лев Сергеевич безрассудно сорил деньгами, и Пушкину приходилось покрывать и его долги. Н. И. Павлищев, муж Ольги Сергеевны, также требовал увеличения выплаты ей содержания. В конце концов Пушкин вынужден был отказаться от своей доли доходов в пользу сестры. И, наконец, семья самого поэта увеличилась – стало трое детей. Будучи связан службой в Петербурге, он не мог заниматься чисто литературным трудом, который приносил ему необходимые средства на содержание семьи. К 1835 году у Пушкина было 60 тысяч долгу.

Все эти причины снова привели его к мысли уехать на некоторое время в деревню, где он мог бы без помех заниматься творческой работой.

14 июля 1835 года Пушкин писал Наталье Ивановне:

«…Мы живем теперь на даче, на Черной речке, а отселе думаем ехать в деревню и даже на несколько лет: того требуют обстоятельства». Очевидно, это решение об отъезде в деревню было принято и мужем, и женой совместно. В своих воспоминаниях о последних днях жизни Пушкина его лицейский товарищ К. К. Данзас писал, что Наталья Николаевна предлагала мужу уехать с нею на время куда-нибудь из Петербурга. И не нежелание жены, как писала об этом сестра поэта, а более важные причины принудили Пушкина отказаться от этого намерения.

Памятуя о своей первой неудачной попытке получить отставку, Пушкин решил просить отпуск на 3-4 года. Однако и на это последовал отказ Николая I. Ему было предложено как «вспоможение» 10 000 рублей и отпуск на 6 месяцев. Поэт, конечно, не мог принять этих денег. Отказавшись от них, он попросил займа в 30 000 рублей с удержанием в течение соответствующего периода его жалованья. На это последовало «высочайшее» согласие, но вместо шести месяцев отпуска дали четыре. Таким образом Пушкин связал себя на несколько лет службой в столице. Теперь ему надо было доставать деньги на покрытие второй половины долгов. Взяв отпуск, он уезжает в Михайловское работать.

«…Вот уже неделя как я тебя оставил, милый мой друг, – пишет Пушкин жене из Михайловского, – а толку в том не вижу. Писать не начинал и не знаю когда начну. За то беспрестанно думаю о тебе, и ничего путного не надумаю. Жаль мне что я тебя с собою не взял. Что у нас за погода! Вот уже три дня, как я только что гуляю то пешком, то верьхом. Эдак я и осень мою прогуляю, и коли бог не пошлет нам порядочных морозов, то возвращусь к тебе не сделав ничего…Сегодня видел я месяц с левой стороны и очень о тебе стал беспокоиться. Что наша экспедиция? Виделась ли ты с графиней К.[анкриной], и что ответ? На всякий случай если нас гонит граф К.[анкрин], то у нас остается граф Юрьев; я адресую тебя к нему. Пиши мне как можно чаще; и пиши все что ты делаешь, чтоб я знал с кем ты кокетничаешь, где бываешь, хорошо ли себя ведешь, каково сплетничаешь, и счастливо ли воюешь с твоей однофамилицей. Прощай, душа, цалую ручку у Марьи Александровне[78]78
  Мария Александровна – Маша Пушкина.


[Закрыть] и прошу ее быть моею заступницею у тебя. Сашку цалую в его круглый лоб. Благословляю всех вас. Теткам Ази и Коко[79]79
  Азя и Коко – сестры Натальи Николаевны – Александра и Екатерина.


[Закрыть] мой сердечный поклон. Скажи Плетневу, чтоб написал мне об наших общих делах» (14 сентября 1835 года. Михайловское).

Осень была самая плодотворная пора для Пушкина: дожди, снег всегда располагали его к работе. А тут хорошая погода, любимое Михайловское, по которому он соскучился, хотелось отдохнуть, собраться с мыслями. Однако на душе было неспокойно.

«Экспедиция», о которой говорит поэт, это визит Натальи Николаевны к жене министра финансов графа Е. Ф. Канкрина с просьбой от имени мужа не удерживать старый долг из тех 30 тысяч, что он взял взаймы от казны. Юрьев – ростовщик, которого Пушкин иронически тоже называет графом. А «однофамилица» – известная Эмилия Карловна Мусина-Пушкина, очень красивая женщина, которую часто сравнивали с Натальей Николаевной.

Пушкин в селе Михайловском. Художник Н. Н. Ге. 1874 г.

«Вот уже неделя как я тебя оставил, милый мой друг, а толку в том не вижу. Писать не начинал и не знаю когда начну. За то беспрестанно думаю о тебе, и ничего путного не надумаю. Жаль мне, что я тебя с собою не взял». (Из письма А. Пушкина Н. Гончаровой, Михайловское, 1835 г.)

Уезжая, Пушкин забыл оставить жене точный адрес, поэтому письма шли долго.

«Жена моя, вот уже и 21-е, а я от тебя еще ни строчки не получил, хотя и знаю, что ты мой адрес, вероятно узнала не прежде как 17-го в Павловске[80]80
  У родителей Пушкина.


[Закрыть]…Однако я все беспокоюсь и ничего не пишу, а время идет. Ты не можешь вообразить, как живо работает воображение, когда сидим одни между четырех стен, или ходим по лесам, когда никто не мешает нам думать, думать до того, что голова закружится. А я о чем думаю. Вот о чем: чем нам жить будет? Отец не оставит мне имения; он его уже вполовину промотал; Ваше имение на волоске от гибели. Царь не позволяет мне ни записаться в помещики, ни в журналисты. Писать книги для денег, видит бог, не могу. У нас ни гроша верного дохода, а верного расхода 30 000. Все держится на мне, да на тетке. Но ни я, ни тетка не вечны. Что из этого будет, бог знает. Покамест грустно. Поцалуй-ка меня, авось горе пройдет. Да лих, губки твои на 400 верст не оттянешь. Сиди да горюй – что прикажешь!..» (21 сентября 1835 года, Михайловское).

Наконец, 29 сентября Пушкин получил от жены сразу два письма, она сообщала о серьезной болезни Екатерины Ивановны, что огорчило поэта. Беспокойство о будущем не оставляет его.

«…Государь обещал мне Газету, а там запретил; заставляет меня жить в П. Б., а не дает мне способов жить моими трудами. Я теряю время и силы душевные, бросаю за окошки деньги трудовые, и не вижу ничего в будущем…» (29 сентября 1835 года. Михайловское).

Чем объяснить такое трудное материальное положение семьи? Причин несколько. В те времена многие дворяне жили не по средствам из-за «престижа». Не мог и Пушкин, известный поэт, занимавший определенное положение в обществе, жить бедно, отказывать себе во многом. В доме был большой штат прислуги, держали своих лошадей. Иногда поэт проигрывал немалые суммы в карты. Жалованья в пять тысяч рублей хватало, мы уже говорили, лишь на оплату квартиры и дачи. А потом он и его лишился. Если в доме появлялась крупная сумма денег (скажем, гонорар за напечатанные произведения), она шла в основном на погашение неотложных долгов, а затем делались новые. Обо всем этом сам поэт писал неоднократно и жене, и Нащокину. Бюджетом семьи ведал Пушкин, он выдавал жене деньги на хозяйство. «Все держится на мне, да на тетке», – писал Пушкин.