Текст книги "Роковая красавица Наталья Гончарова"

Автор книги: Ирина Ободовская

Соавторы: Михаил Дементьев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Одновременно с этим у Гончаровых была тяжба и с калужским духовенством, на землях которого с разрешения Петра І в свое время были построены полотняные заводы. Молодой, неопытный в делах и, по-видимому, недостаточно инициативный Дмитрий Николаевич, получив «в наследство» полуторамиллионный долг и все эти бесконечные и дорогостоящие процессы, делает много неправильных шагов. Наталья Ивановна не преминула однажды «подпустить шпильку» своему старшему сыну: «Если бы Афанасий Абрамович [73]73
  А. А. Гончаров – основатель Полотняного Завода.


[Закрыть]был так любезен и явился бы к тебе во сне, чтобы наставить тебя как надо управлять, ты, я полагаю, не был бы этим огорчен».

Письма Натальи Николаевны за эти годы рисуют нам облик жены поэта с новой, неизвестной стороны. Мы имеем в виду ее участие в издательских делах мужа и хлопотах Гончаровых, особенно по усачевскому процессу. И в том и в другом случае она проявляла поистине удивительные энергию и настойчивость. «Что касается процесса, я сделала все возможное», – пишет Наталья Николаевна брату 1 октября 1835 года. Пушкина не было в то время в Петербурге, и, вероятно, посоветовавшись с Н. К. Загряжской и тетушкой Екатериной Ивановной, Наталья Николаевна начинает энергично действовать сама. Она снимает копии с нужных документов, посылает их знаменитому петербургскому адвокату Лерху приглашает его к себе для переговоров, обращается за советом к сенатору Бутурлину, добивается через Н. К. Загряжскую свидания с статс-секретарем Государственного совета Логиновым и даже пытается подать прошение от своего имени самому императору! В хлопотах по делу Усачева она не останавливается и перед подкупом нужного чиновника. В этом нет ничего удивительного: без взяток в те времена ничего не делалось. Но надо сказать, однако, что во всех этих гончаровских процессах Наталья Николаевна руководствовалась не столько своими интересами (она получала значительно меньше всех остальных), сколько желанием помочь семье.

Кстати, напомним читателю, что в 1833 году Наталья Николаевна принимала участие и в попытке Пушкина продать бронзовую статую Екатерины II, которую дед «подарил» молодым вместо приданого… Она подает прошение министру императорского двора П. М. Волконскому. [74]74
  См.: Пушкин А. С. Полн. собр. соч., т. XV. М., с. 213.


[Закрыть]

«Князь!

Я намериваюсь продать императорскому двору бронзовую статую, которая, как мне говорили, обошлась моему деду в сто тысяч рублей, и за которую я хотела получить 25000. Академики, которые были посланы осмотреть, сказали, что она стоит этой суммы. Но не получая более никаких об этом известий, я беру на себя смелость, князь, прибегнуть к Вашей снисходительности. Хотят ли еще приобрести эту статую или сумма, которую назначил за нее мой муж, кажется слишком большой. В этом последнем случае нельзя ли по крайней мере, оплатить нам материальную стоимость статуи, т. е. стоимость бронзы, и заплатить остальные, когда и сколько Вам будет угодно.

Благоволите принять, князь, уверения в лучших чувствах преданной Вам

Натальи Пушкиной.

Суббота 18 февраля 1833».

Адрес на конверте был написан рукою Пушкина. [75]75
  По-видимому, и текст письма был составлен им.


[Закрыть]

Письмом от 25 февраля 1833 года на имя Н. Н. Пушкиной Волконский ответил, что в настоящее время императорский двор не располагает столь значительной суммой. [76]76
  Впоследствии, уже после смерти Пушкина, статуя была продана в Екатеринослав всего за семь тысяч.


[Закрыть]

Принимал участие во всех делах Гончаровых и Пушкин. Он был знаком с министром юстиции Д. В. Дашковым, с министром внутренних дел Д. Н. Блудновым, а также с крупным чиновником Ф. Ф. Вигелем. Через них он старался оказать содействие Дмитрию Николаевичу.

Но самое же важное для нас в письмах Натальи Николаевны – все, что связано с Пушкиным.

В 1835 году Пушкин и Плетнев задумали издать альманах. В письмах от 18 августа и 1 октября Наталья Николаевна не только от имени Пушкина, но и от своего просит Дмитрия Николаевича изготовить для него бумагу. Нам удалось разыскать в архиве Гончаровых документы, из которых видно, что бумага была отгружена сравнительно срочно: 42 стопы – 26 октября и 12 декабря еще 45, а всего 87 стоп. В следующем году, 28 апреля, она опять пишет брату о бумаге, передавая просьбу мужа поставлять ее в счет содержания, которое Дмитрий Николаевич выплачивал сестрам. Вероятно, инициатива расчета за бумагу исходила от Натальи Николаевны и была ею согласована с сестрами. И по письмам Пушкина мы можем проследить, что во время своего отсутствия он нередко давал жене поручения по издательским и иным делам.

«Мой ангел, одно слово, – начинает письмо Пушкин 11 октября 1833 года (мы уже упоминали его), – съезди к Плетневу и попроси его, чтоб он к моему приезду велел переписать из Собрания законов (годы 1774,1775 и 1773) все указы, относящиеся к Пугачеву. Не забудь… Я пишу, я в хлопотах, никого не вижу – и привезу тебе пропасть всякой всячины. Надеюсь, что Смирдин окуратен. На днях пришлю ему стихов».

«…При сем пакетк Плетневу, для Современника;коли ценсор Крылов не пропустит, отдать в Комитет, и ради бога, напечатать во 2 №» (6 мая 1836 года).

«…Благодарю и Одоевского за его типографические хлопоты. Скажи ему чтоб он печатал как вздумает – порядок ничего не значит. Что записки Дуровой? пропущены ли Цензурою? они мне необходимы – без них я пропал. Ты пишешь о статье Гольцовской.Что такое? Кольцовской или Гоголевской? – Гоголя печатать, а Кольцова рассмотреть. Впрочем, это не важно» (11 мая 1836 года).

Но вернемся к письмам Натальи Николаевны.

(15—17 августа 1835 г. Черная речка)

«Дорогой Дмитрий, приезжай как можно скорее по поводу этого проклятого процесса с Усачевым; все считают твое присутствие здесь совершенно необходимым. Как только приедешь, немедленно повидай адвоката Лерха, он уладит тебе это дело. Постарайся приехать до отъезда моего мужа, который должен в скором времени ехать в деревню; он тебя направит к нескольким своим друзьям, которые смогут чем-нибудь помочь в этом деле. Как только получишь это письмо, немедленно выезжай, не теряй ни одной минуты, время не терпит.

Прощай, я боюсь как бы мое письмо не опоздало на почту».

«18 августа 1835 г. (Черная речка)

Мой муж поручает мне, дорогой Дмитрий, просить тебя сделать ему одолжение и изготовить для него 85 стоп бумаги по образцу, который я тебе посылаю в этом письме. Она ему крайне нужна и как можно скорее; он просит тебя указать срок, к которому ты сможешь ее ему поставить. Ответь мне пожалуйста как только ты получишь это письмо, чтобы он знал подойдет ли ему назначенный тобою срок, в противном случае он будет вынужден принять соответствующие меры.

Прошу тебя, дорогой и любезный брат, не отказать нам, если просьба, с которой мы к тебе обращаемся, не представит для тебя никаких затруднений и ни в коей мере не обременит.

Ты наверно будешь очень удивлен получив от меня два письма подряд. Что касается процесса, то муж хочет предупредить о нем Вигеля и министра Дашкова, чтобы когда дело поступит к ним, они рассмотрели его хорошенько до того как выносить решение. Но ты не очень полагайся на это и все-таки приезжай, так как без тебя ничего не сделается, это тебе просит передать и Тетушка. Что касается Лонгинова, все что можно было сделать в этом отношении – было сделано когда ты был здесь, ты об этом вероятно помнишь. Но тебе совершенно необходимо, по словам людей, понимающих в делах, поскорее взять Лерха, так как можно опасаться как бы противная сторона не перехватила его, тогда наш процесс проигран.

Прощай дорогой и любезный брат, нежно целую тебя и горячо желаю успеха в твоих делах. Катинька уже тебе писала о деле Ртищева [77]77
  Ртищев – заимодавец Дмитрия Николаевича. Впоследствии «злой гений» и его и Натальи Ивановны, которая также была должна ему значительную сумму.


[Закрыть]. Все, кому мы показывали эти бумаги, очень не советуют тебе начинать его, потому что дела подобного рода могут вестись только между близкими друзьями, или людьми, честность которых не вызывает сомнения и всеми признана, иначе это только повод для процесса; я думаю, что Ртищев не может быть отнесен к числу таких людей.

Нежно поцелуй Маминьке ручки, я рассчитываю написать ей завтра».

(1 октября 1835 г. Петербург)

«Я получила недавно твое письмо дорогой Дмитрий, и если я не написала тебе раньше, то только потому, что для того, чтобы дать тебе ответ по поводу бумаги, мне надо было повидать Плетнева, который взялся за это дело в отсутствие моего мужа; он тебя очень просит прислать ее в ноябре, к январю это было бы уже слишком поздно. Тысячу раз благодарю тебя от имени моего мужа за то, что ты был так любезен и взялся за это дело.

Что касается процесса, я сделала все возможное. Прежде всего, как только я получила твои бумаги, я велела снять с них копию, чтобы дать ее Лерху, которого я попросила зайти ко мне. Я с ним говорила о нашем деле, просила взяться за него и просмотреть все бумаги. Несколько дней спустя он прислал мне все бумаги обратно с запиской, в которой пишет, что он не может взяться за дело, потому что оно уже разбиралось в Москве; он говорит, что следует подать прошение Государю, который решит может ли оно слушаться в Петербургском Сенате. Не будучи довольна этим ответом, я обратилась к господину Бутурлину, который не отказал в любезности прочитать все бумаги. Он нашел, что мы правы, а действия противной стороны – бесчестное мошенничество. Он мне посоветовал встретиться с Лонгиновым, взять обратно прошение, если это возможно, чтобы написать его снова от моего имени, потому что, ты извини меня, но мое имя и моя личность, как он говорит, гораздо больше известна его величеству, чем ты. Впрочем, добавил он, достаточно, если вы поставили там свою подпись. Но так как я не помнила наверное подписала ли я его, я попросила через мадам Загряжскую свидания с Лонгиновым. Оно мне тут же было предоставлено. Я поехала к нему в назначенное им время, и вот результат моего разговора с ним. Он начал с того, что сообщил мне, что наше дело еще не пересматривалось, потому что чиновник, который должен был им заниматься, был болен воспалением легких и даже при смерти, но что накануне моего прихода наше дело извлекли из забвения, в котором оно находилось, и теперь они отложили все дела, чтобы заняться только нашим; оно очень серьезно, добавил он, и потребует по меньшей мере 15 дней работы. По истечении этого времени, сказал он, я смогу дать вам ответ, если не официальный, то хотя бы в частном порядке. На мой вопрос могли ли бы мы рассчитывать на то, что он будет голосовать за нас, он ответил, что прочел наше прошение и ему кажется, что мы правы, но что его одного голоса недостаточно, так как кроме него имеются еще шесть человек, которые должны решить будет ли слушаться наше прошение. Что касается наложения ареста на наше имущество, то тебе нечего опасаться до тех пор, пока они не вынесут какого-либо решения. Он говорит, что дал тебе бумагу, которую ты можешь показать в случае, если тебе будут устраивать какие-нибудь каверзы; она подтверждает, что закон полностью на нашей стороне. А теперь я хочу узнать кто эти шесть человек, от которых зависит наша судьба, и если это кто-нибудь из моих хороших друзей, то тогда я постараюсь привлечь их на свою сторону. Второе, что мне хотелось бы узнать: является ли правая рука Лонгинова, то есть лицо, занимающееся нашим делом, честным человеком или его можно подмазать? В этом случае надо действовать соответственно. Как только я узнаю это точно, я тебе дам знать.

А теперь я поговорю с тобой о деле, которое касается только меня лично. Ради бога, если ты можешь помочь мне, пришли мне несколько сотен рублей, я тебе буду очень благодарна. Я нахожусь в очень стесненных обстоятельствах. Мой муж уехал и оставил мне только сумму, необходимую для содержания дома. В случае, если ты не можешь этого сделать – не сердись на мою нескромную просьбу, прямо откажи и не гневайся.

Прощай, дорогой братец, нежно целую тебя, а также Сережу и Ваню. Поблагодари пожалуйста последнего за память. Мать пишет, что он просил передать мне много добрых пожеланий».

Надежды Пушкина на «Историю Пугачевского бунта» не оправдались. Книга вышла в свет в конце декабря 1834 года и первое время продавалась хорошо, но вырученные деньги ушли на уплату самых неотложных долгов. «…Пугачев сделался добрым исправным плательщиком оброка, Емелька Пугачев оброчный мой мужик! – пишет Пушкин 20 января 1835 года Нащокину. – Денег он мне принес довольно, но как около двух лет жил я в долг, то ничего и не остается у меня за пазухой, а все идет на расплату».

Однако уже через три-четыре месяца продажа почти прекратилась: круг людей, интересовавшихся историческими книгами, был очень ограничен. После смерти Пушкина большая часть тиража оказалась нераспроданной. Таким образом, вместо предполагавшихся 40 тысяч Пушкин выручил всего 16, и те растаяли мгновенно.

Все это свидетельствует о значительном ухудшении денежных дел семьи.

Взяв на себя управление отцовским имением, он к тому же должен был погашать задолженность по нему, а также выплачивать родителям, брату и сестре их долю доходов. Лев Сергеевич безрассудно сорил деньгами, и Пушкину приходилось покрывать и его долги. Н. И. Павлищев, муж Ольги Сергеевны, также требовал увеличения выплаты ей содержания. В конце концов Пушкин вынужден был отказаться от своей доли доходов в пользу сестры. И, наконец, семья самого поэта увеличилась – стало трое детей. Будучи связан службой в Петербурге, он не мог заниматься чисто литературным трудом, который приносил ему необходимые средства на содержание семьи. К 1835 году у Пушкина было 60 тысяч долгу.

Все эти причины снова привели его к мысли уехать на некоторое время в деревню, где он мог бы без помех заниматься творческой работой.

14 июля 1835 года Пушкин писал Наталье Ивановне:

«…Мы живем теперь на даче, на Черной речке, а отселе думаем ехать в деревню и даже на несколько лет: того требуют обстоятельства». Очевидно, это решение об отъезде в деревню было принято и мужем, и женой совместно. В своих воспоминаниях о последних днях жизни Пушкина его лицейский товарищ К. К. Данзас писал, что Наталья Николаевна предлагала мужу уехать с нею на время куда-нибудь из Петербурга. И не нежелание жены, как писала об этом сестра поэта, а более важные причины принудили Пушкина отказаться от этого намерения.

Памятуя о своей первой неудачной попытке получить отставку, Пушкин решил просить отпуск на 3—4 года. Однако и на это последовал отказ Николая I. Ему было предложено как «вспоможение» 10 000 рублей и отпуск на 6 месяцев. Поэт, конечно, не мог принять этих денег. Отказавшись от них, он попросил займа в 30 000 рублей с удержанием в течение соответствующего периода его жалованья. На это последовало «высочайшее» согласие, но вместо шести месяцев отпуска дали четыре. Таким образом Пушкин связал себя на несколько лет службой в столице. Теперь ему надо было доставать деньги на покрытие второй половины долгов. Взяв отпуск, он уезжает в Михайловское работать.

«…Вот уже неделя как я тебя оставил, милый мой друг, – пишет Пушкин жене из Михайловского, – а толку в том не вижу. Писать не начинал и не знаю когда начну. За то беспрестанно думаю о тебе, и ничего путного не надумаю. Жаль мне что я тебя с собою не взял. Что у нас за погода! Вот уже три дня, как я только что гуляю то пешком, то верьхом. Эдак я и осень мою прогуляю, и коли бог не пошлет нам порядочных морозов, то возвращусь к тебе не сделав ничего…Сегодня видел я месяц с левой стороны и очень о тебе стал беспокоиться. Что наша экспедиция? Виделась ли ты с графиней К.[анкриной], и что ответ? На всякий случай если нас гонит граф К.[анкрин], то у нас остается граф Юрьев; я адресую тебя к нему. Пиши мне как можно чаще; и пиши все что ты делаешь, чтоб я знал с кем ты кокетничаешь, где бываешь, хорошо ли себя ведешь, каково сплетничаешь, и счастливо ли воюешь с твоей однофамилицей. Прощай, душа, цалую ручку у Марьи Александровне [78]78
  Мария Александровна – Маша Пушкина.


[Закрыть]и прошу ее быть моею заступницею у тебя. Сашку цалую в его круглый лоб. Благословляю всех вас. Теткам Ази и Коко [79]79
  Азя и Коко – сестры Натальи Николаевны – Александра и Екатерина.


[Закрыть]мой сердечный поклон. Скажи Плетневу, чтоб написал мне об наших общих делах» (14 сентября 1835 года. Михайловское).

Осень была самая плодотворная пора для Пушкина: дожди, снег всегда располагали его к работе. А тут хорошая погода, любимое Михайловское, по которому он соскучился, хотелось отдохнуть, собраться с мыслями. Однако на душе было неспокойно.

«Экспедиция», о которой говорит поэт, это визит Натальи Николаевны к жене министра финансов графа Е. Ф. Канкрина с просьбой от имени мужа не удерживать старый долг из тех 30 тысяч, что он взял взаймы от казны. Юрьев – ростовщик, которого Пушкин иронически тоже называет графом. А «однофамилица» – известная Эмилия Карловна Мусина-Пушкина, очень красивая женщина, которую часто сравнивали с Натальей Николаевной.

Уезжая, Пушкин забыл оставить жене точный адрес, поэтому письма шли долго.

«Жена моя, вот уже и 21-е, а я от тебя еще ни строчки не получил, хотя и знаю, что ты мой адрес, вероятно узнала не прежде как 17-го в Павловске [80]80
  У родителей Пушкина.


[Закрыть]…Однако я все беспокоюсь и ничего не пишу, а время идет. Ты не можешь вообразить, как живо работает воображение, когда сидим одни между четырех стен, или ходим по лесам, когда никто не мешает нам думать, думать до того, что голова закружится. А я о чем думаю. Вот о чем: чем нам жить будет? Отец не оставит мне имения; он его уже вполовину промотал; Ваше имение на волоске от гибели. Царь не позволяет мне ни записаться в помещики, ни в журналисты. Писать книги для денег, видит бог, не могу. У нас ни гроша верного дохода, а верного расхода 30 000. Все держится на мне, да на тетке. Но ни я, ни тетка не вечны. Что из этого будет, бог знает. Покамест грустно. Поцалуй-ка меня, авось горе пройдет. Да лих, губки твои на 400 верст не оттянешь. Сиди да горюй – что прикажешь!..» (21 сентября 1835 года, Михайловское).

Наконец, 29 сентября Пушкин получил от жены сразу два письма, она сообщала о серьезной болезни Екатерины Ивановны, что огорчило поэта. Беспокойство о будущем не оставляет его.

«…Государь обещал мне Газету, а там запретил; заставляет меня жить в П. Б., а не дает мне способов жить моими трудами. Я теряю время и силы душевные, бросаю за окошки деньги трудовые, и не вижу ничего в будущем…» (29 сентября 1835 года. Михайловское).

Чем объяснить такое трудное материальное положение семьи? Причин несколько. В те времена многие дворяне жили не по средствам из-за «престижа». Не мог и Пушкин, известный поэт, занимавший определенное положение в обществе, жить бедно, отказывать себе во многом. В доме был большой штат прислуги, держали своих лошадей. Иногда поэт проигрывал немалые суммы в карты. Жалованья в пять тысяч рублей хватало, мы уже говорили, лишь на оплату квартиры и дачи. А потом он и его лишился. Если в доме появлялась крупная сумма денег (скажем, гонорар за напечатанные произведения), она шла в основном на погашение неотложных долгов, а затем делались новые. Обо всем этом сам поэт писал неоднократно и жене, и Нащокину. Бюджетом семьи ведал Пушкин, он выдавал жене деньги на хозяйство. «Все держится на мне, да на тетке», – писал Пушкин.

Общеизвестны упреки в адрес Натальи Николаевны: якобы на ее туалеты тратилось много денег. Это не так. Екатерина Ивановна Загряжская безгранично любила свою племянницу, гордилась ею. Семьи у нее не было, денег она получала с поместий много и тратила их на свою Душку, желая, чтобы та была одета лучше всех. Так что не будем упрекать Наталью Николаевну в расточительности.

Пушкину необходимо было солидное жалованье, а не какие-то пять тысяч, нужна была возможность иметь ежегодно длительный отпуск для работы в деревне, с сохранением права пользоваться архивом в зимнее время. Следовало считаться с ним как с великим писателем и поэтом. Ни о чем этом не хотел думать Николай I, желая держать Пушкина в Петербурге под неусыпным надзором III отделения.

Зная об увлечениях Пушкина тригорскими соседками во времена ссылки, Наталья Николаевна, видимо, и сейчас ревновала его, хотя словно бы и не к кому. Евпраксия Николаевна была замужем (Пушкин навещал их, поместье Вревских находилось недалеко), Александра Ивановна [81]81
  Евпраксия Николаевна Вревская – дочь П. А. Осиповой, а Александра Ивановна – падчерица.


[Закрыть]тоже вышла замуж и не жила в Тригорском. Впрочем, Пушкин послал ей шутливое приглашение приехать: «У меня для вас три короба признаний, объяснений и всякой всячины. Можно будет, на досуге, и влюбиться… Простите мне мою дружескую болтовню». Не почувствовала ли это Наталья Николаевна, у которой, по выражению самого поэта, сердце было пречуткое.

Поэт пишет жене: «Милая моя женка, есть у нас здесь кобылка, которая ходит и в упряжке и под верхом. Всем хороша, но чуть пугнет ее что на дороге, как она закусит повода, да и несет верст десять по кочкам да оврагам – и тут уж ничем ее не проймешь, пока не устанет сама. Получил я, ангел кротости и красоты! письмо твое, где изволишь ты, закусив поводья, лягаться милыми и стройными копытцами, подкованными у Mde Catherine [82]82
  M-le Catherine – очевидно, Екатерина Николаевна.


[Закрыть]. Надеюсь, что ты теперь устала и присмирела. Жду от тебя писем порядочных, где бы я слышал тебя и твой голос – а не брань, мною вовсе не заслуженную, ибо я веду себя как красная девица… Я смотрю в окошко и думаю: не худо бы, если вдруг въехала во двор карета – а в карете сидела бы Нат. Ник.! Да нет, мой друг, сиди себе в П. Б., а я постараюсь уж поторопиться и приехать к тебе прежде сроку…» (2 октября 1835 года, Михайловское).

Приехать в Михайловское Наталья Николаевна, конечно, не могла. С детьми? Невозможно было их подвергать опасности дороги в 400 верст глубокой осенью. Одна? Но как оставить детей?.. Пушкин сам понимал, что это не реально.

Тем временем погода испортилась, и он начал работать. Однако и эта осень не принесла желаемых результатов. Неожиданно пришло из Петербурга известие о резком ухудшении здоровья Надежды Осиповны, и поэт срочно выехал в столицу. Оттуда он написал письмо П. А. Осиповой:

«Вот я, сударыня, и прибыл в Петербург. Представьте себе, что молчание моей жены объяснилось тем, что ей пришло в голову адресовать письма в Опочку. Бог знает, откуда она это взяла. Во всяком случае умоляю вас послать туда кого-нибудь из наших людей сказать почтмейстеру, что меня больше нет в деревне и чтобы он переслал все у него находящееся обратно в Петербург.

Бедную мать мою я застал почти при смерти, она приехала из Павловска искать квартиру и вдруг почувствовала себя дурно у госпожи Княжниной [83]83
  Княжнина – подруга детства Надежды Осиповны. Сергей Львович, приехавший вместе с женой, остановился у графа Толстого.


[Закрыть], где она остановилась. Раух и Спасский потеряли всякую надежду. В этом печальном положении я еще с огорчением вижу, что бедная моя Натали стала мишенью для ненависти света. Повсюду говорят: это ужасно, что она так наряжается, в то время как ее свекру и свекрови есть нечего и ее свекровь умирает у чужих людей. Вы знаете как обстоит дело. Нельзя, конечно, сказать, чтобы человек, имеющий 1200 крестьян, был нищим. Стало быть у отца моего кое-что есть, а у меня нет ничего. Во всяком случае, Натали тут не при чем, и отвечать за нее должен я. Если бы мать моя решила поселиться у нас, Натали, разумеется, ее бы приняла. Но холодный дом, полный детворы и набитый народом, едва ли годится для больной. Матери моей лучше у себя. Я застал ее уже перебравшейся. Отец мой в положении, всячески достойном жалости. Что до меня, я исхожу желчью и совершенно ошеломлен.

Поверьте мне, дорогая госпожа Осипова, хотя жизнь и Siisse Gewahnheit [84]84
  Сладкая привычка (нем.).


[Закрыть], однако в ней есть горечь, делающая ее в конце концов отвратительной, а свет – мерзкая куча грязи. Тригорское мне милее. Кланяюсь вам от всего сердца» (около 26 октября 1835 года).

В Павловске вместе с родителями жила с маленьким сыном Львом Ольга Сергеевна, сестра поэта. Вот из ее писем мы и узнаем подробнее обо всех событиях. Когда мать заболела, родители дали знать дочери, и она приехала в город. Надежда Осиповна давно уже страдала болезнью печени, и всякие волнения ей были запрещены. А тут пришло с Кавказа письмо от младшего сына Льва, любимца матери…

Приведем некоторые выдержки из писем Ольги Сергеевны к мужу за октябрь 1835 года.

«…Я приехала 16 из Павловска и нашла мать очень больной у мадам Княжниной… Спасский сказал, что не ручается за ее жизнь… Раух говорит, что болезнь матери хроническая и она никогда вполне не поправится…

…Я предполагаю, что он [85]85
  Лев Пушкин.


[Закрыть]пишет о своих долгах, которых не должен был бы делать сейчас; я опасаюсь, как бы болезнь Маменьки из-за этого не ухудшилась, и Александра нет, чтобы ее успокоить (по крайней мере ему это иногда удается)».

Лев Сергеевич сообщал матери, что сидит без копейки денег, даже не на что отправить письмо. «Он считает ни за что 20 000 рублей, что за него заплатили, – пишет Ольга Сергеевна, – живет в Тифлисе как человек, могущий истратить и 10 000 рублей. А моя бедная Мать чуть не умерла. Как только она прочла это письмо, у нее разлилась желчь…»

Видимо, оставаться у Княжниной было неудобно, и Ольга Сергеевна срочно сняла квартиру неподалеку, больную перевезли туда, и дочь поселилась с родителями.

«Ты можешь себе представить в каком положении отец со своими черными мыслями, и к тому же денег нет… Они получили тысячу рублей из деревни, а через неделю от них ничего не осталось… Александр вернулся вчера, он верит в Спасского, как евреи в пришествие Мессии, и повторяет за ним, что мать очень плоха, но это не так, все видят, что ей лучше» (24 октября 1835 года).

Однако Спасский оказался прав. Болезнь Надежды Осиповны была очень серьезна. Она проболела всю зиму и весною 1936 года скончалась

Пушкин пишет, что великосветское общество клевещет на Наталью Николаевну, якобы не принявшую к себе больную свекровь. Вот что сообщает по этому поводу Ольга Сергеевна.

«Жена его [86]86
  А. С. Пушкина.


[Закрыть]снова беременна. Вообрази, что на нее на бедняжку напали, отчего и почему Мать у нее не остановилась по приезде из Павловского. Прежде всего, Мать не думала, что заболеет и останется у г-жи Княжниной 15 дней, и на месте моей невестки я поступила бы точно также, и никогда бы не переехала с своей квартиры, чтобы жить в худших условиях; у них, правда, большая квартира, но очень дурно расположена, затем – две сестры и 3 детей, и потом – как бы на это посмотрел Александр, а он был в отъезде. Да и Мать этого не захотела бы. Г-жа Княжнина друг детства, а это лучше, чем сноха, что совершенно ясно, а моя невестка не лицемерка. Маменька ее стеснила бы, это совершенно понятно. А тут начали упрекать ее в том, что у нее ложа в театре, что она так элегантна, тогда как родители мужа в таком трудном положении – одним словом не нашли ничего более занимательного, как ее бранить. И нас тоже бранят, разумеется: Александр – чудовище, я – жестокосердная дочь… Впрочем, Александр и его жена имеют много сторонников…

…А отец только плачет, вздыхает и жалуется всем кто к ним приходит и кого он встречает».

Пушкин был очень взволнован несправедливыми упреками в адрес жены, которая, конечно, приняла бы свекровь, если бы та ее попросила. Но, видимо, сама Надежда Осиповна не хотела этого, понимая всю сложность обстановки в доме Пушкиных.

Мы несколько подробно остановились на этом эпизоде, чтобы еще раз показать отношение к семье Пушкиных светского общества, пользовавшегося каждым удобным и неудобным случаем для распространения сплетен о них.

Учитывая трудное положение семьи, Наталья Николаевна обращается к матери с просьбой помочь ей и высылать ежемесячно хотя бы 200 рублей. Мы узнаем об этом из письма Екатерины Николаевны к Дмитрию от 1 ноября 1835 года:

«…Таша обнимает тебя от всего сердца и бесконечно благодарит за деньги, которые пришли как нельзя более кстати, так как она имела в них очень большую нужду. Она очень сердита на мать, у которой она просила содержание 200 рублей в месяц, а мать ей отказала под предлогом плохого состояния ее финансов.

Пушкин две недели тому назад вернулся из своего Псковского поместья, куда ездил работать и откуда приехал раньше, чем предполагал, потому что он рассчитывал пробыть там три месяца; это очень устроило бы их дела, тогда как теперь он ничего не сделал и эта зима будет для них не легкой. Право, стыдно, что мать ничего не хочет для них сделать, это непростительная беззаботность, тем более, что Таша ей недавно об этом писала, а она ограничилась тем, что дала советы, которые ни гроша не стоят и не имеют никакого смысла».

Ничего не сделав в деревне осенью 1835 года, Пушкин ищет иного способа выпутаться из материальных затруднений. Он решает обратиться к императору (как обычно – через Бенкендорфа) с просьбой разрешить ему издавать журнал.

«…Осмеливаюсь беспокоить Ваше сиятельство покорнейшею просьбою. Я желал бы в следующем 1836 году издать 4 тома статей чисто литературных (как то повестей, стихотворений etc.), исторических, ученых, также критических разборов русской и иностранной словесности, на подобие английских трехмесячных Reviews [87]87
  Reviews – Обозрения.


[Закрыть]. Отказавшись от участия во всех наших журналах, я лишился и своих доходов. Издание таковой Review доставило бы мне вновь независимость, а вместе и способ продолжать труды мною начатые. Это было бы для меня новым благодеянием государя…» (31 декабря 1835 года).

«Новое благодеяние» было Николаем I оказано, и Пушкин приступил к подготовке первого номера журнала «Современник».