Текст книги "Время созидать"
Автор книги: Ирина Кварталова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]
3
Тильда сидела, напряженно всматриваясь в темноту. Плотная сырая ночь шепталась кронами деревьев на краю луга и шелестела травой, шуршала насекомыми, проскальзывала у ног мышкой-полевкой. Она давила собой, как грозовая туча давит крыши Города тысячи башен.
Из этой темноты было так трудно – почти невозможно! – вырваться.
Вот в такие глухие и непроглядные ночи и приходит беда. Тильда видела лица домашних, лица рабочих, и эти лица наплывали, и наплывал ужас, такой глубокий и больной, что она сжалась в комок. Тильде казалось, что она плывет морем в шторм, а могучие волны отбрасывают ее назад, играют телом, как щепкой, руки уже устали, невозможно шевельнуться, но остановиться – значит уйти на дно, где гранит и ил, где могилы тех несчастных, что не справились с горем и отчаянием.
Какой же бог заставляет ее сейчас бороться, плыть дальше? И бог ли.
…золотистые глаза Многоликого в храме ее родного Ларта смотрели мудро, всепрощающе, всепонимающе.
Ей было четырнадцать. Тоненькая девчушка, мечтательница, глядела на Многоликого, что стоял над миром, рождающимся из огня. Солнце гладило ее по растрепанным черным волосам, брало за смуглые запястья в браслетах, ветер играл с подолом вышитой юбки. Огромная высота лесов казалась пустячной, и не было страшно стоять под куполом храма, едва касаясь кончиками пальцев мозаики.
Глаза Созидающего, Прощающего, Исцеляющего, Милосердного, поблескивающие в сумраке, были почти живыми. Маленькие кусочки стекла, искусно раскрашенного – а чувство, будто стоят в полумраке великие боги.
– Это смальта, – объясняла ей Урсула Хеден. – Ее получают так же, как и стекло, но добавляют окись сурьмы, чтобы цвет стал насыщенным… Века пройдут, а такой мозаике ничего не грозит.
Тильда слушала, как завороженная. Секреты мастерства, которые открывались перед ней, казались не менее драгоценными, чем те изображения, что видела она перед собой. Словно широкая дверь в неведомый мир, дверь, раскрытая настежь – к небу и солнцу. Тильда улыбалась, потому что знала, хотя мысль эта пришла ей только сейчас – но знала она всегда: ей написано на роду строить. Храмы, дома и дворцы, а может – целы города. И, глядя на лица богов, она видела, будто боги прячут улыбки в плотно сжатых губах, а в глазах их горит ответ.
Сколько же солнечных и дождливых дней минуло с тех пор, что детство стало как будто одним – ясным, но далеким днем!..
…золотистые глаза Многоликого она подобрала – осколком в пыли разрушенного города.
Сквозь пыль вставали стены с пустыми проемами окон, а небо грозно и страшно дымилось, потому что Ларт горел. Ларт оседал в клубах пыли и дыма, и все улицы были засыпаны камнем и черепицей, а дома, те, что уцелели, как будто склонились друг к другу, чтобы не упасть.
Пожары уже никто не тушил, и огонь полз по склону холма, выедал дерево и обгладывал камень, и казалось – дрожь земли никогда, никогда не прекратится… Земля вздыхала натруженно, недовольно – как человек, что выполнял тяжкую, никому не нужную работу, но не мог ее избежать.
И снова обваливались стены храма, и белая пыль пополам с кровью – на руках, и что-то давит грудь… Давит, будто кулаком, сильно, жестко.
Вскрикнув, Тильда проснулась. Сердце так колотилось, что успокоиться было трудно. И запах гари лез в нос, едкий и злой. Запах сожженного Ларта, сожженного дома.
Не сразу она заметила движение. Где-то справа, едва уловимое. Кто? Она не видела – лишь слышала шорох, а потом – чья-то тень загородила небо. Высокая, худая, она двигалась медленно, осторожно и неуверенно, не так, как двигался бы Саадар.
Тильда замерла. Разбойники? Или…
Кто-то еще рылся в их вещах. У них и были-то всего лишь старый котелок да Саадаров мундир, который он носил поверх дублета, но воры не постеснялись покуситься даже на эту малость!..
И вдруг потная костлявая ладонь залепила ей рот.
– Ш-ш-ш, не ори. – В лицо ударила струя застарелой помойной вони, и чужая рука полезла в вырез платья, сминая ткань и нащупывая корсет.
На мгновение Тильда онемела.
– Ну-ка, деньгу, небось в сиськах прячешь, а? Давай, делись, красотка… Глянь-ка, Том, богатейка, что ли, ткань какая… А ты – не рыпайся!
Кто-то схватил ее за подбородок.
– Можа и зубы выдрать, – посоветовал кто-то рядом. – И волосы. Ежели ниче не найдем.
Тильда только сейчас сообразила, что эти двое думают, будто она путешествует одна. Саадар с Ароном спали наверху…
– Да ты это, не боись, не тронем мы тебя. Ну, как бабу. Деньжонки да еще кой-чего нам надо, – почти ласково сказал тот, первый.
Он приговаривал что-то еще, но Тильда едва могла понять его.
Вонь стала невыносимой, такой удушливой, что Тильду замутило, и закружилась голова. Лица мужчины Тильда не видела, но держал он крепко, наваливаясь всем весом, совсем как Гарольд, когда приходил пьяным и злым, когда ломился в ее дверь, тащил за собой в подвал…
Расслабиться. Пусть думает, что она послушна, тиха, пусть обманется, потеряет бдительность… И – резкий удар! Ногой в колено – она сильная, а этот выродок даже и помыслить не может, что женщина ударит, что не станет покорной жертвой.
Мужчина согнулся, выпучив глаза, а она кинулась прочь, едва ли не сбив его с ног.
– А ну, стой, сволочь! С-сука! – сдавленным голосом пропищал он, бросившись за ней.
Он успел схватить ее за косу и сильно дернул к себе, заставив Тильду вскрикнуть и упасть, поползти в сторону, но не удержал. В руке у него остался лишь соскользнувший с волос обрывок ленты.
Что-то длинное, металлическое попалось под ладони. Саадарова шпага! Тильда нащупала рукоять, встала. Легкий звон стали о ножны, отблеск в темноте.
– Даже не думайте подходить, мрази. – Она добавила еще несколько ругательств и неумело, но отчаянно взмахнула клинком.
И в этот миг наверху, над головой, что-то затрещало, заискрилось, и целый фонтан оранжевых и красных огней взметнулся вверх. И кто-то оттуда, с верхушки стога, дико и страшно загоготал. Прозвучал выстрел.
Грабители переглянулись, завопили и опрометью бросились прочь, теряя по пути котелок, сумки, какую-то мелочь.
Но далеко они не убежали – в три гигантских прыжка – Тильда ни за что бы не подумала, что он умеет так быстро бегать, – Саадар нагнал того, который обыскивал ее, и ударил, один, второй раз – она не разобрала, куда, но человек тот взвыл диким голосом.
Уже светало, и Тильда видела, как отчаянно и зло бьет бродягу Саадар, и как тот орет, извивается, царапается и грозит, а потом – потом только хрипит, и кровь пузырями на губах и клочковатой бороде…
Мгновение – целое мгновение! – она хотела, чтобы Саадар его убил.
А потом бросилась вперед.
– Стой! Стой! Пожалуйста!..
Удар – и бродяга, мотнув головой, обмяк.
– Не нужно. Не убивай!
Саадар остановился, медленно поднял голову. У него был дикий взгляд и кулаки – в крови. Но через миг взгляд прояснился.
– Ты… – Саадар смотрел на нее, и лицо у него было, наверное, такое, как во время битвы: как будто из камня высеченное и страшное.
– Прошу. Оставь. Он меня не тронул.
С усмешкой она подумала, что корсет – такой неудобный и жесткий – спас и ее, и драгоценности, которые она прятала, как догадался бродяга, за пазухой. Все эти шнуровки, тесемки, лен и китовый ус – не хуже кирасы…
А в руках она все еще держала шпагу.
Над лугом полз туман, и в этом тумане вставало солнце – красное, одряхлевшее осеннее солнце.
Клинок с глухим стуком ударился о землю. В глазах потемнело.
…Только увидев полосы перистых облаков и розовое просветлевшее небо, Тильда поняла, что едва не потеряла сознание, и что Саадар подхватил ее на руки, бережно усадил в сено. Над ней маячило лицо Арона – бледного, растрепанного, с грязными полосами на щеках и горящими глазами.
– Мама! Мама! Ты видела, да? Я смог сделать искры! Целый фейерверк! И эти…
Все кружилось: лицо Арона, лицо Саадара, небо, облака, птицы.
– Очень испугалась? – пробормотал Саадар. – Еще хорошо, что я почти не спал. А то увели бы они наши пожитки, только бы мы их и видели. Но, видишь, малец помог, мы их пугнуть хотели так, что они ни в жизнь больше не полезли бы… А потом… В общем, разозлился я.
Утро было студеным, и Тильда дрожала.
– Я не должна была спать, – произнесла она, ни к кому не обращаясь. – Так что сама виновата.
– Вовсе не…
– Ты его убил?.. – вмешался Арон, перебив Саадара. Он как-то недобро поглядывал в сторону избитого грабителя.
– Нет.
– А я бы – убил! – злорадно проговорил сын. И кровожадно ухмыльнулся.
– Арон, пожалуйста, – слова давались Тильде с трудом. Слишком много всего за эту ночь. Слишком она устала.
Саадар сел рядом с Тильдой и оперся о ножны. У него был виноватый вид, как у побитой собаки. И кровь на руках.
– Ты не ранен?
– Нет.
– Это хорошо… – тихо сказала Тильда, и добавила, повинуясь внезапному порыву: – Война уже закончилась. И ни к чему… убийство.
– Да. Закончилась.
Что в этих словах – вина ли, боль, сожаление, страх?
– Для меня – закончилась, – продолжил Саадар, – да и тебе, моя госпожа, не пристало махать оружием. Твои руки – не для клинка и не для пистолета. Они должны строить.
Вспомнился сон, и запах дыма, и каменная крошка на губах.
– А не разрушать, так? – Она не смогла сдержать резкость в голосе, чтобы прикрыть больно уколовшую обиду.
Нужно лишь допустить крохотную ошибку, незаметную: перепутать цифры, сместить линии на чертеже. Ни загадочных слов, ни таинственных пассов руками. И погибают люди, и все вдруг переворачивается, и прежний мир, казавшийся прочным, как гранит, рассыпается, оставляя после себя лишь обломки. Их не собрать, не склеить, и кто-то другой уже втаптывает эти обломки в землю. И все равно нужно идти дальше – по каменистой серой дороге, подниматься в горы горя, искать тропу, сбивать в кровь ступни.
– Я не… – растерянный голос.
– Я не обвиняю.
– Рад это слышать, моя госпожа. – Он встал, протягивая Тильде руку: – Ну, сможешь идти?..
4
Дорога предстояла долгая. И даже не приглядываясь к знакам, Саадар знал, что дорога будет нелегкой.
Везение – чистое везение, что выбрались из столицы, что нашлись те, кто помог, что никто не остановил их и не спросил подорожную, что ночью встретили всего лишь пару старых бродяг, а не настоящих разбойников.
А игры то Ретты, благоволение Маллара или происки Безликого – разбираться после будет.
Саадар вовсе не жалел, что не получилось у него ничего в Даррее. А о чем жалеть? О сестре, которая устроилась лучше него? О работе, которую он и так бы потерял и на которой, возможно, еще и прибило бы камнем по голове?.. Так что знаки, что вели его, определенно говорили доброе. Да и Долгая ночь уже скоро, а там, глядишь – может, и новая жизнь.
А загадывать да задумываться о том, что будет – дело неблагодарное. Ретта – хитрая лиса, подслушает – и перепутает клубки. Вот ведь загадывал он найти в столице дело себе по душе и по умениям, а найти вышло только неприятности на уже седую почти голову.
Саадар обернулся к Тильде… нет, к госпоже Элберт, ободряюще улыбнулся. И увидел слабую ответную улыбку на посеревшем от пыли лице.
Близился полдень, и солнце сегодня жгло, как летом. И маленькому его отряду из женщины и мальчишки нужен был отдых и еда. А еще Саадар надеялся, что им удастся постирать одежду и помыться.
Безлюдная, красноватая от пыли дорога медленно заползла на холм, и с холма все они увидели озеро с высокими берегами, что тянулось длинной полосой по правую руку.
– Сдается мне, надо делать привал. – Саадар поудобнее перехватил котелок. – Свернем к озеру, отдохнем. Помоемся заодно.
– Ты не думай, что мне это все трудно… – проговорила госпожа Элберт, но выдохнула все же с явным облегчением.
Озеро было безлюдным. Саадар огляделся – вокруг все хорошо просматривалось, а у нескольких плакучих ив, растущих на берегу, можно спрятаться от чужих глаз и одновременно следить за всем, что происходит вокруг. Улыбнулся: надо же, не избыть военных привычек!
Они сложили на берегу свои нехитрые пожитки – походный котелок, мешок с оставшимся хлебом. Кое-что Саадар всегда носил с собой на непредвиденный случай, кое-что дали Токи и Берт.
Саадар порылся в мешке и выудил оттуда небольшой кусок мыла, который отдал госпоже Элберт со словами:
– Пойду хворост для костра соберу. А ты иди вот, искупайся. Смотреть не буду. Это служанка твоя мне дала прямехонько перед пожаром, а я так и не сходил в купальни, – весело произнес он. – Держи.
Тильда с удивлением поблагодарила его, и Саадар спешно ушел, прихватив Арона с собой. Он видел только, как женщина присела у кромки воды и долго смотрела на свое отражение.
Они с Ароном отправились вдоль берега озера. Вода пахла тиной и рыбой. Шли молча, а Саадар думал, что можно наловить рыбы и изжарить ее на углях. И от души понадеялся, что никто за эту рыбу его не оштрафует – а бывало и такое, когда он добирался в столицу через всю страну.
Арон шел угрюмый и очень тихий, что было совсем на него не похоже. Тогда Саадар спросил:
– Ты плавать-то умеешь?
Арон скосил на Саадара зеленый – какой-то пиратский и хитрый – глаз.
– Умею.
– А я вот так и не научился. – Саадар улыбнулся. – Там, где я жил, нет рек.
Арон пожал плечами, и они молча пошли дальше. А глухое что-то все же ворошилось в душе. Поэтому слишком далеко от места, где оставили вещи, они отходить не стали, и Саадар все внимательно прислушивался и приглядывался – как бы не столкнуться с кем-нибудь.
– Думаю, тут и останемся.
Арон как-то безрадостно кивнул.
Пока Саадар мастерил садок из веток ивы, пока прилаживал садок в камышах, Арон сидел, все такой же молчаливый и угрюмый, на берегу.
– Э, давай-ка, помогай. Хотел вольной жизни – учись.
Мальчишка вздохнул невесело и поплелся помогать, но все у него из рук валилось, и он только мешал.
– Лучше помереть, – сказал вдруг Арон, шлепнув ладонью по мокрому песку. – Никому хуже не станет.
– А ложись и помирай. – Саадар оставил садок и вылез на берег. Босые ноги облепила черная грязь. – И я помру. Мне вот тоже есть от чего помереть.
Не глядя на мальчишку, он лег на траву и закрыл глаза. Закрыл – и почувствовал, как горячее солнце красным просвечивает сквозь веки и как обжигает загрубевшую кожу на лице.
И все сорок лет жизни разом прошли – темные, трудные и несчастливые. Стало тоскливо и муторно.
Сколько раз он смотрел вот так в небо – раненый, едва живой? Закрывал глаза, и солнце все равно выжигало веки, дождь заливал лицо, медленно падал снег…
А потом – победные тубы, их рев сводил с ума.
Вот растет трава, колется, пробивается сквозь землю, а он и не чувствует давно ее своими грубыми ручищами. Вся жизнь – с оружием. И ничего-то он не умеет больше, и, как ни старайся вспомнить – мало чего хорошего было. Семьи – и той давно нет.
Так он лежал – долго, пока не услышал, как бьется рыба в садке.
– Рано нам помирать. – Саадар поднялся, зажав меж зубами травинку, и оглянулся на Арона, молчаливо усевшегося на огромный толстый корень ивы. – Помрешь вот – и не сделают тебя Верховным магом в Алмарре, а? Да и потом, пожалеть надо тех, кто по нам плакать будет.
В садке плескался и бил хвостом большой карп.
– Знаешь… У меня деньги есть, – сказал вдруг Арон. – Я убежать хотел, – признался он. – Тогда, когда на маму напали.
– Да понял я, чего уж. – Саадар поднялся и протянул Арону ладонь. – Давай, вставай, пойдем рыбу глянем.
– Не расскажешь?.. – Арон покосился в сторону зарослей ив.
– Сам расскажешь, коли время придет. Это не мои дела.
Узкая улыбка вдруг озарила лицо мальчишки.
– А деньги маме отдай, ладно?..
Он отпорол подкладку и вытряхнул в ладонь Саадара несколько медяков и одну серебряную монетку.
Когда Саадар и Арон вернулись в свой маленький лагерь с потяжелевшим садком, Тильда уже выкупалась и стояла в одной тонкой сорочке по колено в воде. Она стирала, а солнце просвечивало через ткань. Черные волосы змеились по спине. Саадар невольно засмотрелся на то, как неумело, но настойчиво она пытается отстирать грязь с подола юбки. Или он любовался ее загорелыми руками, сильными и красивыми, несмотря на царапины и ссадины, ее ладной фигурой?..
– Холодная вода? Я слышал, в Сарре люди даже зимой, прямо на снегу, ледяной водой обливаются!.. Вот уж этого мне точно не понять! – Саадар засмеялся. – Давай-ка, подсоблю. – Он подошел к ней. – Поспи чуток, пока я постирушку устрою и сварю похлебку… Устала же.
Она резко выпрямилась и уставилась на него с таким лицом, что Саадар отпрянул.
– Испугал? Прости, – начал он. – Я не…
Тильда Элберт неподвижно стояла к нему вполоборота, как будто под заклятие попала. Сорочка сползла с плеча, открывая спину. И Саадар увидел, что по смуглой коже ползут белесые червячки шрамов, сползаются в какие-то буквы.
Но Саадару не нужно было знать сложную адрийскую грамоту, чтобы понять. Это слово, что белело на спине госпожи Элберт, малевали на стенах и заборах, в купальнях и уборных. Срамное, гадкое…
* * *
– Шлюха!
Окрик настиг ее ударом плети, и Тильда на миг застыла в потоке света, пролившегося из окна. Но тут же спохватилась и побежала, а в окнах мелькало грозовое небо цвета чернил и старого золота.
В конце коридора гремели нетвердые и тяжелые шаги Гарольда, билась его лающая ругань вперемежку с глумливым смехом. Тильда без раздумий кинулась к лестнице.
– Куда? Сюда иди, тварь!
Тильда дернулась, отступила назад. Мутный страх поднялся, сдавил горло. Она бросилась прочь, вниз по ступеням, но муж успел схватить ее за юбку. Тильда рванулась, выскользнула, оставив в руках обрывок тесьмы, и помчалась к главному входу.
У крыльца под навесом прятался от дождя садовник. Он смотрел молча, не мигая, но слов почему-то не было, а слова так нужны, просьба о помощи, крик – что угодно!
Позади хлопнула дверь.
Тильда сорвалась с места – в сад, к темным деревьям, густым зарослям акации и слив, но Гарольд ее догонял. Она продиралась через колючие кусты в надежде, что муж отстанет, не полезет за ней. Но он упрямо шел следом, и Тильда, обернувшись, увидела его безумные, налитые кровью глаза и перекошенный рот. Он кричал: «Остановись!», осыпал ее ругательствами и проклятиями. Он поносил ее мать и отца, весь ее род – презренных найрэ, дерьмовых мешков с деньгами.
Настиг, дернул за волосы – до боли, Тильда вскрикнула, хватаясь за мокрые ветки акации, и не удержалась на ногах.
Гарольд толкнул ее на сырую землю, придавил своим весом, так что не вырваться, не пошевельнуться, заломил назад руки, и продолжал бормотать, поминая каждый день, что она жила в его доме, каждый медяк, потраченный на ее ублюдка.
– Пусти! – Тильда извернулась, стараясь освободиться. Откуда взялась сила? Она кусалась и царапалась, но мокрые юбки только мешали, а Гарольд был больше и сильнее. Он рычал и ругался, пока не ткнул ее лицом в мокрую землю, тут же набившуюся в рот.
– Я беременна! – взмолилась она.
Снова жесткая рука сдавила затылок и пригнула голову вниз.
– Меня не волнуют твои выродки.
Он знал, что делал. Один точный, отработанный удар – и боль взметнулась по хребту, разрослась – и опала, хлынула вниз горячей красной струйкой. Тупо ударилась в живот, и Тильда согнулась, мыча, не в силах сдерживать крик.
– Орать не смей, – прохрипел он, вынимая нож и раздирая шнуровку платья.
Костлявые руки сжали бедра, казалось, Гарольд хочет сорвать с нее кожу. Он впился, вошел в нее, словно хищник, пальцы скользили по спине, размазывали кровь.
Вкус земли, горький и соленый. И слез почти нет, и голоса, и сил. Она лежит, скорчившись, сжимая грязные лохмотья, кусает их, чтобы не закричать.
5
Чтобы не закричать, Тильда закусила кулак – и выпустила из ослабевших рук одежду, которую стирала. Медленным движением поправила сорочку.
Сердце билось где-то в животе, или в боку, или в пятках, а может – в горле, кровь прилила к щекам.
А напротив стоял Саадар в одних исподних штанах, все его тело – сеть шрамов, говорящая о войне, боли, жестокости – и о силе, выносливости, жажде жизни. Тильда вспомнила, как легко он поднял тяжелую балку, и в глазах потемнело.
– Не тронь. Уйди! – Наклонилась, подняла с песка какую-то палку.
– Я не…
– Уйди. Немедленно. Прочь! – выкрикнула она, видя непонимающее, глупое выражение на его лице. – Что, неужели и ты? Захотел воспользоваться?.. Силой взять?! Ты этого все время хотел, да?
Саадар вздрогнул, как от удара, постоял немного напротив, потом склонил голову и положил что-то на песок. Быстро развернулся и пошлепал прочь по мелкой воде, не говоря ничего.
Способность мыслить ясно и разумно вернулась к Тильде не сразу. Постепенно, очень медленно густая и вязкая волна внезапного страха опадала, отпуская, оставляя за собой черные потеки беспокойства, смешанного с ужасающим, леденящим стыдом.
Будь ты проклят, шептала она. Пусть никогда, никогда тебе не найти покоя, Гарольд Элберт, пусть в Царстве-без-звезд тебе никогда не найти ни успокоения, ни прощения. Разом, тяжело навалились годы, проведенные в Даррее – замужество, жизнь вдовы, заботы и тяготы, вечный путь между отчаянием и зыбкой надеждой.
Отвратительные, ужасные рубцы под пальцами, грубые на ощупь. Она и в общественные купальни не ходила никогда, как делала бы любая женщина ее положения, и слугам не позволяла помогать ей во время купания, и одежду выбирала такую, чтобы можно было обойтись без чужих рук, и только маленькая верная Мэй знала…
Со злой и горькой усмешкой она подобрала выроненную юбку и стала стирать, хотя руки окоченели в холодной воде. Но ей нужно было успокоиться. Вдох, еще один, еще… Она терла ткань о выщербленный камень, и мутная вода растекалась вокруг нее темным пятном.
В озере весело плескался Арон. От его радостных криков птицы срывались с ветвей и взмывали в небо, кружа там, как будто собирался дождь.
Тильда заставила Арона вылезти, потому что вода была слишком холодной, а место – незнакомым. Потом привычно перебрала ему волосы, смазала синяки целебной мазью Вереск.
Саадар тем временем в молчании занимался готовкой на костре и делал это ловко и умело.
На песке остался его старый мундир. Зачем Саадар принес его?
Тильда подняла этот мундир неопределенного пыльно-сероватого цвета, который когда-то был, наверное, синим или темно-серым, хотела отдать – и тут заметила, что шов сбоку разошелся. Ничего не говоря, она отыскала в поясной сумке иглы и крепкие нитки, которыми поделилась с ней Токи, и ушла под тень деревьев. Знакомое дело постепенно принесло облегчение, и игла мелькала в пальцах так же привычно, как недавно – карандаш.
Саадар что-то весело рассказывал Арону, и сын громко хохотал и выкрикивал боевые кличи, танцуя вокруг костра.
Пересилить себя. Подойти. Извиниться за грубость. Как сложно, невыносимо трудно! Слабеют ноги и обрывается дыхание.
– Знаешь, Арону нравится путешествовать, – сказал Саадар, когда она подошла.
Лицо Арона все еще изукрашено царапинами и синяками, и он не стыдится этого – наоборот, с гордостью показывает, что он – боец.
– Держи. – Тильда прикусила конец нити и расправила мундир, разглядывая, что получилось. – Немного криво вышло.
– Вышло лучше некуда, – улыбнулся Саадар. – У меня ручищи – во! – мельчить не умею, а у тебя все как надо…
– Извини.
– И ты.
– Я не…
– …хотела. Я понял.
Он улыбнулся:
– Одежку-то накинь. Не жарко.
Недосказанные слова лежали между ними.
– Сбегай-ка за хворостом. – Саадар сразу сообразил, подмигнул Арону. Тот побежал прочь, довольный, что его отпустили.
Тильда подбросила в костер несколько длинных щепок, и их тут же охватило пламя, облизнулось, выстрелило вверх искрами. Она в задумчивости перебирала круглые пуговицы мундира, выдавая беспокойство, которое охватило ее – до кончиков пальцев.
– Знаешь, мой муж не был тем человеком, с которым я мечтала провести жизнь. Я вообще не собиралась выходить замуж. Но этот брак помог бы моей семье, и я решила, что он необходим. – Она невесело усмехнулась. – А Гарольд… Поначалу он казался даже милым. Такой предупредительный. Он был старше меня в два раза. Правильный на людях, безупречный. Все считали, что мне очень повезло – он из очень древней семьи, а мои предки – обычные найрэ. Только вот…
Она закусила губу. Непросто было говорить об этом даже сейчас, спустя годы. Но, увы, память нельзя запереть на ключ, нельзя запихнуть горькие воспоминания в самый дальний и темный уголок разума. Тильда думала о почти незнакомом человеке, которого когда-то назвала мужем, и его лицо выплыло из памяти – перекошенное от ненависти, красное, отвратительное в своей правильности. Лицо, которое она могла бы нарисовать даже с закрытыми глазами. Лицо, которое повторялось в чертах Арона.
– …Только вот… Я не ожидала любви, конечно, – тихо произнесла она. – Но Гарольд… – Голос ее дрогнул. Об этом не то что говорить – думать и то мерзко! Но, в конце концов, наступает момент, когда молчать уже невмоготу. А человек, который готов выслушать, которому можно просто рассказать то, что давно уже поросло быльем да бурьяном, не так уж и часто встречается на пути. – Он приходил пьяным и злым. Приводил в дом других женщин, и они жили у нас два, три дня… Маллар свидетель, я так старалась, чтобы все пошло на лад… – ее голос стал далеким и тихим, будто тропки воспоминаний уводили ее в темные, непроглядные места.
Саадар по-прежнему слушал внимательно и молчаливо, и Тильда была благодарна ему за это.
– У меня была дочь. Она умерла от тифа в три года… Гарольд ненавидел ее. Думал, что я ему изменяю, а мне бы и в голову такое не пришло, – она говорила отстраненно, и сама поражалась тому, как спокойно у нее это выходит, словно никогда в ее жизни не было маленькой ясноглазой Миры. Только вот слезы снова подступали к глазам, щекотали щеки, нос, подбородок. Она вся сжалась, словно ласковый ветерок дунул вдруг морозом.
– Как же… Отец не знал разве?
– Нет. И не узнал никогда. Ни он, ни мать. А я так хотела остаться в Даррее! Я боялась рассказать им. Отец вложился в торговлю чаем, и корабли разбил шторм. Мой старший брат погиб. Отец с тех пор не вставал с постели, понимаешь? Им было не до моих горестей.
Саадар серьезно кивнул.
– Ты жива, – сказал он. – А муженек твой помер. И тебя ему с ума не свести, не убить, не уничтожить. Только если ты сама позволишь.
Что-то укололо под ребра. Она смотрела, как толпой проплывают по небу облачные корабли из каких-то далеких, неведомых стран, легкие, почти невесомые, быстрые. Трава как будто звенела от сильного восточного ветра, маковки маргариток щекотали колени. Было ли важным сейчас сгоревшее благополучие?..
– Где твои крылья, прекрасная птица, где же твое гнездо?.. – неожиданно начал Саадар сильным, рокочущим голосом. – Где небо, которое примет тебя, где ветер, который вернет мне тебя, моя прекрасная птица без крыльев…
О ком он пел?..
Арон на берегу озера бросал в воду плоские камешки. В небе рвались облака. И ветер, и голос, и запахи земли и травы возвращали ее к жизни. Есть небо и солнце, и трава, и земля, приходит время дождей, а ветер колышет в поле хлеба. Люди строят, и разрушают, и снова строят. И все идет по кругу, но в самом этом круге и есть жизнь.
