![](/files/books/160/oblozhka-knigi-infekciya-379534.jpg)
Текст книги "Инфекция"
Автор книги: Ирина Критская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)
Глава 6. Госпиталь
Я открыла глаза с трудом. Мне бы их вообще не открывать, такой боли и рези в веках я не испытывала никогда. Что-то горячее потекло по щекам, и, через красную пелену я увидела серый, низкий потолок – гладкий, блестящий. «Это пластик или стекло?», – метнулась в моей чумной голове ненужная мысль и потухла, подобно огоньку свечки на ветру. Красная пелена снова закрыла обзор, я поморгала и попыталась приподнять руку. Странно, но рука поднялась. Медленно, почти по миллиметру я притянула кисть к лицу и дотронулась до щеки. Теплая вязкая жидкость оказалась кровью, во всяком случае на пальцах моих краснело что-то похожее на свекольный кисель.
"Ни хрена ж себе. Это что? Из глаз кровь что ли течет? Или откуда?" – мысли метались, как испуганные зайцы, пережимало горло каким-то странным спазмом, да так, что трудно было вздохнуть. Попытавшись перевернуться, я застонала в голос, потому что дикая боль пронзила меня насквозь – от позвоночника вниз и вверх до челюсти и пяток.
– Женщина. Вертеться не надо. Тем более, что вы фиксированы. Руки и ноги свободны, можете менять положение. Хотя, в принципе, ноги вам и не надо было освобождать, воспользоваться ими вы сможете не скоро.
Я скосила глаза на голос, попыталась повернуть голову. Знаете, как поворачивается заржавевшая ручка на дверях. Такая, которую надо потянуть за рычаг по часовой стрелке, раньше такие были. Вот так и повернулась моя голова, просто явно со ржавым скрипом. Прямо передо мной стоял человек в синем костюме из незнакомого блестящего материала. Похожего на полиэтилен, только толстый. Он весь хрустел при каждом движении, переливался и сиял. На голове у него было что-то похожее на противогаз, только с коротким хоботком, как у тапира. Руки -ласты в темно-синих перчатках из толстой резины слегка шевелились (он тыкал ими в экран планшета, не знаю, как ему это удавалось).
–Ваш номер ЛР33254. Первая часть – буквы имени и фамилии, вторая – порядковый номер прибытия в наш госпиталь. Запомните его, впрочем, он у вас будет служить маркировкой. Всего. Посуды, белья, одежды, личных вещей. Стереть его пробовать не стоит. Потому что он введен в ваш чип – чип находится в области шеи.
Я попыталась нащупать этот пресловутый чип, тыкая неловкими пальцами в шею, но Тапир (классное имя, теперь буду называть его так) подошел, отвел мою руку и больно ткнул меня куда-то в область уха, чуть ниже.
– Здесь! Искать не надо, он не ощущается. Ввели его инъекционно, он имеет микроскопические размеры. Это ваш пропуск везде – и в столовую, и в лечебные кабинеты – везде. Он вам очень понадобится, когда вы сможете ходить. Если, конечно, сможете. А сейчас – спать! Это ваш единственный выход, иначе сойдете с ума. Тело ваше будет меняться очень быстро – такая инфекция. Лучше этого не видеть.
Он что-то сделал с моими ногами, от его там, внизу заломило. Но места, где появилась боль, я бы не смогла определить – голень, бедро, ступня? Не знаю. И черт с ним.
Шли часы, но уснуть я не могла. Лежала тупой колодой и пыталась шевелить ногами. Безуспешно. Зато вот руки… На месте шрамов от волдырей, там, где отпадала корка блестела новая кожа, но она была черного цвета. Теперь у меня были полосатые руки. Бледно-желтая кожа с черными полосками. Интересно, что дальше? И где это я?
Легкий, как будто шевелящийся свет забрезжил под потолком и вызвал в моих измученных глазах всплеск рези. Я закрыла их руками, чувствуя, как межу пальцами снова начала сочится кровь. И, поэтому не заметила, что кто-то вошел. Поняла это только тогда, когда они (а их было двое), закинули меня, как мешок на каталку и повезли.
В красном тумане я видела, как мелькают одинаковые двери в длинном сером коридоре. Наконец, коридор кончился, ярко вспыхнул свет, заставив меня зажмурится и тело обдало ледяным холодом. Судя по высокому, светлому, прозрачному потолку меня ввезли в огромный зал…Операционная? Или уже морг? Что это? Огромная тень закрыла слепящие лампы, снова укол и снова провал. И только на краю сознания поняла, что с меня сдернули покрывало и я, совершенно голая, начала подниматься куда-то, чуть ли не к потолку.
Глава 7. Контейнер
Острые пики огня вспыхивали в моем сознании с определенной, явно заданной кем-то периодичностью, но они не причиняли мне никаких страданий. Просто мозг фиксировал – раз, пик, два, пик, три, пик. Потом спад, плато и опять – раз, пик, два, пик… Параллельно с этими вспышками по телу пробегала судорога, но она тоже болезненной не была, наоборот – что-то сродни сексуальному наслаждению накатывало и отпускало.
Сквозь полуприкрытые веки я видела прозрачный потолок, через который просвечивало небо (точно, небо, нежная голубизна и несущиеся тени облаков различались явно), видела силуэты каких-то людей. Можно было бы подумать, что это ангелы, но специфичные маски-тапиры сходство убивали. Потом я увидела диск, он медленно двигался надо мной, то снижаясь, то опускаясь, наконец, он остановился ровно над моим лицом, странно запульсировал, сжимаясь, и уменьшился в размерах, превращаясь в подобие лупы, той, с помощью которой мой муж читал мелкий текст. Только у этой лупы было странная, резко вдавленная середина, как будто ее торкнули чем-то ровным, очень раскаленным и аккуратно расплавили материал. Больше я ничего не видела, глаза не раскрывались шире, чем им было позволено, слезились и болели. Впрочем, полностью закрыть я их тоже не могла, так и лежала, как замороженная рыба.
Наконец, лупа остановила свою пульсацию и навела прицел. По-другому это назвать трудно. во всяком случае я это почувствовала именно так. Сквозь туман в слезящихся глазах, я увидела, что на уровне предплечья, где-то в районе сгиба локтя из разреза в коже выходит трубка – толстая, похоже силиконовая, тянется через грудь и прячется снова, в области плеча, с другой стороны. Наполненная чем-то черным, она подрагивала, как будто живая, и, прикасаясь к коже, обжигала. Один из тапиров подтолкнул под трубку пластину, защищая мою грудь, поправил лупу-прицел, и исчез из поля зрения.
Стеклянный потолок надо мной вдруг треснул, разделившись на две ровные половины, и солнечные лучи, невесть откуда взявшиеся, сконцентрировавшись в овальной стекляшке ринулись вниз, точно попав на черную трубку, в которой пульсировала моя кровь. Жуткая судорога скрутила меня в узел и мир снова померк.
…
-Ну…ты сильна. Другие месяц в отключке, ты, глянь. три дня и очухалась. Молодец. На, пей.
Если бы кто сказал мне раньше, что глаза открывать может так не хотеться, я бы не поверила. А правда – ну ее эту жизнь. Там, в безвременье и темноте чудесно, спокойно, легко, прекрасно. Но обладательница резкого неприятного голоса не оставляла меня в покое, тыркала чем-то холодным в губы, и я разлепила глаза. Все вокруг было нежно-розовым – стены, потолок, легкие занавески на огромном окне, столик и даже тоненькая вазочка с одинокой розой, у которой почему-то оторвали листья. Только одинокий и тоже розовый цветок торчал из узенького горлышка и отбрасывал розовую тень на розовую чашку с таким же блюдцем.
Надо мной нависла пышногрудая дама в розовом комбинезоне и маске, закрывающей все лицо, только очки мерцали таким же отвратительным цветом. она толкала мне в рот узкий носик поильника и что-то пыхтела еле слышно. Потом поставила его на стол и резко прокричала, как галка.
– Сможешь встать – встань. Ты прошла курс успешно, вирус в твоей крови уничтожен. Наша методика сработала, и тебе повезло. Ты такая – одна из нескольких сотен. Благодари Бога.
Я пошевелила руками и ногами. Они поддавались! Чувство совершенно бешеной, ненормальной радости накатило на меня, как волны на берег в шторм, и я аж захлебнулась. Но розовая туша предупреждающе подняла руку.
– Не кипятись, особо не спеши. Лежи побольше, кормить тебя пока будут сестры, отправления в катетер и приемник. Так еще дней десять. Потом все нормализуется. И главное. Там. у тебя на боку – контейнер. Это сборник. В него фильтруется определенные фракции твоей крови. Они необходимы для того, чтобы победить в мире эту дрянь. Ты избранная, вас таких всего несколько десятков.
Она помолчала, стоя у розовой двери.
– Из многих тысяч. Теперь, из миллионов. вернее. Остальные покойники. И да, единственный цвет, который ты сможешь воспринимать еще много месяцев – розовый. Другие выжгут тебе глаза. Так что сиди тихо. Не рвись. Розовый цвет – это твой поводок.
Когда она ушла, плотно закрыв двери, я снова зажмурила глаза, почти не чувствуя. каки горячий водопад из-под век струится по щекам, смачивая мерзкую, розовую подушку.
Глава 8. Элита
Все эти десять дней я чувствовала себя овощем. Даже не овощем – предметом общего пользования. Кто-то приходил, уходил, врачи, сестры, еще какие-то люди, смотрели, щупали, меняли приемники и памперсы, мыли, протирали, сливали содержимое контейнера. У меня было ровное и равнодушно-тупое состояние, обуяла сонливость, и я все время спала. Лишь изредка, просыпаясь, с удивлением рассматривала розовые стены и в моем мозгу брезжило что-то смурное и тоскливое – я вспоминала. Самым неприятным моим воспоминанием был муж. Алексей в моем полубреду представлялся мне огромным, старым медведем. Он, весь клочкастый, весь в проплешинах, сидел на задних лапах, выставив вперед передние, почти голые с толстыми, крючковатыми желтыми когтями и крутил круглой башкой.
«Что», – сипел он и придвигал ко мне поближе вонючую пасть с черными, редкими клыками – "Берлогу мою хочешь отнять? Заразить меня хочешь, прокаженная? Хрен ты угадала. Ты сидела на моем стуле и сломала его? Давай сюда свое сердце"
Леша придвигал свое рыло прямо к моей груди, раскрывал пасть и пытался разгрызть кожу. Я дергалась, всхлипывала и приходила в себя. Смотрела в розовый потолок и снова проваливалась в тяжелую, вонючую тину сна.
В этот день мой сон был немного легче. Так бывает, когда после морозной, беспросветной зимы и гнилой, мокрой весны, вдруг, в первый солнечный день ты понимаешь, что жизнь продолжается и сдергиваешь плотные, пыльные занавеси. Потом моешь окно до прозрачных. скрипящих стекольных бликов и вешаешь другие – легкие, кисейные, прозрачные.
Я открыла глаза и поняла – мне хочется встать. Причем, не просто хочется, я встать могу. Через плотные розовые жалюзи слегка просвечивало солнце, вот только непонятно было – то ли рассвет, то ли закат… Я села на кровати, потом, держась за предусмотрительно привернутую ручку на стене, неуверенно встала. В это же мгновение распахнулась дверь и в проеме возникла мощная грудастая фигура медсестры.
– Тааак! Ну вот мы и встали. Наконец-то. Заждались.
Она подкатилась ко мне, мягкими, белыми батонами толстых рук бережно охватила мою талию (я прямо почувствовала, какой тонкой, как высушенная хворостина она стала) и почти понесла к столику. Сбросив мое тело на мягкое кресло, чуть постояла, отдышавшись, и присела рядом на высокую табуретку.
– Будем завтракать. Самостоятельно. Учиться.
Она сдернула нежно-розовую, почему-то вышитую крестиком салфетку. Под ней на фарфоровой тарелочке лежала странная еда. Розовым было все – гренки, масло, икра, джем, жидкость, похожая на жирное молоко или сливки, чай, испускающий аппетитный парок, и тот был этого странного цвета. На мой вопросительный взгляд медсестра хмыкнула и смущенно пробурчала
–Краситель. Этот дурацкий цвет твой замок, я ж говорила. Они его поставили, чтобы ты не сбежала. Завтра уберут, правда придется пройти гемодиализ. Тебе это больше не нужно. Ты теперь избранная. Высшая каста. Не всем так везет…
Я ничего не поняла, но голод вдруг так скрутил мои внутренности, что я, плюнув на экивоки, впилась зубами в гренку, которую медсестра предусмотрительно намазала идиотски розовой икрой. И потом, чувствуя, как меня внутри отпускает. ослабив тиски, привычный стальной зажим, не спеша пила чай с джемом, кисленьким и довольно приятным.
К вечеру меня перевели в другую палату. Это даже трудно было назвать палатой – в огромном больничном дворе. в глубине был небольшой сосновый лес. В этом лесу. на отдалении друг от друга, прятались в зарослях душистых трав крошечные особнячки. Они напоминали сказочные избушки, и все были обитаемы. В одну из таких избушек и поселили меня, правда после пройденной процедуры гемодиализа, я опять лишилась сил, но, сидя в кресле-качалке у огромного, открытого настежь окна, я была счастлива. Ароматы раннего лета будоражили, цвета радовали излеченный от розовомании взгляд, мысли были спокойными и светлыми.
Почувствовав, наконец, что силы возвращаются, я перетащила качалку на открытую веранду, уселась, налила себе сока (разнообразие бутылок в холодильнике даже не укладывалось в голове) и, глядя на темнеющее небо над верхушками сосен, пыталась уложить в своем сознании ту информацию, которую набурчал мне тоскливый доктор перед процедурой.
– Вас осталось всего ничего. Теперь к вашим ногам падет этот больной мир. Теперь вы сами будете решать. кого тащить с того света. Контейнер на вашем теле будет производить для вас миллионы…нет… миллиарды в любой валюте мира. Отныне – вы королева. Истинная. Но…я вам не завидую....
В принципе, я, конечно, понимала, что он имеет ввиду. Но, как с этим мне жить дальше представления не имела. Поэтому, промучившись с час, плюнула и, решив пустить всю эту лабуду на самотёк, закрыла глаза и задремала.
Глава 9. Прощание
– Послушайте, Лидия. Мне не хочется называть вас по номеру, хотя этот номер останется в вашем сознании навсегда, пока вы живы. Он не просто вживлен в ваш чип, он введен в вашу кровь. Исчезнет он только вместе с вами, мало того, он станет визитной карточкой каждого вашего донора – ну, скажем, с небольшой модификацией. Но для меня, вы все же Лидия, дама с потрясающей внешностью. Вам, кстати, никто не говорил, насколько вы стали красивы?
Директор клиники – крошечный человечек, с огромными ступнями, круглой массивной, лысой головой и кряжистыми, как ветки старого дуба лапами, висящими по бокам худого тельца, тяжело и неловко сидел прямо передо мной на высоком барном стуле и болтал ногами. Я его видела всего пару раз – в саду, когда он в сопровождении охраны брел к своему шикарному лимузину и в зале, когда нас собирали на предвыписную информацию. Тогда для нас, выживших, устроили шикарный банкет, и он пришел. Посидел минут десять, глотнул виски прямо из бутыли, бросил в широкий лягушачий рот устрицу, помахал всем своей лаптей и ушел. А теперь вот…вызвал.
Я молча стояла перед ним, вытянувшись, и думала: "А ведь и правда… В зеркале-то отражается теперь просто красота – я, помолодев лет на десять, заполучив откуда-то нежную, белую кожу, пышную шевелюру и стройную фигуру, стала прямо хоть куда. Вот что вирус -то делает. Хоть заражайся каждую пятилетку на всякий случай». Но вслух сказала
– Спасибо. Мне приятно, что вы помните мое имя.
Гном хмыкнул, поёжился, явно унимая чесотку где-то между лопатками, покряхтел, сполз со стула и подошел ко мне вплотную. Внимательно посмотрел мне в область паха, потом сунул мокрую ладонь под широкую блузку, туда, где у меня был прикреплен контейнер.
–Это! Твоя! Нынешняя жизнь! Она вся – там. Не здесь!
Он вытащил руку, второй задрал мне юбку и больно ткнул кулаком точно в пах. Заржал, дернул юбку вниз и снова вскарабкался на свой стул.
–Не здесь, как ты, наверняка скоро подумаешь, получив деньги. А в нем. Ты теперь дрессированная обезьяна. Но очень богатая. Прямо – Крез. Бабло польется рекой. А доиться ты будешь, корова, когда скажут.
Я молчала. Такого унижения я не помнила. Даже, когда муж выпер меня из дома, даже, когда меня тут членили, как хотели и я беспомощной мухой пласталась по кроватям – было не так… У меня аж зазвенело все в горле, заболело до тошноты, кровь мне бросилась в лицо, и я с трудом сдержалась, чтобы не швырнуть в эту харю тяжелую пепельницу, стоящую на тумбе.
Он понял, снова слез, и, подпрыгнув, схватил меня за волосы, с дикой силой пригнул, стукнув лбом о свое колено и, заставив стать на карачки, уселся верхом.
– Вот так! Вот так! А иначе – сдохнешь! Мне стоит только нажать одну клавишу и твое тулово расплавится, как воск в печке. Стечешь в ботинки, тварь. А ну! Пошла! Вези, корова.
Он с силой вонзил мне в бок что-то острое и я пошла. Медленно, глотая слёзы я поползла на четвереньках, с трудом стараясь не распластаться под свинцовым весом этой скотины.
–Ладно! Хватит! Думаю, мы друг друга поняли. Завтра ты уезжаешь отсюда в свой дом. Дом твой недалеко от Сочи, в горах. Бабло на счету.
Он слез с меня и даже помог встать, протянув шершавую ладонь, похожую на срез дерева. Я по-прежнему глотала слезы, давясь от обиды и безысходности.
–Не нюнь. Там, за оградой клиники такое дерьмо, какого ты даже не представляешь. Мор, смерть и вонь. Страх и отчаянье. А ты – в шоколаде. Пока хорошая девочка.
Я, наконец, успокоилась и стояла дура-дурой, не зная куда девать руки. Потом поклонилась зачем-то и поплелась к дверям.
–И да! Лида. С тобой поедет Армен. Это твой охранник, сожитель, душеприказчик, короче – твое все. Познакомишься завтра. Иди.
Я выползла в коридор и тихонько прикрыла тяжелую дверь.
Глава 10. Отъезд
Вещей было столько, что сумками забили весь салон крошечного микроавтобуса. У меня было такое чувство, что я смотрю кино, и в главной роли странная дама без возраста, с хорошо уложенной пышной причёской, в темном длинном изысканном плаще и легких туфельках. Я эту даму внимательно рассмотрела в зеркале перед выходом из своего больничного особнячка и поняла – она, это не я. Уж больно холеная, ухоженная, но бледная, тоскливая, незнакомая. Чужим было всё – одежда, гаджеты, косметика, аксессуары – всё. И то, что будет дальше тоже было чужим – невнятным, непонятным, страшным…
Я старалась не думать, но не думать не получалось, тем более что все то, что мне сказали на последнем инструктаже, не укладывалось в голове. Корова! Дойная! Именно это осознание себя не давало мне покоя.
–В любое время суток к тебе могут прийти. Ты проверишь свой счет на предмет поступления суммы (та сумма, которую мне озвучили за дозу отделяемого, хранящегося в моем контейнере, наверное, позволила бы купить небольшой самолет) и, если она поступила, передашь шифр открытия. Шифр будет возникать сам в твоей голове, он будет каждый раз разный. Опорожнив контейнер, клиент получит желаемое, а ты переведешь на наш счет девяносто процентов. Десять – твои. Имея эти десять, ты станешь постепенно богатейшей женщиной страны. Если, конечно, не будешь дурить.
Это все однотонно долбил информатор – квадратный дядька, под два метра ростом с серой кожей топором вырубленной морды, вонючим дыханием из морщинистого рта, змеиными глазками из-под чешуйчатых век и взглядом – быстрым и острым, как укус. Поговаривали, что он по совместительству патологоанатом и могильщик, но это были так, лишь слухи.
–А будешь дурой… Короче, быть дурой не советую.
Погрузка моего скарба закончилась, а этого самого Армена все не было. Солнце уже садилось за высокие больничные ели, моё изнеможение от ожидания стало непереносимым, я дергалась, у меня даже всё чесалось жгло, как будто я упала в крапивные заросли, шофёр дремал, уронив голову на руль, а ничего не происходило.
Наконец, дверь главного здания приоткрылась, оттуда выкатилась дежурная врач – круглая, как шар, вечно по-дурацки веселая, и лоснящаяся, как блин. Она замахала короткими ручками и заверещала
–Езжайте. Езжайте. Армен задержится на пару дней, позвонил хозяин. Езжайте…
Шофёр встрепенулся, я вскочила в автобус, как будто меня дернули за веревочку, за нами закрылись госпитальные ворота, и мир снова открылся мне…
Правда, мир был странным… Пустые трассы, закрытые магазины с пыльными стёклами, одинокие фигурки сгорбленных людей в странных масках с черными хоботками и разноцветных перчатках, натянутых на резиновые нарукавники от кистей до плеча. Лишь кое-где среди темного мира горели огоньки – редкие заправки, далекие кварталы с темными домами, полупустые автобусы. Сухой, жаркий ветер клонил высокие кусты полыни вдоль дороги и часто попадались низкие, крытые машины, затянутые пятнистым брезентом.
–Вишь, труповозки. Как муравьи снуют, неделю назад в два раза меньше было. Мрут всё. Как мухи.
Шофёр бурчал на низких тонах, и гнал, как будто за ним гналась нечистая сила. Совсем стемнело и вдали показалась черная гряда гор.