Текст книги "Бестолковая любовь"
Автор книги: Ирина Лобановская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Но эта клиентка… Где-то Юля ее видела. Когда-то очень давно, в те времена, которые старалась забыть, но никак не забывала. Да, это была та самая женщина, из того научного института… Саша ее звали. Или Шурочка. Она еще сделала какое-то открытие… Что-то химическое… Какие-то реакции… И защитила диссертацию. Помнится, один из ученых мужей, сгорбленный, в допотопных, перевязанных веревочкой очечках, поцеловал Саше после защиты руку и неожиданно сказал:
– Шурочка, вы гениальны! Но кому это нужно? И разве вам так хочется губить свою жизнь за формулами, о которых никто не думает? Теперь «толкуют о деньгах»… Как поет Визбор.
И Саша возмутилась, даже голос повысила, хотя потом извинялась. Она утверждала, что профессор не прав, что наука умереть не может, не имеет права и вообще она, наука, – вечна, как бы к ней ни относились. А деньги… Да это мусор!
Была Шурочка жутко строгая. Например, увидела однажды, как идут молодые астрономы и весело смеются, что-то рассказывая. И, глядя им вслед суровым застывшим взглядом, сказала осуждающе и пафосно, будто не выдержав, Юле, стоявшей рядом:
– И чего хохочут? Ну чего хохотать-то?!
Юля смутилась:
– Ну… Молодые ребята, веселые, отчего не посмеяться?..
Саша взглянула на нее презрительно и произнесла с прежней интонацией:
– Несерьезно это! Надо быть серьезными! Серьезными!
Вспомнив все это, Юля стиснула руки и машинально взяла с соседнего кресла грязное полотенце. Вытерла им внезапно взмокший лоб. Курсистки глянули на свою преподавательницу недоуменно: что это с ней сегодня?
Да, это была та самая Саша… Одетая бедно, в затертой блузочке… Но это все Юля осознала только теперь. Значительно позже. А когда стригла ее, даже не заметила, что там на ней надето. Потому что одежда на Саше всегда казалась чересчур неважной деталью, гораздо важнее было что-то другое… Но что – Юля понять никак не могла, хотя пыталась.
А она сама? Как собирается жить дальше? Ну да, учить девочек правильно держать в руках ножницы… И это все?..
Ее бывшие ученицы часто забегали в учебный центр, благодарили, рассказывали, где работают. Кто в больших салонах, кто открыл свою парикмахерскую… Юля восхищалась, ахала, изумлялась… И печально думала: да какой в этом толк? И деньги эти – призрачные, нереальные… Нужны ли они вообще, даже если вдруг появятся?..
Но что нужно в действительности – она не знала.
Глава 13
На поиски выехали рано утром в субботу. Но прямо на вокзале Потап вдруг встрепенулся и запричитал:
– Ох, я балда! Забыл в дорогу воды купить! И еды не взял. К матери вчера ездил на дачу, вернулся поздно. Ох и балда!
– Да перестань! Это не вопрос, – попытался утихомирить его Сева. – Нам ехать недолго. И у меня кое-что есть. Можно и здесь купить, на вокзале. Ты чего хочешь?
– Соков, – важно сказал Потап. – Я соки уважаю. «Любимый сад» там всякий. И другие. За день вот такенную упаковку выпиваю! А то и две. Я без соков – никуда. А тут – забыл. Ох, я балда! – вновь заголосил он.
Какая-то толстая тетка, переваливавшаяся с ноги на ногу под тяжестью двух сумищ, глянула на него укоризненно:
– Ишь, самокритик выискался! Чего зря орать? Лучше подсобил бы сумки до электрички донести.
– Давайте, давайте! – засуетился Потап, поправив очки. – Сев, я женщине помогу, я ты слетай за билетиками. Встретимся вон у той палаточки.
Когда Сева вернулся с билетами, Потап, чрезвычайно довольный, вытирающий потное лицо носовым платком, стоял на условленном месте. В руках у него появился большой и явно увесистый полиэтиленовый пакет, в котором, конечно, покоились соки.
– Купил? – бодро справился Потап. – И я тоже. Тетка хорошая попалась, каких-то мне фруктов в дорогу насовала. Плоды диковинные, как у индейцев. Все там. – Он потряс пакетом. – И пивка прикупил нам на дорогу. Веселый дядька-продавец попался. Я ему говорю: «Вы не откроете, господин хороший?» А он: «Конечно, открою! И могу не только за вас открыть, но и за вас выпить! С удовольствием. Не надо? Странно… Тогда держите свою бутылку!» Еще колбаски взял. Попросил продавщицу, если нетрудно, продукт отправить сначала на гильотину. Девица впала в полуминутный шок, а потом робко спросила: «В смысле – вам ее порезать?» – Потап расхохотался. – Баксы я еще в дорогу нам разменял. В обменнике не рассчитал и долбанулся головой о бронестекло. Ну ничего, оно не треснуло! Зато кассирша очень долго мои зеленые рассматривала на свет, потом долго просвечивала подсветкой, как рентгеном, потом опять чего-то разглядывала… Я малость заскучал и говорю: «А еще на зуб можно попробовать». Но она почему-то на мою шутку обиделась и завопила: «Молодой человек, я проверяю деньги, а не вы! И я за них отвечаю! Если надо будет – и на зуб проверю!» Ну, пошли!
Возле перрона им встретились две цыганки.
– Постой, дорогой, погадаю! – мгновенно запела одна.
Потап опять расхохотался. Какие же вокзалы без цыганок? Родная экзотика, такая привычная и надоевшая… Только зимние морозы прогоняют этих пестрых дамочек подальше от города, а милиция не в силах. Хотя, скорее всего, просто получает со всех гадалок наличными. Налог на бизнес…
– Ему уже одна из вашей братии так нагадала! – назидательно сообщил он. – Так нагадала, что на всю жизнь! Туды-растуды… Поняла?
Цыганка глянула озадаченно, немного призадумалась и нехотя отступила, поглядывая блудливо и заискивающе. Неизменное пристрастие к блеску и бьющим в глаза, плохо сочетающимся краскам, а заодно демонстрация твердого финансового состояния – золотые зубки, столь излюбленные всеми цыганами, стоят недешево.
– Вот напрасно ты не веришь мне, ласковый! – запела гадалка Севе вслед. – У тебя беда впереди, а я помочь могу…
Приятели ее не слушали.
– Вот у меня мать сидела как-то одна дома, а в квартиру начали названивать, – принялся вновь рассказывать Потап, забрасывая свою сумку на полку над сиденьем и усаживаясь напротив Севы. – Смотрит она в «глазок»: стоит цыганское семейство. Смуглые, как индейцы. Прилично одетый, довольно красивый цыган, цыганка в обычных своих пестрых нарядах и ихний ребенок в сидячей коляске, но вроде уже довольно большой. И цыганка кричит: «Пустите, у нас несчастье! Нам бы только воды ребенку». Мать их, конечно, не пустила. Они попытались позвонить в квартиру соседей. Но те либо тоже не открыли, либо их дома не было. Двинулась эта загадочная семейка к лифту. Мать поглядела в окно: вышли из подъезда и спокойно пошли-поехали по улице. Если за экстренной помощью – самое оно ехать к нам на седьмой этаж. Где имение и где наводнение… И поликлиника вообще-то во дворе есть. Нет, этаких гостей ни в коем случае пускать нельзя. Пустишь – а цыганка сынку прикажет по-своему, по-цыгански: «Беги!» Мы-то не поймем, что это команда, а ребенок помчится по квартире. Мать, конечно, тут же: «Ой, ребенок побежал! Ой, я балда!» И бросится за ним. В суматохе и схватит в комнатах, что плохо лежит.
Электричка пенсионного возраста лязгнула, заверещала и со скрипом и стоном отправилась в путь. Стало ясно, что ей, старой и больной, все эти пути-дороги надоели несказанно, опротивели. Броситься бы ей в придорожные пыльные, закаленные жизнью кусточки, полежать, покайфовать на солнышке… Ан нет, двигай по расписанию!
– Поедим и поедем. – Потап вытащил из пакета чипсы и протянул Севе. – Лопай на здоровье! Вот Пушкин писал, чем привлекает внимание цыганский табор и невольно эпатирует цивилов: «Лохмотьев ярких пестрота, детей и старцев нагота…» Хотя для самих цыган – все это нормально и привычно. Чего тут такого? Придешь на вокзал – и сегодня увидишь все то же самое, в точности: и по части «пестрых лохмотьев», и по части наготы «детей и старцев». Рядом с паркингами машин и салонами компьютеров. И нынче все это так же, понятно, эпатирует нас, цивилов. А цыгане – ну действительно не изменились!.. Дети природы! У меня Лорка один раз попала им в руки. Как же ее все обижают, мою Лорку! Она шла, а эти юбкастые – навстречу целой толпой. Орут: «Погадаем тебе, красавица! Мы такую красивую еще никогда на всем свете не видывали». Мастерицы лапшу развешивать! Туды-растуды… А Лорка… Ну, ты ее знаешь! Она как о своей красоте услышит, так прямо столбенеет от восторга. Лишь бы дальше говорили, не останавливались… Красота неописанная! Вот так она уши развесила и стоит. Бабы эти лопочут, лопочут, по руке ей гадают, и деньги сулят немалые, и мужа обещают богатого, и здоровье, и жизнь прямо сахарную. А когда Лорка, вволю наслушавшись этой чепухи, пошла к метро, то обнаружила – часов-то нет! А у нее марка была дорогущая, эти, как их… «Картье» или «Патек Филипп». Уж не упомню. Она эти часики меняет, как колготки. Все твердит: «Новая модель, новая модель…»
Электричка заунывно, надсадно заголосила и с мерзким скрипом остановилась на первой остановке. Дополз– ла-таки…
Сева рассматривал соседей.
Напротив сидела женщина с девочкой лет пяти. Малышка болтала ногами и лизала мороженое. Доела и привязалась к матери:
– Можно, я бумажку от мороженого возьму с собой?
– Нельзя, – строго отозвалась молодая модная мама с огромными кольцами в ушах. – Она грязная.
– А я ее вымою, высушу, она станет чистая, – заныла девочка.
– Ты коллекцию из этих оберток собралась делать? Только этого мне еще не хватало! – Мать сурово отобрала обертку и сунула в свою сумку.
Девочка обиделась и уткнулась в окно.
Рядом примостился седоватый мужик с большой сумкой. Он часто заглядывал в нее и очень весело и бодро спрашивал, как телеведущий в микрофон:
– Ну, как вы там, мои дорогие? Лежите? Ну, лежите себе, мы уже на трассе. – Через некоторое время опять туда заглядывал и так же мило и громко вопрошал: – Как дела? Все нормально? Ну и хорошо. Скоро, надеюсь, доедем. – И легонько тряс сумку, укладывая ее содержимое поудобнее.
На него многие уже посматривали с интересом, и Потап не сдержал любопытства:
– А кто там у вас?
Мужик так же весело и добродушно засмеялся:
– Да ничего особенного на самом деле.
– Ну, живность, наверное, какая-то? Хомяки или ежики?
Сосед с таким же искренним смехом ответил:
– Да нет! Там досочки у меня для дачи – тёс. Дом ремонтировать надо, протекает, старый уже.
Разговаривал с досками, значит…
– Туды-растуды… – ошеломленно пробормотал Потап. – Ну дает, господин хороший… А Лорка тут мне на днях жалуется: «У меня болят коленки!» Я ей посоветовал по утрам делать двадцать приседаний. Мигом ноги пройдут. Но она ноет себе дальше: «А они так болят, что я не могу приседания делать!» Я ей говорю: «Ну, ты балда! Все равно что-то делать надо. Чтобы женщина была красивой, ей нужно много бегать. Как индейцам». Хотя она и так себя считает красотой неописанной… – Потап поправил очки и посмотрел в окно. – Мы живем как можем, а она – как хочет.
Сева, наконец, не выдержал:
– Ты как-то сильно проезжаешься на ее счет. Иронизируешь. Насмехаешься. Даже завидуешь вроде. Но ведь ты с ней вместе… Я не понимаю…
– Вместе… Подумаешь, вместе! Где имение, а где наводнение… У нее одна квартира чего стоит!
– Да ты тоже можешь получить точно такую же, если съедешься с матерью! – завелся Сева. – Это не вопрос.
– Как это «съедешься»? А сдавать я тогда что буду? – обиделся Потап. – Ну, ты и балда! Все везде почем! Ладно, давай обсудим с тобой маршрут и план действий. Пора!
– Нет у меня никакого плана действий, – выдохнул Сева.
– Как это нет?! Едешь неизвестно куда непонятно зачем!
– Зачем – понятно. Это не вопрос…
– А в город-то какой мы едем?
Сева пробормотал название маленького городка на Клязьме.
– Там цыгане стоят?
– Вроде бы… – неопределенно отозвался Сева.
И надолго задумался. Вспоминались Катя, ее «братья» и «сестры»… Потом этот табор, усеянный разноцветными ватными одеялами… Красные и желтые заплатки на зеленой траве…
Закемаривший мужик со своими досочками внезапно проснулся и выскочил на очередной остановке. Мать с девочкой вышли еще раньше. А их место тотчас занял другой мужик с пропитой физиономией и с сильного бодуна. Видимо, какая-то дама ему сделала большую пакость, и он по свежим следам сильно переживал. Поэтому всю дорогу этот недостаточно проспавшийся к утру пассажир перманентно бормотал как бы себе под нос, но на самом деле довольно слышно:
– Сука!..
Потом почти в рифму:
– Шлюха!..
Через некоторое время вновь негромкое бормотание:
– Сука!..
Пауза.
– Шлюха!.. Ух! Сука!
Коротенькие слова отлично укладывались в ритм дороги и падали в такт натужных движений электрички, пронзительно, отчаянно стонущей и собирающейся умереть на каждом километре дороги.
– Ты как относишься к славе? К своей, например? – деловито вдруг спросил Потап, резко сменивший тему.
– Отрицательно, – признался Сева. – И вообще, какая может быть слава при жизни? Рембрандт, видя, что им мало интересуются и не слишком его признают, сделал такой трюк: тайком уехал из родного города, а его жена объявила, что муж умер. Смерть художника оказалась громким событием и сразу привлекла большое внимание. О Рембрандте мгновенно заговорили и моментально бросились раскупать его картины. Он стал известным – как это часто бывает именно после смерти. И тут он «воскрес». И всех поблагодарил. Но уже был известным!
– Туды-растуды… – удивился Потап. – Интересно… Надо Лорке рассказать. А то она все грезит читательским признанием. Я ей твержу: «Напрасно ты считаешь, что если многим людям искренне нравится какое-то произведение и они на него глубоко «западают» – значит, это объективно гениальная вещь. Я встречал людей, которым искренне и очень серьезно полюбилась музыка, сделанная компьютерной программой с помощью чередования трех или пяти нот». Где имение и где наводнение…
Двери распахнулись, в вагон вошли дедушка и бабушка лет семидесяти. Сияющие щербатыми ртами, в затертой, штопаной одежонке. Дед держал в руках баян и тотчас стал играть, а бабулька – громко задушевно петь. И эдак оба улыбались… Во всю ширь!
Сева даже позавидовал их безыскусной радости и простому покрою. Доморощенное мастерство самодеятельных артистов, зарабатывавших на увеселении пассажиров. Сколько таких в электричках… А еще бесчисленные коммивояжеры.
На середине песни громкое пение и звуки баяна растревожили чью-то собаку, мирно дремавшую под скамьей. Дворовая лохматая псина высунулась и стала лаять. И все чаще и громче. Началась перекличка песни с гавканьем собаки – что громче и сильнее. Пассажиры сначала улыбались, а потом весь вагон прямо ухохотался. Собака оттого напугалась еще больше и совсем облаялась. Песня сорвалась, но дедуля и бабуля, почти не стушевавшись, пошли по вагону, собирая деньги. Конечно, подношения оказались щедрыми – народ развлекся по полной.
Затем наступила тишина, смущенная собака скрылась под лавкой, радикулитная электричка натужно поскрипывала…
Прошла женщина с глянцевыми журналами, парень с батарейками, иглами для швейных машин и средствами от комаров, потом дама со стельками, носками и свечками. Сева вспомнил свой новогодний пожар… Лужи на полу, тихую и задумчивую Юльку с тряпкой в руках…
– Я тут недавно проходил возле синагоги и вижу: тусуются еврейские попрошайки. Просят подаяния и кричат проходящим мимо: «Шалом, парень! Подай!» – опять начал рассказывать Потап. – Какой-то прохожий из-за их грязненького вида и нищенствования заподозрил вслух, что они на самом деле цыгане, а косят под евреев. На что они очень возмутились. И закричали ему вслед: «Мы не цыгане – мы в единого Бога веруем!»
Сева ничего не ответил, смотрел в окно и думал, думал, думал…
Куда он едет и зачем?.. Где сейчас Катя?.. И разве это возможно – найти ее?..
Потап наелся бутербродов и булок, напился своих любимых соков и тоже притих. Его понемногу укачало, разморило, и он задремал, свесив голову на грудь. Электричка медленно, но верно везла их в выбранном направлении и к заданной цели. В соседнем вагоне орали известную песню Визбора «Вставайте, граф…».
И приснился Потапу странный сон…
Глава 14
Словно встал Потап рано утром, когда, в соответствии с песней, рассвет вовсю заполоскался своей серостью за грязным стеклом.
«Могла бы и окна помыть, – раздраженно подумал Потап. – А то ей все трын-трава… И что ночью было, и что днем происходит… Только глянет мимоходом – и все… В графини метит… Фига! Сначала окна мыть научись, чушка!»
Граф – была у него кликуха такая. Нынче модно стало – чтобы, кроме имени и фамилии, еще что-то у человека появилось. А то скучно жить, одиноко…
Потап полез в холодильник. «А там зима, пустынная зима…» Белая и морозная. Снежная. В соответствии с песней. Пальцы заледенели, пристыли к паршивому металлу.
«Пельменей хоть бы купила, стерва, – затосковал Граф. – «Веселого кока» или как его там… «Сам Самыча»… Слопали бы… Почему я такой несчастный, неприкаянный?.. Ни любимой, чтобы нормальная была, хозяйственная, с тряпками бы умела обращаться, ни друзей, которые бы не просто водку хлестали да пиво «Невское», а помогали бы в тяжелых случаях, ни профессии…»
Потап давно служил курьером, бегал он быстро, никаких важных бумаг и документов никогда не терял… Волка ноги кормят. Да только долго ли? И кормят-то не очень…
Отбегав свое положенное за день, вышел Потап под вечер из родной своей станции метро «Измайловская»» и призадумался. Хотелось есть и пить, но еще больше хотелось прогуляться.
Пройдусь немного, решил Граф. Тут до парка рукой подать. Граф дошел до развилки и огляделся. Места начались незнакомые…
«Что-то я здесь ничего не узнаю, – удивился Потап. – Странно… Туды-растуды…»
Люди вокруг исчезли, словно стерлись с лица земли, и троллейбусы бегать перестали, и затих вдалеке протяжный, жалобный стон двигателя последней машины… Как перед концом света, подумал Потап. Интересно… И страшно одновременно. Колдовство… Ишь ты…
Он перешел дорогу и наткнулся на большой камень.
«Сволочи! – возмутился Потап. – С кладбища сперли… Прямо с могилы!.. Вон и надписи какие-то есть… Совсем ничего святого у людей не осталось!»
Он подошел поближе. И в изумлении прочитал: «Направо пойдешь, Потапка, – президентом России станешь, чесслово! Налево пойдешь – премьер-министром непременно будешь, а коли прямо пойдешь… Не ходил бы туда, Потап, не советую!»
Граф три раза перечитал надпись. Кто это дурака валяет? – озлобился он. Набить бы тому морду… Развлекается народ!.. Предсказания на камнях с большой дороги пишет…
Кругом было тихо и пустынно. Ни души… Словно вымерло все… Где-то далеко стонала земля, плакала, как перед бурей. Но мы с ней еще поспорим и помужествуем.
Потап присел перед камнем на сухую, пыльную, какую– то неживую травку и стал рассуждать. Посоветоваться все равно не с кем.
«Зачем мне становиться президентом? – размышлял он. – Хотя вообще-то неплохо… Ну, это как посмотреть… Ответственности много, зато слава на всю оставшуюся жизнь… И пенсия, и привилегии. Даже если опозоришься. А я точно моментально провалюсь… И вообще: из курьеров – во власть… Чушь, чесслово!»
Еще больше призадумался Потапушка. Душу как-то нехорошо гнуло и ломало. Ее трясли и встряхивали внезапно проснувшиеся желания. И где все они бродили до сих пор, паразиты?!
Никогда Потап тщеславием не страдал и ни о чем таком заоблачном не воображал – чего зря думой озадачиваться?! А тут вот на тебе… Как наткнулся на этот камень поганый…
Затосковал Потап. И поднял к небу горький взгляд. Над ним пролетала стая неизвестных ему птиц. Осень как-никак, конец сентября… Пора и в путь-дорогу… Может, и Потапу тоже пора потопать куда подальше?.. Настал его звездный час… И мир ждет его решения, опять же согласно известной бардовской песне…
Решение… А где оно?..
Потап тяжело вздохнул. Что делать-то? Как быть? И кем… Может, лучше премьер-министром?.. А чем лучше?.. Ну чем?! Тоже вечная головная боль и пенталгин в кармане… Хотя анальгин запретили во многих странах, как для здоровья опасный, у нас им торгуют запросто. А почему? Да русский человек – он ко всему привычный, все выдержит, не сломается и даже жаловаться не станет… Так, попереживает себе втихомолку, если что нехорошее случится… Терпение у него завидное. Хотя, наверное, не будь у него такого терпения, он давно бы жил припеваючи. Правда, он и так живет припеваючи. Но это только после водки да пива «Три богатыря». Исключительно с их помощью. А вот если без них?!
Да, премьер-министром – тоже неплохо… Весь кабинет министров перед тобой встает, едва ты входишь… Солидные мужи линейками вытягиваются, прямо как дети в классе перед учителем… Здорово…
Потап размечтался: «Вот я вхожу, а они все как вскакивают… Стойкие оловянные солдатики по команде смирно… И на стулья не шмякнутся, пока я не сяду и не кивну им снисходительно и этак небрежно…» Пригрезилось… Как говорил один известный персонаж Папанова, «сядем усе»… А это для чего?.. Нет, глупости… Хотя никто пока из министров на нары не угодил, все равно… Зачем рисковать?.. Курьер – оно куда спокойнее…
Да, а что там еще на том камне паршивом написано?.. А-а… Прямо ходить Графу не советуют, рискованно, дескать…
Потап встал и решительно зашагал прямо.
Он не подозревал и даже слыхом не слыхивал, что три альтернативы развития его дороженьки хорошо и четко отражены в архетипическом образе народных сказок – витязь на распутье. И надпись на том путевом заветном камне гласила: «Налево пойдешь – голову сохранишь, коня потеряешь. Направо – конь спасется, а голова нет. Прямо пойдешь – женату быть!»
А если бы знал-ведал о том Потапушка, граф бесталанный, то ни в жизнь бы туда ни ногой! Жена… Да это же страшная сила! Убойная, можно сказать… В смысле и прибьет, и убьет, и притом глазом не моргнет…
Но не зацикленный на сей пессимистической ноте Потап-дурачок по прозвищу Граф шагал себе и шагал.
Дорожка быстро помчалась под уклон, стала глинисто– скользкой и пошла себе хитро завиваться в разные стороны. Будто пьяная. Направо-налево, налево-направо… Дура, чесслово! Рода женского…
Потом тропинка взлетела к небольшой рощице с хилыми, редкими, полуободранными березками. «Козы, что ли, погрызли? – подумал Граф. – А они здесь откуда? И куда я иду-то? Ведь я хотел быть счастливым, а не наоборот… И шагал поэтому… А тут, по всему видать, до счастья далеко, а до беды близко».
– Стой! – крикнули рядом.
Вздрогнул Потап и остановился. Оглянулся. Прищурился. Занедоумевал…
Нет никого. А голос?.. Женский голос тот был, ласковый… Хотя приказ отдавать умел…
А все бабы приказывать могут, они к этому сызмальства приучены. И остальное им – трын-трава…
– Мальчиков – под каблучок… – пропели рядом.
Граф завертел головой. Направо-налево, налево-направо… Никого. Только убогие березки, пытающиеся хоть как– то продлить свою несчастную случайную жизнь… Танцевальный ансамбль такой когда-то был. Давно…
– Тапка-Потапка, не узнаешь разве?
Примерещилось разве…
А какой милый голосок – прямо мур-мур-мур… Московский уголовный розыск, чесслово.
– Хватит дуру валять! – обозлился Граф. – Выходи и покажись! Ишь, разыгралась, придумщица… Загадки тут загадывает! Туды-растуды…
И она вышла из-за ближней березки. Стояла прямо, потупив глазки, – худая и ловкая, не в пример Лорке, в платочке и сарафанчике.
Холодно ведь, пожалел ее Потап. Осень… А она в летнем… Правда, они все нынче в топиках, круглый год, зима не зима, все одно – пузо голое…
– Ты кто? Откуда? – спросил он.
Ветер прилетел и рванул Графа за воротник, прямо бандит какой, властям неподвластный…
– Девушка, – скромно ответила она.
– Я вижу, что не мужик, – захмурел Потап. – Ты почему мое имя знаешь?
– А сюда может прийти только человек с таким именем, как у тебя. Ты вон какой прехорошенький.
И она засмеялась, закружилась на месте… Сарафанчик заиграл блестками.
Приосанился Потапушка. Взыграло ретивое…
– Я давно тебя жду, миленький. Лет эдак сто. Или сто двадцать. Не помню точно.
– А и здорова же ты врать! – восхитился Граф. – Где имение и где наводнение…
И стал к незнакомой девице присматриваться, приглядываться. Может, из психушки дала деру? Санитаров охмурила – и вырвалась на волю…
А она закручинилась, загоревала:
– Я тебя столько лет ждала, прислониться ведь тут не к кому, одни стволы кругом! А от тебя угрюмостью во все стороны веет.
Потап обиделся, принюхался:
– Чего несешь? Ничем от меня таким не веет!
– Я пельмени варить умею, – вдруг сказала худышка. – Ты ведь мечтал о них совсем недавно, Потапчик… Купим себе «Кока», сварим и съедим. С маслом. А что? Вкусно!
– Отрава! – честно сообщил Граф. – Ладно, купим. А дальше что?
– А дальше… – хитро прищурилась колдунья, – дальше… Я тебе окна вымою, Потапушка… Пока еще не холодно… Холодильник продуктами набью. Утром кофе тебе варить буду…
– Без кофеина, – посоветовал Граф. – Давление у меня, сама знаешь… Это награда на всю жизнь.
– Знаю, Потапушка, – кивнула девица. – Можно и без кофеина. Теперь модно стало брандахлыст пить и нахваливать.
– Я президентом хотел стать, – брякнул Граф.
– Не ври! – свела «березка» в полосочку пшеничные бровки. – При мне врать опасно, все равно не поверю. Каким еще президентом? Фирму разве решил открыть? А что продавать будем?
– Вино! – выпалил Граф.
– Дурак дураком ты, Потапчик! – вздохнула девица. – Там с акцизами неразбериха… Зачем тебе эта морока? Давай лучше торговать золотишком.
– Намыла? – хмыкнул Граф. – На приисках была?
– Золото – не проблема, – отрезала незнакомка. – Презренный металл… Штамп поставил – вот тебе и проба! И все бросятся пробу снимать! А нам навар! Понял, нет?
– Да как тебя зовут?
Граф начинал нервничать и понимал все яснее и яснее – «березка» перешла ему дорогу, чесслово. Вот и все. Коронованная и посвященная в высшие тайны магии, как пишут в объявлениях колдуньи, эти неприлично раздобревшие марины влади.
– Возьми меня к себе домой – там и узнаешь! – залукавила худыха. – Холодно мне здесь, Потапушка, одиноко… Я сколько тебя ждала…
– Еще бы не холодно… – проворчал Граф. – Одеваться по сезону надо, модница…
Он поднял голову – незнакомые птицы летели низконизко, острым черным углом прочертив подозрительно светлое, бесхитростно голубенькое небо.
– А камень? – спросил Потап.
– Да кто его бросит? – удивилась «березка». – Все мы не без греха… И счастливым ты быть хотел, помнится, а не наоборот. Что, неправда?
– Правда… – прошептал Граф. – Чесслово… Ох, я балда! Ничего не понимаю…
– А зачем тебе это, Потапушка? – пропела девица. – Чего-то там понимать… Люди жизнь проживают, до самого-самого конца, а так понять ничего и не могут.
Граф опять призадумался. И присмирел.
– Да? Разве? Но я как-то тут заблудился… Не знаю теперь, куда идти к дому… Где дорога-то?
– Иди за мной, Потапчик! – усмехнулась эта загадочная. – Главное, ты всегда иди за мной… След в след.
Что же там было написано, на том камне? – тщетно попытался вспомнить Граф.
Не вспомнил и махнул рукой. Ну и ладно… Еще ломать себе голову. Заболеть может.
– Пенталгин у меня есть, – сообщила «березка». И опустила руку в кармашек. И затихла. И задумалась о чем-то своем,девичьем.
– Эй! – крикнул Потап. – Ты чего ровно неживая? «Колесо» мне обещала… Болеутоляющее.
– Сейчас, сейчас, Потапушка, – заторопилась девица. – Сейчас… Все тебе будет… И «колесо» тоже. И вообще хорошо со мной… Никого другого не пожелаешь. А там, на перекрестке… Да там уже камня от камня не осталось!
– Чесслово? – удивился Граф. – Ну и хорошо! А то повадились дурить нашего брата! Пошли!..
И лесная дорожка, ласковая и плутоватая, охотно бросилась им под ноги рыжим ковриком…
