Текст книги "Диагностика убийства"

Автор книги: Ирина Градова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Серьезно?

– Значит, она вам не сказала?

Милинд выглядел озадаченным.

– Ну, возможно, Анита не сочла это важным, так как у нее все равно не было полномочий заниматься такими делами? – предположил он. – Правда, к тому времени завещание еще не было зачитано…

– Вам так много известно, Милинд, так почему же вы ничего не предприняли? Вы были другом папы, его первым помощником…

– Даже если предположить, что я решил бы что-то предпринять – куда я мог бы обратиться? – прервал меня он. – Полиция исключается, остаются журналисты…

Может, я покажусь вам трусом, Индира, но мне дорога моя жизнь. Я пытался выяснить, как продвигается расследование, вытащить Санджая – и чего добился?

– Я все-таки не понимаю, почему именно его сочли главным подозреваемым!

– Санджая взяли не просто так. До этого несколько месяцев в газетах о нем писали всякую чушь – что он якобы пьяница, наркоман и бездельник, тратящий отцовские деньги. Раскопали информацию о жизни Санджая в Лондоне, наврали с три короба! А позже всплыла та ссора в день убийства Пратапа. Полицейские допросили всех работников клиники, где произошла трагедия, и всплыли факты о том, что Санджай и Пратап вообще не ладили. Так вот Санджай и стал подозреваемым номер один. Полиция обыскала его комнату и нашла пистолет, из которого стреляли в вашего отца!

– А по-вашему, мой брат мог… – начала я, но Милинд возмущенно прервал меня:

– Разумеется, нет! Я знаю Санджая с детства, и он никогда не сделал бы ничего подобного! Ну да, его образ жизни в Лондоне не отличался целомудрием, но ведь он очень молод.

– Видите, – сказала я, – просто необходимо вызволить Санджая из-за решетки, а то, того и гляди, состоится суд, и его упекут пожизненно, а то и казнят!

– Не стоит вам лезть в это дело, Индира, – сказал Милинд, качая головой. – Если в убийстве Пратапа действительно замешаны Каматхи, то они – слишком крупные фигуры, чтобы тягаться с ними. За их спинами стоят очень серьезные силы, и как бы вас саму не перемололи в этих жерновах денег и большой политики!

– Вы предлагаете мне забыть о том, что отец был убит? – с вызовом спросила я.

– Нет, я лишь пытаюсь предостеречь вас от поспешных действий. Во всяком случае, прошу вас, не предпринимайте ничего, не посоветовавшись со мной. Это чужая для вас страна, вы не знаете, кому можно доверять… В общем, обещайте, что скажете мне, если решитесь на какие-то действия, хорошо?

Я пообещала: союзники мне необходимы, и чем дальше, тем больше я приходила к выводу, что расследование смерти отца, похоже, по-настоящему нужно только мне и, разумеется, Санджаю, который все еще остается в тюрьме.

* * *

– Вот, здесь все, – сказал Арджун Баджпаи, кладя на стол увесистую стопку пластиковых папок. – Документы на собственность, включая клиники и другую недвижимость, а также договоры с поставщиками медицинской и косметической продукции, контракты на рекламу в СМИ и так далее.

Я пролистала несколько верхних папок.

– Все в трех экземплярах – на хинди, урду и английском, – пояснил Кишан Баджпаи, очевидно, заметив выражение отчаяния на моем лице.

Это мне ничем не поможет, подумала я: в юридических тонкостях я не разбираюсь, законов местных не знаю, и даже на родном языке мне все равно понадобился бы опытный специалист! Но вслух я спросила:

– А где папино завещание?

– Вот, – Кишан ловко вытащил из стопки самую тонкую папку и протянул мне.

– Вы не могли бы вкратце пересказать его содержание?

– Легко! Там не так уж много, ведь вы – единственная наследница…

– Меня интересует, что получают остальные члены семьи, – прервала я адвоката.

– Что ж, список короткий. Начнем, пожалуй, с Аниты, вашей мачехи. По завещанию ей достается определенная сумма денег, а также дом в Ути, приобретенный вашим отцом сразу после свадьбы на ее имя.

– И все?! – не поверила я.

– Действительно, маловато, – крякнул Арджун, ероша пятерней редеющую шевелюру. – Но такова воля покойного – ничего не поделаешь.

– А как насчет ее проживания в семейном особняке? – осторожно поинтересовалась я.

– Никаких распоряжений. В отношении Сушмы и ее семьи сказано, что, помимо пожизненного денежного содержания, они должны оставаться в доме, а Аниту вы можете попросить выехать хоть завтра.

Видит бог, я бы так и сделала, но слишком много еще остается вопросов, чтобы выпускать мачеху из поля зрения!

– А Санджай?

– О нем в завещании ни слова.

– Неужели?

– Странно, да? И все же это так. Мамта-джаан также, разумеется, остается в доме и полностью поручается вашим заботам.

– Естественно. Кто-то еще упомянут?

– Несколько самых верных слуг. Все остальное получаете вы.

Очень интересно! Отец фактически лишил наследства своих ближайших родственников, оставив все мне, дочери, которую он практически не знал.

– Я так понимаю, что существовал первый вариант завещания? – спросила я.

– На самом деле было еще два. В первом вся собственность распределялась поровну между Анитой, Аамиром и Санджаем – тогда он еще был с отцом в более или менее нормальных отношениях. После гибели старшего сына господин Варма вызвал нашего отца и попросил переделать завещание. А последний вариант – вот он.

– Погодите, а как же второе завещание?

– Я его даже не видел, – покачал головой Кишан.

– Я тоже, – подтвердил Арджун. – Отец не хотел посвящать нас в подробности – считал, что второе завещание не имеет значения, так как утратило свою силу после написания последнего. Но я могу предположить, что в нем доля Аамира, скорее всего, дробилась между оставшимися наследниками – Анитой и Санджаем.

– Да, это логично, – пробормотала я. – У меня к вам еще один вопрос: говорила ли вам Анита о своем намерении продать недостроенную клинику в районе Тадж-Махала?

– Продать? – переспросил Кишан и посмотрел на брата. Тот пожал плечами. – Нет, ни о чем таком нам неизвестно… Может, отец знает?

Я ехала домой с Лалом, как обычно. Он время от времени поглядывал в зеркальце, будто желая убедиться, что я все еще там, на заднем сиденье автомобиля. То, что рассказал мне Милинд, и то, что я выяснила у Баджпаи, заставляло задуматься, и я не была уверена, что смогу самостоятельно во всем разобраться. Неужели кто-то из семьи мог иметь отношение к смерти отца? Если так, то убийца живет со мной под одной крышей, и это означает, что он в любой момент может попытаться избавиться и от меня, что ли?

Едва оказавшись дома, я кинулась в комнату прабабушки Кундалини, заперлась там и позвонила по сотовому Егору Балашову.

– Что произойдет с наследством, если меня не станет? – спросила я адвоката.

– Почему вы задаете такой странный вопрос? – удивился он. – Вам кто-то угрожает?

– Просто интересуюсь – на всякий пожарный случай. Так как?

– Насколько я помню, в завещании вашего отца нет распоряжений на этот счет – полагаю, все получат прямые наследники по закону.

– То есть моя мачеха и ее сын? – уточнила я.

– Да.

– Та-а-ак… Егор, вас нанимала фирма «Баджпаи и сыновья» для того, чтобы разыскать меня?

– Верно.

– А могу я, как частное лицо, нанять вас?

– Конечно, но вы уверены, что это необходимо, ведь Баджпаи…

– Это совершенно необходимо, Егор! – перебила я. – Боюсь, вы – единственный человек, на которого я могу положиться!

– Ну, раз так, то конечно. Может, объясните?

– Ой, объяснять долго! Пока что мне требуется от вас лишь одно – разобраться во всем том ворохе бумаг, которые перешли ко мне от отца.

– Есть английский вариант?

– Да. Я попрошу братьев Баджпаи все отсканировать и переправить вам по электронной почте, ладно?

– Что я должен искать?

– Любые нестыковки, но самое главное – документы, связанный с районом Тадж-Махала, где отец строил новую клинику аюрведы.

– Понял. Что-то еще?

– Нужно, чтобы вы поговорили с Винодом Баджпаи. Уточните у него два вопроса. Во-первых, известно ли ему о том, что Анита Варма хотела продать недостроенную клинику. И, во-вторых, где находится второй вариант завещания отца. Если он уничтожен, то хотя бы выясните, кто являлся наследниками.

– Э-э, Индира…

Голос Егора звучал как-то странно, и я с тревогой спросила:

– Что-то не так?

– Разве Кишан и Арджун ничего вам не сказали?

– А что они должны были сказать? Вы меня пугаете!

– Дело в том, что Винод Баджпаи снова в реанимации, и прогноз врачей неутешителен.

– Но почему?! Я ведь разговаривала с ним накануне отъезда, и он…

– Похоже, авария спровоцировала инфаркт. Это проявилось не сразу, и на фоне физических повреждений плохая кардиограмма показалась врачам делом обычным, но потом процесс пошел дальше, и Винода пришлось вернуть в реанимацию. Видимо, братья Баджпаи решили вас не расстраивать – только этим я могу объяснить то, что они вам не сообщили.

– Но они должны были! – воскликнула я. – Он спас мне жизнь… Кстати, как продвигается расследование аварии, ведь кто-то должен ответить за то, что произошло?!

– Пока что все стопорится, – вздохнул Егор. – Вы же понимаете, полиция не станет затрудняться, если ее не пихать или не платить. Сначала поднялся небольшой скандальчик из-за несчастного случая с иностранным гражданином, но потом он сошел на нет. Машину, между прочим, нашли: ее бросили на обочине Киевского шоссе в десяти километрах от Питера.

– Вы сказали, что полицию нужно толкать или ей платить. Что если я заплачу – каковы шансы все выяснить?

– Я бы не стал связываться с полицией, – ответил Егор. – Если вы готовы платить, то лучше нанять частное сыскное агентство. Хотите, чтобы я этим занялся?

* * *

Я понимала, что Ноа – единственный человек, который может помочь мне общаться с жителями района Таджа и выяснить что-то в отношении гибели отца. Кроме того, меня интриговал этот парень. Приехавший из благополучной страны, он посвящает свою жизнь и работу беднякам, почти нищим – почему? Что могло заставить его бросить профессию, приносящую отличный доход на его собственной родине? Откуда его странное отношение к людям, обладающим большими деньгами? Если бы Ноа был люмпеном, все встало бы на свои места, но ведь это не так. Кроме того, похоже, ему кое-что известно о том, что происходит на спорной земле, и надо заставить его поделиться информацией! Ну и, конечно же, мне хотелось реабилитироваться в его глазах. Смешно, я – и реабилитируюсь за то, что неожиданно разбогатела, но так уж сложились обстоятельства, и вместе с деньгами придется принимать большую ответственность, которую они на меня возлагают! Может, если я осмотрю больницу и отщипну кусочек папиного наследства в пользу бедных, Ноа смягчится и поможет мне в расследовании? Глупо рассчитывать, что мне одной удастся противостоять огромной власти, которой обладают братья Каматхи, но есть вещи, которые я не имею права игнорировать. Допустим, я, следуя совету Милинда, отказалась бы от того, чтобы выяснить правду об отце – в конце концов, он уже мертв. Но как же быть с Санджаем, он-то жив!

Поэтому я обрадовалась звонку Ноа. Он пригласил меня в больницу на следующий день, и я согласилась. Лалу было сказано, куда мы отправляемся, и он не выразил восторга по этому поводу. Чхая переводила, как всегда.

– Это – не самый лучший квартал, – заметил он, нахмурив густые, как кусты боярышника, брови. – Там всякий нехороший народ бродит!

Но я, пожав плечами, ответила как можно беззаботнее:

– Ну, чего мне бояться, когда со мной такой храбрец, как вы, Лал?

Несмотря на то, что лесть была грубой, водителю она понравилась, и он сдался. Я видела, как он, сев в автомобиль, переложил пистолет из бардачка за пазуху, и обрадовалась: если, не приведи господь, придется столкнуться с пресловутым Бабур-ханом, мы, по крайней мере, окажемся не совсем безоружными.

На этот раз я не взяла с собой Чхаю, ведь Ноа говорил на хинди, а Лал отлично понимал простые английские фразы, хоть и не мог произнести ни слова на этом языке. Девушка, по-моему, немного обиделась, но я пообещала обязательно все ей рассказать по возвращении. Мне не хотелось, чтобы у нашей с Ноа встречи были свидетели. Возможно, в отсутствие посторонних он поведет себя более раскованно, и мне удастся кое-что выяснить. Я отказывалась признаваться себе самой в том, что меня также интересует и загадочная личность швейцарского врача. Я пыталась убеждать себя, что, скорее всего, никакой тайны тут нет, и он – всего лишь скучающий парень, которому обрыдла сытая, бедная событиями жизнь, поэтому он решил развеяться и поискать на свою голову приключений. Правда, спрашивая себя, хотела бы я таких «острых ощущений» – в окружении постоянной нищеты, опасности со стороны головорезов Бабур-хана, давления коррумпированной полиции и чиновников, я отвечала: однозначно нет. Но, может, это потому, что на моей собственной родине подобных впечатлений и так хватает, поэтому нет нужды отправляться за ними к черту на кулички?

На этот раз Лал повез меня другой дорогой, и я получила возможность взглянуть на знаменитый Красный форт, о котором читала в путеводителе. К сожалению, мне не удалось увидеть много из окна машины, так как форт обнесен высокой зубчатой стеной, и я решила для себя, что как-нибудь обязательно приеду сюда просто для того, чтобы осмотреть достопримечательности. А то ведь ерунда какая-то получается – в кои-то веки попала за тридевять земель, в страну с богатейшим культурным наследием, а занимаюсь «наследием» исключительно собственным! Не зря говорят, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке, вот и я, неожиданно разбогатев, стала заложницей расследования убийства и политических игр!

Я никак не ожидала увидеть прямо посреди туристического центра длинное обшарпанное деревянное здание, сильно смахивающее на рабочий барак со скромной вывеской по-английски: «Hospital». Едва я вышла из авто, на крыльце появился Ноа. Около больницы наша машина оказалась единственным транспортным средством, если не считать велосипеда, сиротливо прислоненного к ступенькам. Судя по всему, Ноа услышал шум двигателя и сообразил, кто это. Я снова заметила, что он чертовски привлекателен – даже в этой странной индийской одежде белого цвета, в которой похож на паломника в Святую землю. Впрочем, белый цвет – цвет медицины, как ни крути.

– Я до последнего не верил, что вы приедете! – не здороваясь, произнес он.

– Ну, спасибо за доверие, – кисло фыркнула я.

– Какая вы обидчивая!

Ноа улыбнулся, и я поняла, что на этот раз он не настроен пикироваться. Попросив Лала подождать в машине, я вошла вслед за врачом. То, что я увидела в больнице, здорово подействовало на мои нервы, которые я всегда считала железными. Повсюду сидели, лежали или стояли, подпирая стены, люди, отчего коридоры казались живыми.

– Это что – все к вам?! – не веря своим глазам, спросила я Ноа.

– К вечеру будет еще больше, – спокойно ответил он. – Когда рабочий день закончится.

– Но откуда столько?

– Здесь все, у кого нет возможности получить медицинское обслуживание в других местах – бедняки из трущоб Таджа, а также из близлежащих районов, гастарбайтеры…

– Гастарбайтеры?

– Деревенские, приехавшие в Агру в поисках работы. Живут на улице, спят на тростниковых ковриках. По утрам коврики сворачивают и уходят, чтобы не было неприятностей с полицией – туристический центр все-таки, а к ночи снова возвращаются на место. Если повезет, найдут временную работу на вокзале, автобусной станции или грузчиком в какой-нибудь лавке, но деньги такие маленькие, что едва-едва хватает на еду. Где таким людям взять средства на лечение? А ведь они и их дети болеют, как и все остальные!

– Но как вы успеваете принять такое количество народу?

– Мы ничего особенного не делаем, – усмехнулся он. – Возможности не позволяют – у нас всего одна операционная, но в ней нет никакого оборудования, поэтому провести сложную операцию все равно не сумеем. Наша прерогатива – первая помощь и консультации.

Ноа говорил спокойным, равнодушным голосом – он настолько привык к сложившейся ситуации, что перестал осознавать ее ужас. В больнице было всего три кабинета, один из которых предназначался под «операционную». Разумеется, никакой стерилизационной, которая по всем правилам должна предварять вход в операционную, не предусматривалось, но это было лишь начало. Отсутствовали также предоперационная, наркозная, помещение аппарата искусственного кровообращения и так далее. К счастью, стерилизатор для инструментария я все-таки обнаружила, но он стоял на столике в самой «операционной», где ему вовсе не место. Кроме того, в помещении располагался операционный стол, стол для инструментов и пара ветхих шкафчиков для хранения шовного и перевязочного материала. Лампы вызвали у меня приступ дрожи в коленках при мысли о том, что я могла бы и сама оказаться пациенткой на этом вот столе!

– А где у вас стол для переливания крови и…

– Я же сказал, – прервал меня Ноа, – только простые операции! Те, что требуют переливания, нам не по зубам.

– Значит, у вас нет никакого операционного оборудования? – уточнила я.

– У нас есть стол, лампы и вот это, – Ноа покрутил руками у меня перед носом. – Но помощь нам бы не помешала!

– Как вам вообще разрешили работать в таких условиях?! – все еще недоумевала я.

– Вы просто не понимаете сути вопроса, – вздохнул швейцарец. – Государственную клинику, занимавшую это здание, закрыли еще до моего появления. Потом сюда въехал Красный Крест. После того как уехали его представители, оборудование, пригодное к использованию, вывезли или растащили. Теперь больница существует на деньги спонсоров – точнее, одного-единственного спонсора.

– И кто же этот героический человек?

– Одна индийская актриса. Она уже не снимается в кино, дети выросли и разъехались, и вот эта дама решила заняться благотворительностью. Подвернулись мы. Она небогата, поэтому дает сколько может – и на том спасибо.

– И как давно вы здесь?

– Три года, – услышала я звонкий женский голос и обернулась. Я и не заметила, как женщина вошла – так была увлечена перечислением недостатков больницы. Невысокая, полная дама лет пятидесяти открыто и дружелюбно мне улыбалась. – Вернее, Ноа здесь три года, а я уже… да, почти пять лет – господи, как же время летит!

Я приметила ее британский акцент. У женщины были светлые волосы с проседью и загорелое веснушчатое лицо с курносым носом и прозрачными голубыми глазами, почти лишенными ресниц. Выглядела она располагающе и сразу вызывала доверие.

– Трейс, – сказала она, и я не сразу сообразила, что она представляется. Тогда женщина протянула мне руку и повторила: – Меня зовут Трейси Саутбэк, я старшая медсестра – если надо, то и операционная.

– Есть и другие?

– Три, – весело кивнула она. – Правда, со специальным образованием – всего одна, но мы справляемся. Остальные – самоучки-практикантки, но мы без них как без рук! Док, там тебя уже заждались, – обратилась она к Ноа. – Давай я займусь гостьей?

– О’кей, – кивнул он. – Не уходите, не попрощавшись!

Ноа вышел, и мы с Трейс остались вдвоем.

– Значит, вы та самая Индира? – задумчиво произнесла она, разглядывая меня. Если бы кто-то другой позволил себе делать это настолько беззастенчиво, я бы оскорбилась, но у медсестры выходило даже забавно, поэтому я не почувствовала неловкости.

– Неужели вы и в самом деле из России? – недоверчиво спросила она, когда я кивнула.

– Да. А вы из Англии?

– Из Йоркшира, – кивнула она.

– И как вас сюда занесло?

– Знаете, Индира, я как раз собиралась сделать небольшой перерыв и выпить чайку. Не желаете со мной?

– Ч-чайку? – с запинкой переспросила я, в ужасе перед перспективой повторить недавние подвиги.

Трейси расхохоталась.

– Не бойтесь, чай обычный, без молока и сахара! Но, если хотите, я сделаю вам кофе.

Мы вышли во внутренний дворик. Несмотря на то что все пациенты больницы, включая детей, вели себя исключительно благопристойно и тихо, из-за их несметного количества в коридоре все равно стоял гул, поэтому дворик показался мне настоящим оазисом тишины и покоя. Здесь стояли стол и три складных стула. Рядом расположились еще один столик, для посуды, и маленькая печка. Водрузив чайник на решетку, лежащую на горящих углях, Трейс села на один из стульев и кивнула на другой, напротив.

– Ноа много о вас рассказывал, – произнесла она, откидываясь на матерчатую спинку.

– Правда? – нахмурилась я. – Много плохого?

– Плохого? Почему вы так решили?!

– Ноа не слишком дипломатичен, – хмыкнула я.

– А-а, – кивнула медсестра, – это у него есть, вы правы. Но на самом деле он белый и пушистый, честное слово! – тут же добавила она. – Я думала, что он не продержится здесь и месяца, но ошиблась – к счастью.

– Вы так и не ответили, как сюда попали, – заметила я.

– Не поверите – приехала в отпуск!

И в самом деле, верилось с трудом.

– Чистая правда, клянусь! – Трейс шутливо ударила себя кулаком в грудь. – Хотела повидать красоты Индии. До этого уже отдыхала в Гоа, но Гоа – это не Индия, а, если можно так выразиться, кусочек Европы на азиатский манер. Индию я нашла здесь – и ужаснулась. Бедности и нищете населения, коррупции и безразличию властей…

– И вы остались? – перебила я изумленно.

– Я же не закончила. Ужас и в самом деле стал первым ощущением, что я испытала на этой земле, но потом пришло восхищение людьми, которые, несмотря ни на что, не потеряли человеческий облик. Если вы пообщаетесь с индийцами поближе, то поймете, какая у них большая, добрая душа, как они готовы прийти на помощь ближнему, хотя им и самим она бы не помешала. Мы в Европе давно забыли о таких отношениях. И еще они страшно благодарные. У нас нет необходимых медикаментов, элементарного оборудования, но индийцы благодарны за каждую малость! Я пришла сюда просто посмотреть – и осталась. Здесь работал Международный Красный Крест. Тогда более или менее поставки лекарств осуществлялись. Потом, уж не знаю кем, было принято решение, что в клинике необходимости нет, и ее закрыли. Думаю, дело было не в этом, а в том, что руководству надоели постоянные проблемы, с которыми приходилось сталкиваться на индийской земле: чиновники чинили препятствия где только могли, требуя взяток, грузы доходили уже вскрытыми, и в них зачастую отсутствовало самое необходимое. Красный Крест уехал помогать кому-то еще, а я все никак не могла смириться с тем, что все так бесславно закончилось. Написала друзьям в Англии, они стали помогать, но без врача, хотя бы одного, нам приходилось туго.

– Вы хотите сказать, что власти не в курсе того, что больница по-прежнему функционирует? – спросила я.

– В курсе, в курсе, – усмехнулась Трейс. – Им-то что: главное, никто у них ничего не просит! Ноа вам, наверное, говорил о нашем единственном спонсоре, мадам Шривастав?

– Это та актриса, которая вам помогает?

Трейс кивнула.

– Она делает это постоянно, хоть и не может себе позволить сорить деньгами. Случаются и разовые вливания, и тогда у нас настоящий праздник! Однако по большей части мы сами являемся источником своего собственного финансирования.

– То есть денег вы не зарабатываете?

– Ничегошеньки! Сейчас вы спросите, на что мы живем?

– Честно говоря…

– Да бросьте, это нормально, – отмахнулась Трейс. – В основном на деньги Ноа.

– А он что, богат?

– Признаться, я не знаю, откуда у него деньги, – покачала головой женщина.

Чайник вскипел, и она, поднявшись, разлила кипяток по чашкам и поставила передо мной банку растворимого «Нескафе» – видимо, в ее понимании это и называлось «сделать кофе». Я не стала привередничать – в конце концов, всего пару дней как миллионерша!

– Мне не так много известно о Ноа, – продолжила она, кинув в чайник пакетик и терзая его ложкой, выдавливая содержимое. – Полагаю, у него были накопления – немного, но достаточно для того, чтобы обеспечивать работу больницы. Я понимаю, что он губит себя здесь как врач, но просто не представляю, что мы будем делать, если он уедет!

– А почему вы считаете, что Ноа себя губит? – поинтересовалась я.

– Значит, он вам не рассказывал? Ноа – кардиохирург, понимаете? В Швейцарии у него было полно работы, он серьезно занимался наукой и вроде бы даже что-то изобрел – какой-то новый метод шунтирования, что ли, но потом вдруг все бросил и приехал в Индию.

– Был успешным кардиохирургом, отлично зарабатывал – и в одночасье рванул сюда? – не поверила я.

– Только не спрашивайте меня почему, – развела руками Трейс. – Я сама хотела бы знать, но боюсь лишний раз спросить – он звереет от таких вопросов. Может, с вами поделится как-нибудь?

– Ну, если уж даже вам не рассказал…

Трейс пристально посмотрела на меня.

– Странно уже то, что он к вам приблизился, – сказала она.

– Почему?

– Ноа сторонится людей.

– Он же с ними работает!

– Как врач, естественно, Ноа от пациентов не бегает, но близко ни с кем старается не сходиться. Правда, у него не слишком получается: как он ни старается, индийцы виснут на нем, как игрушки на рождественской елке! Видели, какие «браслеты» у него на запястьях?

Я действительно заметила, что запястья Ноа украшают разноцветные нити. Их было так много, что они закрывали его руки сантиметров на десять.

– Что это такое? – спросила я заинтересованно.

– Ракхи.

– Что-что?

– В Индии есть такой обычай – «ракша бандан» называется, когда сестра завязывает на запястье брата священные нити ракхи.

– Сестра?

– Не удивляйтесь, иногда это делают не только родные братья и сестры, но и некровные родственники. Согласно древней традиции, эта связь обязывает «брата» защищать «сестру» в течение всей жизни. А поскольку нить одновременно является и символом чистоты, ракхи-связь исключает любые романтические или сексуальные отношения.

– Как интересно! – пробормотала я. – И кто является инициатором этой… связи?

– «Сестра». Именно она выбирает себе «брата». В этом обычае есть и определенная «корысть»: ракхи-сестра или ракхи-брат – это человек, к которому можно обратиться за помощью в любую минуту. Так что сами видите, сколько «родственников» приобрел здесь Ноа, сам того не желая!

– Женского пола, как я понимаю?

– Э-э, нет, не понимаете! – затрясла головой Трейс, откровенно веселясь. – Тут все сложно. В Индии, знаете ли, в семьях помногу детей. Если какая-то девушка повязала кому-то ракхи, можете быть уверены, что у нее есть по меньшей мере один брат или сестра. Таким образом, вместе с каждой ракхи-сестрицей Ноа завел себе еще и несметное количество других «родичей»!

– Вот уж повезло так повезло! – пробормотала я.

– И не говорите – иногда мне кажется, что он готов сбежать и уже намыливает пятки… Но почему-то остается. Мы с ним, видимо, оба мазохисты!

– Трейс, а в больнице есть еще иностранцы?

– Только мы с Ноа. Остальные – все индийцы, работают на добровольных началах. Иногда Ноа подбрасывает им кое-что, что доставляют в посылках из Европы – молочные детские смеси, консервы и так далее. Это все, на что они могут рассчитывать. Но эти люди здесь не поэтому, а потому, что понимают: больница – единственное место, где им хоть как-то пытаются помочь, оттого они готовы на все, чтобы она продолжала функционировать.

– Я бы хотела внести свой вклад, – сказала я. – Составьте список того, что вам требуется в первую очередь, и я попытаюсь достать.

Трейс откашлялась, и я почувствовала, что ей неловко.

– На самом деле, – сказала она, – Ноа уже это сделал.

С виноватым видом медсестра полезла в карман и достала оттуда сложенный вдвое листок из блокнота.

– «Передвижной рентгеновский аппарат, аппарат ИВЛ[ИВЛ – аппарат искусственной вентиляции легких.], АИК[АИК – аппарат искусственного кровообращения.], стерилизаторы…» – прочла я. – Что ж, думаю, это можно устроить.

– Там еще лекарства, – сказала Трейс. – Но это не значит, что мы хотим все сразу! – тут же добавила она.

– Сделаю, что смогу, – заверила я медсестру, поднимаясь. – Боюсь, мне пора – скажите Ноа… Нет, не надо ничего говорить.

Я уже спускалась по ступенькам в дворик, где меня ждал Лал, прислонившись к дверце «Мерседеса», когда Ноа нагнал меня.

– Все-таки решили уйти, не попрощавшись? – с укоризной спросил он. – Нехорошо, шримати Индира!

– Трейс передала мне ваш список, – сказала я. – Вы еще что-то хотели?

– А вы злая! – заметил он, в упор глядя на меня. – Мстите мне за прошлые грехи?

– Я?! Да ни боже мой!

– Ага, – закивал швейцарец, прищуриваясь, – хотите, чтобы я почувствовал себя последним подонком: выманил у девушки деньги – и в кусты?

– Это – мое решение, – возразила я. – Никто ничего у меня не выманивал, так что можете не чувствовать себя виноватым.

– Тогда я просто обязан вас накормить. Не возражайте, так как это единственное, чем я на данный момент могу отплатить вам за акт доброй воли!

У меня и в мыслях не было возражать: «кофе» Трейс вызвал во мне зверский аппетит.

– Хорошо, – кивнула я. – Я с вами пообедаю.

– Отлично. Ваша горилла пойдет с нами? – кивнул он на Лала.

– Нет.

Подойдя к водителю, я медленно сказала по-английски:

– Мы с доктором идем поесть. Вы свободны как минимум на час.

Лал попытался возражать, с подозрением глядя в сторону Ноа, но я ему не позволила:

– Я сказала, вы свободны, Лал! Через час ждите меня на этом же месте.

Возможно, я проявила излишнюю резкость, но у меня нет привычки повсюду таскать за собой телохранителей, поэтому Лалу придется меня извинить.

Место, куда привел меня Ноа, оказалось всего в десяти минутах ходьбы от больницы. Это был маленький ресторанчик на десять столиков, восемь из которых располагались на улице, под полосатым навесом. Трудно было поверить, что рядом находится бедняцкий квартал: здесь все выглядело вполне цивильно. Правда, коровы на улицах и бродячие собаки никуда не делись, но чистенькие зеленые скатерти, свечи и розы в крошечных вазочках говорили об относительном благополучии.

– Как будто в другой мир попадаешь, да? – спросил Ноа, догадавшись, о чем я думаю.

– Индия – страна контрастов, – повторила я фразу, написанную на обложке путеводителя.

– И это – не просто слова, – кивнул Ноа. – Кстати, вы так и не сказали, в какой области медицины трудитесь – может, поработаете у нас?

– Вряд ли вам потребуется врач моей специальности.

– Неужели вы – нейрохирург? – в притворном ужасе спросил он.

– Нет, я психиатр. Моя специализация – анорексики, точнее, анорексички.

– Да, вы правы! Большинству моих пациентов неведомы проблемы добровольного отказа от еды: когда еда есть – это настоящий праздник!

– Вы не считаете мою работу серьезной, да?

– Не забывайте, что я здесь всего-то три года, и проблемы Большого Мира мне далеко не чужды.

– А вас-то, успешного кардиохирурга, как сюда занесло?

– Трейс уже наболтала с три короба? – поморщился он.

К нам подошел полный мужчина в белом фартуке, заляпанном чем-то желтым (видимо, соусом карри, который тут добавляют буквально во все). Его бритый череп лоснился от пота, на лице сияла широкая улыбка, и я поняла, что доктор здесь частый гость. В подтверждение моей догадки мужчины пожали друг другу руки и заговорили на хинди. Интересно, выучу ли я когда-нибудь этот странный язык? Он такой эмоциональный, дополняемый огромный количеством характерных жестов, что кажется невероятным, как Ноа удалось его освоить!