Текст книги "Врач от бога"
Автор книги: Ирина Градова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
– А почему этот консультант не участвует непосредственно в операции? – поинтересовалась я.
– Мы и сами справимся, – ответил хирург. – Если что‑то пойдет не так, он вмешается, а пока будет следить за ходом операции по компьютеру.
Все это длилось шесть часов – ужасно долго! Уставшие, но вполне довольные, мы выползли из операционной. Я впервые, за исключением учебы в меде и практики, работала под наблюдением и из‑за этого чувствовала себя не в своей тарелке. Мне все казалось, что чей‑то внимательный взгляд так и впивается в мой затылок – вот как раз тот случай, когда высокие технологии, на мой взгляд, не идут на пользу!
Переодеваясь, я слегка замешкалась – это была последняя операция, и я могла со спокойной совестью идти домой, что и собиралась сделать, пока не вышла в коридор, где буквально нос к носу столкнулась с Лицкявичусом! Я впервые увидела его в белом врачебном халате и тут же сообразила, что именно он и есть консультант, чей воображаемый взгляд держал меня в напряжении – теперь ясно почему! Лицкявичус явно собирался пройти мимо меня, не останавливаясь и ограничившись всего лишь кивком головы, но на этот раз я решила, что пришло время «поболтать по душам».
– Постойте, Андрей Эдуардович! – требовательно сказала я, и он застыл на месте, вопросительно подняв светлые брови. – Возможно, вы полагаете, что я не понимаю, что происходит? Так вот: вы ошибаетесь, потому что сами сделали все для того, чтобы дать мне это почувствовать. Вы, понятия не имею по какой причине, игнорируете меня и всячески показываете, что я в команде лишняя. Я знаю, что вы не любите женщин вообще, но чем именно явызвала ваше недовольство – такое большое, что вы ведете себя как законченный шовинист? Только имейте в виду: я это дело не брошу, потому что Лидия Томилина была моей подругой, не успокоюсь, пока не выясню причину ее гибели. Вам и вашей группе я не доверяю, потому что вы полностью зависите от вышестоящих инстанций, в чем сами же мне и признались. Боюсь, что вашими стараниями дело будет расследоваться так, как это выгодно вице‑губернатору – или кому там еще, не знаю, – а этого допустить я никак не могу!
Выпалив всю эту речь одним духом, я умолкла, пытаясь восстановить дыхание. Лицкявичус, ни разу меня не перебивший и не пытавшийся протестовать, казалось, ожидал продолжения. Очевидно, я его разочаровала, потому что он спокойно спросил:
– Это все, что вы хотели сказать?
– Да!
– Тогда – до свидания, – сказал он и, повернувшись ко мне спиной, пошел по коридору к лифту.
Да у этого мужика просто железные нервы и никакого представления об элементарной вежливости! Я вся кипела от негодования: даже не могу припомнить, когда в последний раз так злилась – наверное, в тот день, когда узнала, что Славка сбежал, оставив мне огромные долги!
Отдохнув и поужинав у моей любимой поварихи в больничной столовой, я почувствовала, что ко мне возвращается воля к жизни, однако злость не утихала. Закончив с бумагами, я поднялась к Шилову. Разумеется, он все еще был на месте: Олег редко уходил домой раньше восьми‑девяти вечера.
– Привет, – сказала я, зависая в дверях. – Как дела?
– Нормально, – сухо ответил он, не отрывая взгляда от документов, которые в это время заполнял. – А у тебя?
Я тут же почувствовала, что что‑то не так.
– Ты не в духе? – спросила я озабоченно. – Проблемы?
– Всегда.
– А если поточнее?
Олег наконец оторвался от бумаг и посмотрел на меня.
– Ты говорила, что не знакома с Лицкявичусом, – сказал он.
Вот оно что! Неужели уже доложили?
– Когда мы с тобой разговаривали, я его еще не знала, – ответила я, сохраняя спокойствие.
– И не сочла нужным сказать, когда вы все‑таки познакомились? Мне казалось, у нас нет секретов друг от друга!
Ну, это ты хватил – нет секретов! У женщины всегда есть секреты от мужчины, иначе мир перевернется! Однако мужчинам почему‑то нравится думать, что мы от них ничего не скрываем, и мы всячески убеждаем их, что так оно и есть. Тем не менее я поняла, что если хочу сохранить отношения с Олегом, то придется рассказать хоть что‑то – и прямо сейчас.
Когда я закончила, Шилов долго молчал.
– Ну… ты даешь! – проговорил он наконец.
– Я делаю это только ради Лиды и ее мамы!
Ну вот, я уже оправдываюсь!
– А в прошлый раз – ради пациентки, которая, строго говоря, твоей и не являлась, – резонно заметил Олег, откидываясь на спинку стула и внимательно меня разглядывая, как будто видел впервые. – Агния, разве ты не понимаешь, как это все опасно? Помнишь, что случилось, когда ты влезла со своим собственным расследованием? Ты же едва не погибла!
Он говорил практически то же самое, что и Славка: все мужики одинаковы! Я стояла, опустив голову и надеясь, что Шилов не станет меня просить не лезть в это дело.
– Я, конечно, не стану просить тебя не лезть, – продолжал Олег, – просто потому, что ты ведь не послушаешься, верно? Только, пожалуйста, будь осторожна!
Я с недоверием поглядела на Олега.
– И все? – спросила я.
– А что еще? – удивился он.
– Ну, я думала, что ты минут сорок будешь объяснять мне, почему не надо вмешиваться!
– Я же сказал: бесполезно, – пояснил Шилов. – Меня утешает то, что, в отличие от прошлого раза, сейчас ты не одна, а с группой людей, которые, похоже, знают, что делают. Только обещай мне, что не станешь пускаться во все тяжкие в одиночку, хорошо?
Я с легким сердцем пообещала и тут же, решив, что инцидент исчерпан, спросила:
– Слушай, ты говоришь по‑английски?
– Очень плохо, – покачал головой Олег. – Я в Германии учился четыре года, владею немецким и немного испанским. Английский у меня примерно на уровне «Deep Purple». А что?
– Да нет, просто есть одно письмо, которое надо перевести.
– Тогда отдай его лучше Лицкявичусу, – посоветовал Олег. – Он его знает в совершенстве, даже две книги написал специально для американского издательства – на английском.
– Угу, – разочарованно прогундела я.
Вот уж чего мне не хотелось делать, так это позволять циничному главе ОМР копаться в грязном белье моей подруги! Черт, что же делать, ведь не отдавать же письмо этого Хасана в переводческое бюро – оно слишком личное, не для чужих глаз.
Я провела весь вечер у Шилова, а вернувшись домой, обнаружила на автоответчике сообщение от секретаря Кропоткиной, требующей моего присутствия в Смольном в любое время между пятью и восемью вечера следующего дня. До чего же все эти люди похожи – что Лицкявичус, что вице‑губернатор! Они не спрашивают, какие у меняпланы, могу ли яприйти в назначенное время, они просто назначают его и ожидают полного повиновения! И вообще – что Кропоткиной еще от меня надо, ведь я отказалась принять назначение в ОМР? Или она все же прознала, что я работаю вместе с группой? Кто мог ей рассказать – Лицкявичус? Нажаловался, что я, мол, вступать не хочу, а под ногами мешаюсь? Или Павел Кобзев? Он, кажется, был недоволен моими вопросами о том, что держит его в ОМР? Господи, да любой – абсолютно любой из них мог настучать Кропоткиной о моем участии в деле Лиды, и теперь она – что, начнет журить меня за несанкционированные действия?
В тот день на работе у меня все валилось из рук. Во время операций, разумеется, я не расслаблялась, но вот бумажную работу делать вообще не могла. В результате пришлось отпроситься у заведующей – к счастью, у нас достаточно хорошие отношения, чтобы я себе такое позволила!
Пришлось провести в приемной около часа, прежде чем меня пригласили в кабинет вице‑губернатора. Я находилась там совершенно одна, от Кропоткиной никто не выходил: судя по всему, мне давали понять, что я – слишком мелкая сошка, чтобы понимать всю важность того, что творится за этими тяжелыми дубовыми дверьми.
Однако Кропоткина приняла меня вполне любезно и тут же приказала секретарше принести кофе, а сама выложила из буфета вазочки с конфетами и печеньем. Не похоже, что меня собираются ругать!
– Итак, Агния Кирилловна, – мило улыбаясь, сказала Кропоткина, – вы решили со стороны понаблюдать за ОМР, чтобы принять окончательное решение? Это правильно, ведь дело нешуточное и потребует от вас, в случае вступления в группу, большой отдачи.
Я не стала говорить, что у меня и в мыслях нет этого делать, так как лично меня ОМР интересует лишь постольку, поскольку дело касается моей подруги. Пусть сейчас вице‑губернатор считает, будто понимает, что происходит: сильным мира сего нравится, когда они в курсе всего на свете, а особенно – того, что у них под носом! Как показывает практика, именно с последним‑то у них, как правило, и возникают самые большие проблемы.
– Так как продвигаются ваши дела? – спросила она, так как я промолчала и никак не прокомментировала ее слова. – Есть зацепки?
Интересный поворот – почему она допытывается об этом у меня, разве не проще вызвать Лицкявичуса?
– Пока что, – тщательно подбираю слова, – мы не слишком продвинулись в этом деле. Есть кое‑какие мысли, но все будет зависеть от результатов вскрытия последних жертв.
– Их уже пять, насколько я понимаю? – заметила Кропоткина.
– Да, но патологоанатом еще не до конца успел разобраться со всеми.
– Видите ли, Агния Кирилловна, – вкрадчивым голосом произнесла Кропоткина, – я хочу быть уверена, что всеверсии получают равноценное рассмотрение, что им всемуделяется достаточно внимания. У меня создается впечатление, что единственной версией, которой придерживается Андрей Эдуардович, является «Виталайф» и его производители. Я, конечно, понимаю, что еще не забыт милдронатный скандал, но это ведь не повод прижимать еще одно производство? Мы столько говорим о поддержании отечественного производителя, а сами, выходит, вставляем палки в колеса?
Да, вот только она как‑то забыла упомянуть о том, что этим «отечественным производителем» является ее собственный родственник!
– Более того, – продолжала Кропоткина, – у меня появилось ощущение, что кто‑то из группы сливает информацию в СМИ – это уж вообще никуда не годится! – и она швырнула на стол газету, в которой красным маркером была обведена огромная статья под заголовком «Акционеры смерти».
Я быстро пробежала текст глазами. В статье содержалась практически та же информация, которую нарыла в Интернете Вика – о том, что некоторые члены городского правительства, включая и саму Кропоткину, вложили деньги в завод «Фармация». Журналист еще разок прошелся по «Виталайфу» и упомянул Лиду и Гаспаряна как двух новых жертв.
– Как же получается, что я узнаю о ходе расследования из прессы? – вопрошала вице‑губернатор, сверкая глазами из‑под стекол очков. – Вы представляете, скольких трудов нам стоило вырвать эти дела у тех, кто ими занимался, и передать в ОМР? А теперь эти статейки!
– А может, и не стоило? – осторожно предположила я. – Пусть бы всеми отравлениями занимались органы, которые и должны это делать? Рано или поздно они непременно связали бы все эти смерти, и они попали бы в единое дело…
– А подобное бумагомарательство, – перебив меня, ткнула в статью Кропоткина, – недвусмысленно указало бы им единственное направление, в котором следует копать! Этого никак нельзя допустить, Агния Кирилловна: проще всего закрыть производство и считать, что ничего не произошло, но это неправильно! Необходимо найти виновных, и они, я думаю, не имеют к «Фармации» никакого отношения.
Вернее, вам бы очень хотелось так думать! Интерес Кропоткиной очевиден, неочевидно лишь то, почему она обращается ко мне, а не к Лицкявичусу? Ясно одно: чего‑то я во всей этой ситуации не понимаю. Точнее – очень многого!
– Мне кажется, Дарья Ильинична, – сказала я, – что вы не с тем разговариваете. Андрей Эдуардович…
– Андрей Эдуардович – очень тяжелый и неуживчивый человек! – снова перебила меня вице‑губернатор. – Полагаю, вы тоже имели возможность в этом убедиться, не так ли?
Вот те на! Кропоткина играет на моей антипатии к Лицкявичусу? Она что, заранее знала об эмоциях, которые он вызовет у меня? Терпеть не могу, когда мной манипулируют! И сейчас Кропоткина занималась именно этим – пыталась играть, таким образом стараясь расположить меня к себе и получить информацию, которую – почему‑то! – не могла вытянуть у Лицкявичуса. Что ж, возможно, в ОМР и в самом деле есть «дятел», но я уж точно не возьму на себя данную роль, чтобы шпионить в пользу Кропоткиной! Тем не менее я решила кое‑что для себя прояснить, раз уж подвернулась такая возможность.
– Мне казалось, – проговорила я, – что вы высоко отзывались об Андрее Эдуардовиче в нашу первую встречу…
– Это так, – согласилась вице‑губернатор. – В том, что касается его профессиональных качеств, Лицкявичус выше всяких похвал: гениальный врач, талантливый писатель, более того – героическая личность, участник нескольких войн – в общем, вы и сами знаете, что об этом распространяться. Но как человек… Не поймите меня превратно, Агния Кирилловна, но руководству в Москве требовалась известная, а еще лучше – даже медийнаяличность на этот пост.
– В Москве? – удивилась я. – Я так поняла, что ОМР – инициатива губернатора Санкт‑Петербурга?
– Ну, не совсем так, – вздохнула Кропоткина. – Вы же понимаете, Агния Кирилловна, что я не могла при первом же знакомстве сразу же раскрыть перед вами все карты. «Наверху» – гораздо выше и губернатора, и, разумеется, меня – решили, что ОМР начнет действовать здесь, в нашем городе, в качестве эксперимента. Однако было поставлено условие: эту организацию возглавит именно Лицкявичус, и никакая другая кандидатура даже не рассматривалась. За ним оставался и выбор сотрудников.
– Всех, кроме меня? – спросила я.
Кропоткина поднялась, словно стул жег ей юбку, и прошлась по кабинету взад‑вперед, заставляя меня следить за ней глазами, как кот следит за движущимся маятником. Наконец она остановилась, застыв у стола в позе пушкинского Командора, готового обрушить карающий меч на мою непокорную голову.
– Вы правы, – изрекла она. – И я не зря выбрала вас, Агния, вы полностью оправдали мои надежды!
От меня не укрылось то, что она – впервые за все время разговора – решила обойтись без отчества, пытаясь, вероятно, таким образом создать между нами видимость интимности.
– Вы видите и понимаете гораздо больше, чем от вас могут ожидать. Более того, вам каким‑то образом удалось убедить Андрея Эдуардовича неофициальноподключить вас к расследованию! Думаю, вам известно, что он был против вашей кандидатуры?
Я лишь кивнула.
– И все же – вы работаете с ним! – подытожила вице‑губернатор победным тоном.
А вот это еще бабушка надвое сказала! Пока что моя так называемая «работа» с Лицкявичусом ограничивалась игнорированием с его стороны, а теперь, после того как я высказала ему все, что думаю, он, скорее всего, вообще не захочет со мной иметь дело! Но я чувствовала, что Кропоткина пригласила меня вовсе не для того, чтобы похвалить, а потому ждала, когда же она приступит к делу, ради которого я здесь оказалась.
– Агния, – снова без отчества продолжала вице‑губернатор, – мне нужна ваша помощь. Я была бы вам оченьблагодарна, если бы вы держали меня в курсе всего, что происходит в вашей группе.
Вот зачем я нужна Кропоткиной! Только что она сетовала на то, что в группе, похоже, есть некто, сливающий информацию ушлому журналисту, а теперь я сама должна делать то же самое, но для нее лично! Чего она хочет добиться? Да, конечно, оправдания «Фармации» и спасения собственных вложений, это понятно. Но чего еще? Смещения Лицкявичуса?
Только Кропоткина одного не знала: как ни сильна моя антипатия в отношении главы ОМР, мое недоверие к власти – к любой власти! – перевешивает во много раз. Пока меня не трогают, не пытаются навязать свою волю, я готова мириться – и только. Если же на меня начинают давить, я злюсь. Но, как совершенно верно заметила вице‑губернатор, я не дура, а потому вовсе не собираюсь показывать ей свое отношение к тому, что она только что мне предложила: шпионить за Лицкявичусом. Что ж, если Кропоткиной хочется считать себя самой умной, пускай думает, что я – ее засланный казачок. А я займусь тем, чем считаю нужным.
Однако меня немного беспокоила причина, по которой вице‑губернатор выбрала для этой роли именно меня. Неужели она считала, что меня легко контролировать? Или дело не в этом? Может, в том, что в деле о поддельных эндопротезах я «заложила» своих собственных коллег и даже – о ужас! – бывшего любовника? Для нее это значило, что у меня нет никаких принципов и я не забочусь о чести мундира?
– Мне кажется, – сказала Кропоткина, внимательно глядя на меня из‑под очков, – что мы друг друга поняли.
Она произнесла это без вопросительной интонации, как нечто само собой разумеющееся.
… В метро я снова и снова обдумывала свою беседу с вице‑губернатором. Чем больше я размышляла, тем меньше мне все это нравилось. Я знала, что не стану выполнять «поручения» Кропоткиной, но это не сильно меняло дело. Тем более если – не дай бог! – об этой нашей встрече узнает Лицкявичус, я не сомневалась, что он тут же вышвырнет меня из расследования.
Тем больше было мое удивление, когда, выйдя наружу, я услышала, как бренчит мой телефон.
– Агния Кирилловна? – услышала я в трубке голос того, кто вместе с вице‑губернатором занимал мои мысли всю дорогу. – Завтра я еду в «Фармацию». Хотите составить мне компанию?
Я не верила своим ушам: Лицкявичус сампредлагает мне сопровождать его?!
– Да! – едва сдерживаясь, закричала я в трубку. – Конечно, поеду!
* * *
– Я сдал первый экзамен! – сообщил Дэн, как только я вошла и начала бороться с Кусей за свою левую тапку.
– Да ну?!
Я тут же почувствовала себя плохой матерью: мой ребенок, оказывается, сегодня сдавал первыйЕГЭ, а я занималась черт знает чем, вместо того чтобы… Чтобы что – держать его за руку? Вряд ли мне бы позволили это сделать, но я хотя бы должна была знать! Я тут же едва не набросилась на маму – почему не предупредила? – но вовремя остановилась и ограничилась вопросом:
– И как оно?
– «Четверка».
– Ну, молодец! И что теперь?
– Алгебра. Но потом еще в универе придется ее сдавать: они не принимают результаты ЕГЭ.
– Я все равно в тебе уверена! – убежденно сказала я.
– Я в себе – тоже, – спокойно ответил сынуля.
– А теперь расскажи мне, как дела с Люсьеной?
– С Люсьеной? – удивленно поднял брови Дэн. – Ма, ты же запретила мне с ней встречаться?
– И ты не встречался? – уточнила я.
– Конечно, нет!
Дэн говорил так убежденно, что я ни за что не усомнилась бы в его словах, не будь сама свидетелем их встречи. Мне не хотелось говорить сыну, что его родная мать следила за ним, словно какая‑нибудь мисс Марпл. Пока я размышляла, как бы поаккуратнее уличить Дэна во лжи и не выглядеть при этом авторитарной, вошла бабушка.
– О чем речь? – поинтересовалась она, и я поняла, что на сегодня разговор исчерпан: я не хотела волновать маму, ведь и так все заботы, связанные с экзаменами Дэна, легли на ее плечи, пока я занималась другими делами.
– Да так, ни о чем! – ответила я бодро. – Дэн рассказывал об экзаменах.
Мама никогда не ругала меня за то, что я мало интересуюсь сыном. Пока он был еще маленьким, мы, конечно, проводили вместе гораздо больше времени – втроем в основном, потому что Славка редко выбирался куда‑либо с нами, вечно занятый какими‑то предприятиями. Теперь, когда Дэн вырос и мог обходиться без присмотра, я просто отошла в сторону, а вот мама никак не могла.
Мы еще немного поболтали и расползлись по своим комнатам. Я еще долго лежала без сна, размышляя о внезапной перемене, произошедшей в наших с Лицкявичусом отношениях: мне казалось, что он вообще больше на меня не взглянет, а он взял и пригласил меня сопровождать его на завод…
* * *
Мы встретились прямо у больницы: Лицкявичус заехал за мной к трем часам, как только у меня закончилась последняя в тот день операция. Я раздумывала, какая же у этого человека может быть машина, и получила ответ – «Додж» редкого шоколадного цвета. Я даже не уверена, делают ли такие, или Лицкявичус потратил целое состояние на перекраску?
– Дорога займет около полутора часов, – бросил он, как только я уселась на соседнее сиденье. – Если не станем останавливаться. Выдержите?
За кого он меня принимает – за инвалида?!
– Конечно!
Мы ехали в полном молчании. Меня это не беспокоило: я обожаю быструю езду, а мы гнали на 120, и Лицкявичус оказался отменным водителем. Есть ли что‑нибудь, что он делает плохо или хотя бы просто удовлетворительно? За окном мелькали сельские пейзажи. Мы двигались в северном направлении, и я смогла заметить, что здесь остается все меньше простых сельских домиков или старых советских дач, наспех сколоченных, стоящих в окружении пресловутых шести соток земли «под картошку». Чем дальше на север, тем добротнее становились строения, тем выше заборы. Местами дома отсутствовали вообще, вдоль дороги тянулись сплошные сосновые леса. Потом я заметила маленькие симпатичные коттеджи, спрятанные между деревьями. Они стояли довольно далеко друг от друга и не были огорожены заборами. Скорее всего, это какая‑то база отдыха, куда народ побогаче может приезжать, чтобы порыбачить в одном из многочисленных озер или даже поохотиться в сезон.
Наконец мы увидели «Фармацию». Завод представлял собой сооружение из нескольких блоков, вырисовывающихся на фоне черно‑зеленых сосен, словно белые акульи зубы – не знаю, почему именно это сравнение пришло мне на ум. Место, в котором располагалось предприятие, выглядело на удивление мирно и привлекательно.
Охранник в зеленой форме изучил удостоверение Лицкявичуса, и на его лице появилось недоуменное выражение.
– Впервые слышу о такой организации! – сказал он.
– А вы лучше позвоните Игорю Станиславовичу и скажите, что мы уже здесь, – спокойно посоветовал парню мой спутник. Тот покачал головой, но выполнил просьбу. Через пять минут мы уже шли по длинному белому коридору без окон, ярко освещаемому лампами дневного света. У меня появилось ощущение, что мы находимся в огромной стерильной операционной. Словно в подтверждение этому в конце коридора, у стальной двери, нас попросили облачиться в халаты салатного цвета (похоже, начальство здесь питает слабость ко всем оттенкам зеленого!).
Генеральный директор «Фармации» Игорь Станиславович Заборский поднялся нам навстречу из‑за тяжелого дубового стола, заваленного пластиковыми папками, раздувшимися от бумаг. Отпустив секретаршу, он предложил нам присесть. Пока Лицкявичус и Заборский обменивались дежурными любезностями, я с интересом рассматривала стены помещения, увешанные всевозможными дипломами и наградными свидетельствами. Одна стена была полностью посвящена фотографиям, на которых я узнала нескольких государственных деятелей, чьи лица частенько мелькают на голубом экране, а также пару‑тройку известных артистов. За спиной генерального директора висел огромный плакат с изображенной на нем огромной банкой «Виталайфа». Этот экспонат навеял мне мысли о шемякинской гигантомании, только от этого «шедевра» финской полиграфии у меня мурашки побежали по спине.
Судя по всему, Заборский знал о цели нашего визита, а потому сразу перешел к делу.
– Как видите, нам скрывать нечего, – заявил он, усаживаясь обратно за свой стол. – Производство абсолютно открытое – не оружие же массового поражения мы тут выпускаем, в самом деле!
А это еще как посмотреть – все‑таки пятеро уже погибли!
– Значит, вы не будете возражать, если мы возьмем пробы с линии «Виталайфа»? – предположил Лицкявичус.
– Разумеется, разумеется, – закивал генеральный директор. – Нас предупредили о вашем визите, и вы можете спокойно делать свое дело. Однако хочу еще раз заверить вас в том, что никаких сбоев на линии у нас не было, и все, что происходит – это самая настоящая диверсия!
– Диверсия? – переспросила я. – С чьей стороны?
– Наших конкурентов, разумеется! – убежденно воскликнул Заборский.
– Очевидно, вы имеете в виду «Фармакон»? – спросил Лицкявичус.
– Да вы, я смотрю, неплохо потрудились! – заметил генеральный директор.
– Надо всесторонне знать предмет, чтобы не чувствовать себя дилетантом, – скромно пожал плечами мой спутник.
Интересно, он вообще является дилетантом хоть в какой‑нибудь области?
– «Фармакон», знаете ли, наша самая большая проблема, – продолжал между тем Заборский. – Мы вот уже несколько лет наступаем им на пятки, а они привыкли быть, так сказать, впереди планеты всей. Их пищевые добавки покупают все реже – мы здорово перебили им рынок, а хорошую рекламу Светлин себе позволить не может.
– Это владелец конкурирующей фирмы, – быстро пояснил Лицкявичус, поворачиваясь ко мне.
– Вот‑вот, владелец, – подтвердил Заборский. – Не нравится ему, видите ли, что мы вырвались вперед. Ну, знаете, мир конкуренции беспощаден, и надо, как говорится, давать дорогу молодым и перспективным! Не тянешь – уходи с рынка.
– Если не ошибаюсь, вы недавно сделали главе «Фармакона» заманчивое предложение? – сказал Лицкявичус.
– Да вы и в самом деле прекрасно подготовились! – с нескрываемым восхищением пробормотал генеральный директор. – Об этом, между прочим, мало кто знает! Да, мы предложили Светлину купить его предприятие – за оченьхорошую цену, между прочим. Но он отказался! Его завод на ладан дышит, а он пальцы гнет, представляете?
– Расскажите о «Виталайфе», – внезапно меняя тему, попросил Лицкявичус.
– Полагаю, вы и сами все знаете, – вздохнул Заборский. – Вы ведь оба медики, верно?
Мы одновременно кивнули.
– Ну, что сказать? «Виталайф» на данный момент – один из наших самых успешных продуктов. Это БАД, не лекарственный препарат, но он составлен так, что является одновременно и витаминной, и пищевой добавкой. Он не имеет никаких противопоказаний, за исключением аллергии на миндаль, которая, судя по клиническим испытаниям, встречается крайне редко. Кстати, об этом написано в инструкции крупными буквами.
– Я так понимаю, что процентная доля миндаля в вашем продукте достаточно велика? – уточнил Лицкявичус.
– Да, но ведь это обычный сладкий миндаль, имеющий огромное количество потрясающих свойств! Им никто не мог отравиться!
– И все же нельзя отрицать очевидное, – все так же спокойно и даже доброжелательно заметил Лицкявичус. – Пять человек умерли именно после того, как употребляли ваш БАД, и это – бесспорный факт. Исследования образцов препарата, изъятых у потерпевших, доказывают, что именно в «Виталайфе» содержались опасные для жизни вещества.
– Этого я никак объяснить не могу! – развел руками генеральный директор. – Закрытие производства означало бы огромные убытки! «Виталайф» – наша самая доходная статья, не говоря уже о том, что страдает наша репутация, ведь этот БАД – не единственная наша специализация! Мы производим еще множество витаминов и биодобавок, но, если так пойдет и дальше, нас окончательно дискредитируют, и мы пойдем по миру!
– Мы здесь как раз для того, чтобы этого не допустить, – сказал Лицкявичус. – Разумеется, в том случае, если вы правы и «Виталайф», произведенный на вашем предприятии, чист. А теперь, если не возражаете, мы бы хотели осмотреть линию и взять пробы.
Заборский сам повел нас в цеха. Здесь все выглядело стерильно и красиво – новейшее оборудование из Швейцарии, о котором не преминул упомянуть генеральный директор «Фармации», и полностью автоматизированный процесс производства и фасовки, требующий участия всего двух операторов в каждом цеху. Мы с Лицкявичусом методично прошлись по всей линии, от начала до конца, собирая образцы – от сырья, включающего цельные миндальные орехи, до конечного продукта.
Когда мы закончили, Заборский предложил нам отобедать с ним в заводской столовой, но мы вежливо отказались, полагая, что установление дружеских отношений с главой «Фармации» в дальнейшем может помешать объективной оценке ситуации.
На обратном пути я спросила Лицкявичуса, почему то, что мы сделали только что, не было сделано раньше, когда умерли первые люди.
– Хорошая «крыша», – спокойно ответил он. – Если бы не статьи того журналиста, думаю, нас до сих пор не допустили бы до «Фармации»!
– То есть позволили бы людям умирать и дальше?
Лицкявичус ответил не сразу.
– Разве мы не сталкиваемся с подобным цинизмом каждый день? – сказал он наконец. – Когда в России ценили жизнь простого человека?
– Значит, даже если пробы окажутся положительными, – пробормотала я в ужасе, – никакой гарантии, что «Виталайф» снимут с производства, нет?
– Если пробы окажутся положительными, – сухо отозвался Лицкявичус, – я сделаю так, чтобы это произошло. Но мне почему‑то кажется, что здесь ситуация гораздо сложнее.
Сначала я не обратила внимания на его последние слова, подумав лишь о том, как именно Лицкявичус собирается остановить производство препарата, если ему вдруг станут в этом мешать. Насколько я поняла – хотя и не знала причин такого отношения, – Кропоткина настроена против главы ОМР и, похоже, даже лелеет надежду убрать его с этого места. И я едва не рассказала Лицкявичусу о нашей беседе с вице‑губернатором – прямо сейчас, раз уж подвернулся такой момент. Но что‑то меня остановило. Наши отношения только‑только стали налаживаться, и Лицкявичус начал общаться со мной без высокомерия, к которому я уже почти привыкла, как с коллегой, полноценным специалистом. Только я никак не могла понять, что заставило его изменить свое отношение. В данных обстоятельствах рассказывать ему о том, что Кропоткина меня «вербует», показалось мне не самым мудрым шагом, и я промолчала. А потом я вдруг вспомнила его последнюю реплику.
– Что вы имеете в виду? – спросила я встревоженно. – Почему все гораздо сложнее?
– Мы проверили серийные номера «Виталайфа» и выяснили, что все банки – из разных партий. Тем не менее умерли всегопятеро – как это объяснить? Почему в отдельно взятую баночку БАДа попал яд, а в другие – нет?
– Возможно, еще не прошло достаточно времени? – предположила я и сама ужаснулась своим словам. Если я права, значит, мы еще услышим о новых жертвах?
– Это вполне возможно, – согласился Лицкявичус. – Отравление происходило постепенно – благодаря маленьким концентрациям синильной кислоты в каждой капсуле… Возможно, наши пятеро – всего лишь начало! Версия о контрафактном «Виталайфе» также себя не оправдывает – и вследствие малого количества погибших, и из‑за серийных номеров и других выходных данных, которые должны были бы отличаться у несертифицированного товара, изготавливаемого в какой‑нибудь подпольной лаборатории. И еще меня беспокоит Пластун…
– Из‑за следов хлороформа?
– Она никак не вписывается в общую картину! – подтвердил Лицкявичус. – Кадреску не может без эксгумации перепроверить результаты вскрытия первых трех умерших. Но, естественно, мы ничего не можем сказать, пока Мдиури не рассмотрит собранные на «Фармации» образцы.
