Текст книги "О бедном вампире замолвите слово"

Автор книги: Ирина Боброва

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Товарищ штангист, предъявите документы! По какому праву вы зашли в кабинет? Здесь вам не спортзал, здесь культура находится, но скоро ее не будет! – За спиной кто-то из ее команды засмеялся, и женщина, спрыгнув со стула, строго посмотрела на студенток. Те нехотя продолжили работу, с интересом поглядывая на «товарища штангиста».

– Я, как бы точнее сказать, человек не чужой, состою в Объединении поэтов, член этой общественной организации, – ответил Веков, горой нависая над представительницей власти.

– И сам поэт, – добавил Дальский.

– Тогда пусть предъявит документы, что он поэт и член! – Это требование Трубогайкиной вызвало восторг у группы поддержки. Девушки не могли открыто смеяться над своей начальницей, но тихонько хихикали, видимо живо представив документ, требуемый ею.

– У нас членство не фиксированное. – Мамонт расхохотался: глухо, издевательски, чем взбесил пристава.

– У вас обязаны быть корочки, – заявила она, краснея от возмущения. – Раз вы – члены, то это должно отражаться документально. А у вас никак не отражается то, что вы члены!

Уверенность дамы-пристава в силе и непогрешимости бумаг с печатями вызывала восхищение Виктора Векова – одного из всеми любимых и известных алтайских шутников.

– Отражается, – сказал он едко. – В паспорте отражается, в графе «пол» написано «мужской». И потом, тут не только поэты, тут любой желающий имеет право находиться. Те, кому нравятся стихи.

Трубогайкина прищурила глаза, с ненавистью взглянув на оппонента, тонкие губы сжались куриной гузкой, ноздри раздулись. Она немного помолчала, потом, склонив голову к правому плечу, зачем-то поправила воротник. Впервые товарищ пристав не знала, что ответить, и уже было начала паниковать, как вдруг вспомнила заученные в детстве стихи. Брови взлетели, сморщив в гармошку узкий лоб, в глазах снова сверкнуло пропавшее было превосходство. Варвара Ивановна, скинув со стула томик Некрасова, села и продекламировала, перефразируя известного классика:

– Поэтом можешь ты не быть, но членом быть всегда обязан! Стихи может писать каждый, даже я!

– Поэт – это не член, а состояние души, – произнес Дальский, сдерживая смех. Он едва выговаривал слова. Его веселье имело далеко идущие последствия: Трубогайкина подскочила к президенту ОПы, выхватила из его рук телефонную трубку и обвиняюще потрясла ею у лица экономиста, едва не сбив очки с узкого лица.

– А вот это уже государственная собственность! И я, как представитель государства, ею воспользуюсь! – авторитетно заявила она, набрав «02».

Кустистые брови Дальского взметнулись вверх, а Веков усмехнулся. Мужчины переглянулись, но пристав этого не заметила.

– У нас экстремисты буйствуют! – кричала в телефон достойная представительница власти, видимо пересмотревшая новостей. – Немедленно вышлите наряд милиции. – Она взглянула на Виктора Векова и добавила: – А лучше два наряда милиции!

Милиционеры появились спустя две минуты. Полковник Репнин приказал, чтобы на всякий случай у дома на Крупе патрулировал улицу милицейский уазик. Мало ли как будут развиваться события: приставам могла понадобиться помощь.

Веков видом и, самое главное, поведением напоминал незабвенного Громозеку – героя славного советского мультфильма «Тайна третьей планеты». «Шкафы» из группы силовой поддержки мультфильм в детстве явно смотрели и слегка завибрировали. Габариты Векова производили шоковое впечатление на всех. Бравые милиционеры, здоровые и высокие парни, впервые ощутившие себя хрупкими и хилыми, тоже потребовали предъявить документы. Видимо, растерянность не проходила, и документы они потребовали у всех присутствующих, включая приставов.

– Да мы тут при исполнении! Требуйте у экстремистов – пусть они покинут помещение! – взвизгнула Трубогайкина.

Девицы администраторского вида шумно переговаривались и перемещались на маленькой площади в произвольном порядке. Это создавало такую суматоху, что разобраться в происходящем служителям было очень трудно. Поэтому, наверное, они смотрели, не в силах отвести глаз, на оазис спокойствия в этом сошедшем с ума доме – на невозмутимую, холодную Грету Сайбель. Она сидела в кресле напротив шкафа с бумагами и отрешенно взирала на происходящее.

Прекратила суматоху, как ни странно, госпожа Трубогайкина.

– Ну хорошо, – сказала она, – раз вы не хотите выселяться, мы тут все опишем и опечатаем помещение.

– Описывайте, описывайте. Только тогда придется описать каждую книгу, каждый журнал, – ответил ей Дальский. – Но учтите, здесь у нас уникальные книги. Первые издания алтайских поэтов. Самиздатовская литература.

– Ниче, ниче, все опишем, – отмахнулась от него, словно от назойливой мухи, Трубогайкина и приступила к работе.

– Баба чугунная, голая, на коне неизвестной породы, – прокричала пристав, – в буденовке красноармейца, остальная форма отсутствует.

– Варвара Ивановна, конь в буденовке? – уточнила девица, заполняющая акт описи.

– Ты издеваешься?! Какая буденовка у коня?! У него же уши! – Начальница закатила глаза и постучала себя по лбу кулаком. – Думать надо! Ты сама пробовала на коня буденовку натянуть? То-то! Пиши: в буденовке баба, а конь в бескозырке.

– Так и писать? – промямлила готовая заплакать студентка.

– Так и писать, – отрезала Трубогайкина. – Дальше. К бабе прилагаются: руки в количестве шести штук, весло одно, мяч один, серп один, молот один, сабля одна, фига одна… – Варвара Ивановна, проорав слово «фига», умолкла, оторопело уставившись на свернутые в дулю чугунные пальцы. – Это что, вы так издеваетесь над представителями власти?!

Она строго взглянула на Дальского. Мамонт, устанавливая шестирукую, напоминающую индуистское изваяние скульптуру обратно на шкаф, объяснил:

– Это не баба, а произведение искусства. И уж никак не издевательский жест. Скульптура, выполненная в стиле соцарта…

– Понятно, – перебила Трубогайкина и крикнула помощницам: – Фигу из списка вычеркните, она из пальцев сложена. Дальше пишите: шкаф, одна штука… – Она распахнула дверцы. – Черт в лосинах китайского производства, одна штука. Немедленно уберите отсюда артиста, работать мешаете!

Из шкафа высунулась рогатая голова, украшенная жестким гребнем торчащих дыбом волос и коровьими рогами. Распахнулась зубастая пасть, выпустив в кабинет струю дыма. Глаза монстра, красные с поперечными зрачками, полыхали злобой, брови сошлись к переносице, рыло собралось гармошкой морщин. Пахнуло серой, и чудовище страшным, потусторонним голосом прорычало слова, сделавшие бы честь любой торговке с того самого рынка, где эти лосины якобы были куплены:

– Китайские? Да я ж, курва, тебе сейчас зенки выцарапаю, я ж только фирмовые шмотки ношу!

Студентки, завизжав, кинулись к выходу…

Дальский, уже знакомый с сюрпризами «из шкафа», не удержался от комментария. Из-за плеча Трубогайкиной взглянув на предмет спора достойных дам – рогатой и безрогой, сказал:

– Хорошие штаны, сильно китайские…

Глава 5

И здесь, и там

Причина для того, чтобы покончить с жизнью, у Дреплюзы была классическая – несчастная любовь. Незадолго до уличения в том, что она носит подделки, какими просто запрудили Королевство Объединенных Шабашей чайные духи из соседней страны, страшная медсестра заглянула в операционную в поисках Кирпачека, но оказалось, что кентавра уже увезли в палату, санитары убирали операционную, а врачи разошлись. Дреплюза направилась в сестринскую комнату, но на втором этаже остановилась и затаила дыхание, увидев предмет своих мечтаний – молодого вампира. Кирпачек, казалось, уснул в кресле возле ординаторской. Он сидел, вытянув ноги и скрестив руки на груди. Голова молодого врача склонилась на грудь.

На самом деле Кирпачек не спал, хотя очень бы этого хотел. Он так устал после операции, что не мог уснуть. Проворочавшись с полчаса на диване в ординаторской, решил выйти подышать свежим воздухом. Несколько раз обошел вокруг больницы, но прогулка не помогла. Сон куда-то пропал, и вампир, вернувшись, едва дотащился до второго этажа. Он присел в кресло, вытянув гудящие ноги.

Больница для бедных на улице Лилитской – не первое его место работы в столице. Совсем недавно Кирпачек фон Гнорь был членом дружного коллектива, состоящего сплошь из светил и подающих надежды засветиться в скором будущем. Коллектив этот трудился не покладая рук в больнице для ВИП-персон и соответственно занятости этими самыми персонами вознаграждался.

Кирпачек фон Гнорь оказался там не случайно, в такие места берут отнюдь не за заслуги на поле медицинской брани. Тут гораздо важнее связи – рекомендация нужного человека значила на порядок больше, чем диплом с отличием, предъявленный молодым врачом. Рекомендация у наследника титула, старшего сына графа фон Гноря, была такой, что произвела неизгладимое впечатление на руководство больницы. Его с распростертыми объятиями приняли на работу. Еще бы, ведь подписана столь необходимая бумага была бароном Пурыклом, старым знакомым его отца и, как оказалось, одним из самых влиятельных людей в столице.

Все началось в тот памятный день, так наполненный событиями, что он казался бесконечным. В последний день, проведенный Кирпачеком в Чертокуличинске, в родовом гнезде фон Гнорей.

Барон Пурыкл прибыл с визитом внезапно, вызвав переполох в поместье. Немногочисленная прислуга сбилась с ног, выполняя распоряжения графини и графа. Гость принадлежал к роду крылатых демонов, дружба с ним льстила папаше Кирпачека, но в то же время и бесила его.

Крылатые демоны считались элитой, законодателями и примером для обитателей не только Королевства Объединенных Шабашей, но и всего мира. Из этого рода выходили изобретатели и философы, писатели и художники, танцоры и ученые – будто Всевышний, раздавая таланты, заленился и свалил на них все духовные сокровища оптом, не сортируя. Зависть по этому поводу была повсеместной, как и сожаления о том, что крылатые демоны первыми появились на планете Земля. Откуда они взялись – история умалчивала, тогда как остальные народности имели в багаже мифы, сказания, предания, а также научные гипотезы о том, кто они такие и от кого вообще произошли. К возу мифологии, антропологии и прочих научно обоснованных предположений крепилась маленькая тележка с гипотезами совершенно бредовыми, из области мистики и «сдвига по фазе». Тех, кто с пеной на губах утверждал, что все народности произошли от инопланетян, или от снежных вампиров, или еще от какой другой нечисти, считали чокнутыми, но, как ни странно, последователей у таких вот проповедников было много. Да что там говорить, если самое бредовое предположение – то, что все расы, все роды произошли от человека, – было самым популярным!

Внешне крылатые демоны сильно отличались от остальных обитателей старого мира. Они были рыжими. Рыжим обитатели планеты Земля называли фиолетовый цвет, все его оттенки.

Когда Кирпачек, попрощавшись с фельдшером Тобом, вернулся домой, он удивился суете, царившей в замке. Сталкиваясь друг с другом, по коридору носились слуги, отец в библиотеке вышагивал по вытертому ковру, явно нервничая, на кушетке громко причитала мать.

– Что случилось? – спросил Кирпачек.

Вместо матери ответила вертевшаяся тут же Хрусталина:

– Сил уехал. И Глинни сбежала. А сегодня приезжает барон Пурыкл, за которого папочка надеялся выдать ее замуж. – Чертовка рассмеялась, радостно сверкнув глазами. – Но это и хорошо, и отличненько! – Она попрыгала на одной ножке, потом зацокала копытами, сделав несколько кругов. – Я лучше подойду в жены такому богатому демону.

Хрусталина покрутилась у зеркала, широкий подол черного праздничного платья взметнулся куполом и закрутился вокруг стройных ножек. Вставка тонких серых кружев в глубоком вырезе выгодно подчеркивала пышную грудь. Кирп обратил внимание на колье из крупных хрустальных пластин и нахмурился: мать отдала младшей дочери драгоценности, как он помнил, из приданого Глинни. Бедняжка уехала, даже не захватив вещи, подумал вампир, волнуясь за среднюю сестру, а ведь им с Нротом предстоит на что-то жить. Это украшение позволило бы молодой паре обзавестись собственным домом и не думать о деньгах долгое время.

– Синяя еще, чтоб о замужестве думать, – грубо ответил отец, но тут же спохватился и обнял убогое дитя. – Ты слишком дорога мне, крошка, – прошептал он надувшей губы Хрусталине на ухо, – а Пурыкл стар для такой юной девушки.

Хрусталина топнув ногой, закричала:

– А Глинни он, значит, в самый раз? А она всего на тридцать лет старше меня! А мне, значит, не хочется жить в столице, в богатом доме?

Граф нахмурился, но сердитое выражение пропало с лица, тонкие губы натянулись в улыбке. Он отодвинул дочь в сторону и, повернувшись, подал руку супруге, помогая ей подняться с кушетки. Дверь распахнулась, и на пороге возник крылатый демон. Он немного постоял, складывая крылья из опасения зацепить портьеры, потом церемонно поклонился фон Гнорям.

– Дорогой барон! – воскликнул хозяин поместья, раскинув руки, он поспешил встретить гостя.

Кирпачек прислушался: со стороны скотного двора доносилось мерное гудение мотора, там обычно приземлялся личный самолет демона. Вообще-то барон Пурыкл мог долететь и на своих двоих, но – положение обязывало. Когда ты так богат, летать, махая собственными крыльями, – моветон.

– Рады вас видеть, – присоединилась к приветствиям мужа Сорча фон Гнорь. – Пойдемте в церковь, все уже собрались.

Она подошла к демону, рассыпавшемуся в комплиментах «прекрасной хозяйке дома», и подставила локоток. Барон Пурыкл, поддерживая ее под руку, вышел из столовой. Граф последовал за ними.

– Ах, барон, надеюсь, после проповеди вы присоединитесь к нашему скромному обществу за обедом?

– Дорогая Сорча, что может быть для меня приятнее? Вы достойны украсить собою любое общество, графиня, – ответил Пурыкл и, оглянувшись, спросил: – Граф, вы не передумали продать мне шкуру снежного вампира йети?

– К сожалению, не могу, дорогой барон. – Кирстен фон Гнорь взглянул на Хрусталину. Увидев слезы в ее хитрых глазках, неожиданно для самого себя произнес: – Но я с удовольствием дам ее в приданое моей младшей дочери.

Барон Пурыкл тоже взглянул на Хрусталину и, громко вздохнув, тактично отказался:

– Я подумаю, дорогой фон Гнорь. Но не заскучает ли такая красавица со старым мужем?

Кирпачек в беседе не участвовал, он размышлял о спешном бегстве сестры. Приезд нежеланного жениха ускорил ее отъезд, и вампир сожалел о том, что не смог с ней проститься. У него остались друзья в Гдетосарайске, Кирп хотел написать, чтобы помогли беглецам на первых порах, – и не успел. Теперь ищи ветра в поле! Когда еще они дадут о себе знать?

– Пошли в церковь, – Хрусталина дернула брата за рукав. – Будет проповедь, потом помолимся за спасение тела согрешившей Глинни.

Кирп пожал плечами. Почему бы и нет?

Церковь Святого Дракулы занимала большой зал в левом крыле замка. Когда брат с сестрой вошли в храм, скамьи были заняты; казалось, будто весь Чертокуличинск собрался послушать проповедь преподобного Лудца. Сам пастор Лудц, преисполненный ощущения собственной значимости, стоял под иконой Великомучеников Зомби.

Священник, проникшийся чувством сопричастности к высшему обществу ввиду присутствия на проповеди столь важной персоны, как барон Пурыкл, был сегодня в ударе. Он с ненавистью призывал все кары подземные на голову беглянки Глинни.

– Город, дети мои, – вещал он, – это вертеп, это райское место! Живущие там сначала забывают свой род, потом пробуют холестериновые слабые напитки, а потом уже пьют воду, пропущенную через крест. Нет возврата их телам к былой чистоте, данной от рождения, взлелеянной примером благочестивых родителей и жизнью всей нашей общины! Пусть лягут проклятья на тех, кто осмелился нарушить волю родителей и тем самым оскорбить святого нашего Дракулу, да пребудет он в уме всех усомнившихся и неустойчивых, дабы укрепился ум их, стал гибче гибкого и тверже твердого. Великомученики Зомби свершили подвиг во имя любви и таинства брака, они страдали, защищая честь собравшихся вступить в брак. Впасть во блуд, как это сделали Глинни фон Гнорь и Нрот из рода орков, есть самый тяжкий грех! Помолимся, дети мои, за то, чтобы Всевышний и святой его Дракула жестоко наказали согрешивших…

Дальше Кирпачек не слушал. Пастор так увлекся собственной речью, что не заметил, что дважды, а то и трижды возвратился к уже затронутым темам. Яростно проклиная грешников, он не обращал внимания даже на то, что во время жестикуляции у него отлетают пальцы. Прихожане, зная о возрасте преподобного Лудца, тактично молчали, но от летящих кусков старого зомби уворачивались: никому не хотелось испачкать лицо или одежду. Молодой гном, недавно нанятый в слуги к священнику, нырял под скамьи за каждым куском своего хозяина, собирая пальцы, а потом и кисти рук в заведенную специально для таких случаев коробочку.

Лудц был в ударе, однако проповедь имела неожиданные последствия. Наутро еще несколько молодых вампиров, троллей и чертей пропали – ушли пешком в столь красиво расписанную священником городскую жизнь.

Кирпачек тоже утром простился с родными, с замком и, бросив последний взгляд на стену леса за скотными дворами, влез в самолет барона Пурыкла. Накануне барон, прослушав проповедь преподобного Лудца, посмотрел на Кирпачека и надолго задумался. Когда же семья фон Гнорей вечером собралась за праздничным столом, гость сказал:

– Дорогой граф, нечего делать здесь такому талантливому врачу, как ваш сын. Я поспособствую его карьере в столице.

И все. Все было решено. Кирстен фон Гнорь не посмел возразить демону, от которого зависело благополучие не только его семьи, но и всей Чертокуличинской области. Именно барон дал Кирпачеку рекомендации, и больше того – сказал, что Кирп полетит вместе с ним, а в столице барон лично позаботится о сыне своего старинного друга. Кирп поймал себя на мысли, что радуется неожиданному повороту судьбы.

– Повезло… – прошипела Хрусталина вслед удаляющемуся самолету. Она была зла на весь свет и, чтобы хоть как-то выплеснуть обиду, направилась в комнату служанок и с удовольствием порвала на узкие полоски их праздничные наряды, утирая обрывками текущие по мохнатым щекам слезы…

Так Кирпачек фон Гнорь оказался в центральной клинике для ВИП-персон, из которой он, впрочем, очень скоро был уволен. И опять же из-за барона Пурыкла.

Вампир вспомнил, как бушевал главный врач после утреннего обхода, который оказался для молодого специалиста последним в том благополучном заведении.

– Где Кирпачек?!! – кричал тогда пожилой гоблин с бейджиком на ярко-красном халате. Бейджик гласил, что красуется он на груди главного врача больницы для высокопоставленных персон, доктора медицинских наук, профессора кафедры внешних болезней Института потусторонней медицины многоуважаемого сэра Силезла.

Светило науки продирался, словно ледокол, сквозь толпу врачей, медсестер и санитарок, сбежавшихся на шум.

– Немедленно найдите Кирпачека!!! – Почтенный профессор, вращая горящими дикой рубиновой яростью глазами, был на грани истерики.

Дело в том, что Кирпачек оказался, видимо, слишком наивен для этого элитного заведения, а может, слишком любил свою работу, но больные его молниеносно выздоравливали, выписывались из больницы и больше никогда в нее не возвращались. Это было бы благом в переполненных заведениях для бедных, где кровати высились в три яруса и даже в коридорах лежали больные, но не в заведении, где платным было все. Главный врач больницы для особо важных персон, принимая Кирпачека на работу, о такой феноменальной способности новичка не знал.

И вот результат: профессор Силезл остался без денег, потому что молодой врач за тридцатиминутный сеанс поставил на ноги невероятно богатого, а потому усилиями персонала клиники навсегда и безнадежно больного барона Пурыкла.

Силезл в тот день должен был проводить сложную, а значит, и очень дорогостоящую процедуру, но барон Пурыкл не явился. Щедро одарив выскочку Кирпачека, он покинул больницу и пообещал никогда в нее больше не возвращаться. Об этом утром со скорбно-подобострастным выражением лица доложила главному врачу старшая медсестра.

– Где этот презренный фон Гнорь?!!

Но Кирпачека не нашли, хотя медсестры и санитарки пробежали по всем этажам и заглянули в каждую палату. Так что грузное светило науки зря темнело лицом и тщетно сотрясало воздух – виновника убытков и след простыл. Главврач рычал целый день, срывая злость на каждом подчиненном, попадавшемся на глаза.

Покинув престижную центральную клинику, фон Гнорь устроился в обычную муниципальную больницу, расположенную рядом с его домом на улице имени Лилитской.

Кирпачек улыбнулся, вспомнив своего покровителя – большого меланхоличного демона. Барон был рыжим, и это обстоятельство никак не вязалось со спокойным характером и философско-циничным отношением Пурыкла к жизни.

– Я стар, и мне плохо порой, – жаловался юноше покровитель. – У меня частые головные боли, и ломит суставы. Бывает трудно носить крылья…

– Вам не надоело болеть? – поинтересовался тогда Кирпачек, глядя на барона, явно наслаждающегося рассказом о мнимых болезнях. – Вы ведь здоровы.

Пурыкл хмыкнул.

– А вы умны, юноша, – демон оскалился в усмешке. Глаза, яркие, пронзительно-фиолетовые, сверкнули. Пурыкл посмотрел на молодого вампира так, будто видел его впервые, – изучающе, с интересом. – Но такова жизнь, – продолжил он после небольшой паузы, – мне проще заплатить врачам, чем заводить семью, которая будет любить меня за мои денежки. Тут все честно: я выписываю чеки и получаю в обмен на них заботу и внимание. И уже становится не так одиноко, вокруг снует много народа. Люди, готовые выполнить любую мою прихоть, терпимые к капризам старого, больного демона и понимающие меня. Что бы я ни сделал, что бы ни сказал, как бы ни вел себя, в ответ получаю только внимание и заботу. Мне самому не нравится болеть, но другого выхода не вижу. Жениться не хочу. Вы ведь понимаете, Кирп, что при моем богатстве я не буду знать, что нравится супруге больше: я или мои деньги. Я пробовал пару раз, но всегда дело заканчивалось разводом. Пришлось выплачивать огромные суммы, чтобы бывшие жены оставили меня в покое.

– А зачем вы вообще женились?

– Грустно вспоминать, но я тогда был молодым, наивным… Мечтал, что у меня родится ребенок. Сын или дочь… А потом выяснилось, что я не могу иметь детей. Что ж, так распорядилась судьба, а с ней не поспоришь.

– Может, вам завести кота? – сразу же нашел решение проблемы Кирпачек. – Любить он вас будет непременно, и животному до ваших денег уж точно не будет никакого дела.

Морда рыжего барона сначала вытянулась, потом под его мясистым, загнутым книзу рылом появилась неуверенная улыбка. Было видно, что подобная мысль никогда не приходила в гордую рогатую голову. Демон всегда соображал быстро и действовал решительно. Он привык, что желания выполняются сразу же, а потому встал с кровати, скинул с широких плеч шикарный халат, украшенный богатой вышивкой, и быстро натянул брюки, сотканные из дурной крапивы, и свитер. Кирп помог ему просунуть в прорези крылья и подал состоящий из трех полос меха йети тяжелый плащ. Пурыкл, благодарно кивнув, просунул руки в широкие рукава, застегнул пряжку и предложил:

– Проедемте со мной, юноша. Думаю, что я недооценил вас.

Он вышел из палаты и быстро зашагал по коридору. Кирпу не оставалось ничего другого, как направиться следом. Вампир понимал, что его работа в этой клинике зависит от покровителя. Предложение барона немедленно уволиться и перейти на работу в больницу рангом пониже было неожиданным, но Кирпачек отнесся к нему спокойно, понимая, что с благодетелем спорить себе дороже. Они поехали сначала на выставку экзотических животных, потом, по рекомендации устроителя выставки, созвонились с владельцем невероятно редких в их мире голубых трансильванцев. Барон купил кота, выложив за животное сумму, достаточную для того, чтобы и Чертокуличинская область, и еще пара соседних областей впридачу, могли бы безбедно прожить пару веков. Взяв в руки пищащий комочек, барон улыбнулся, в его глазах блеснули слезы, и он, подозрительно хрюкнув, высморкался.

– Юноша, ваш ум давно мною отмечен. Я подарю вам квартиру. И не стоит благодарности. – Пурыкл махнул рукой, заметив растерянность на лице вампира. – Отказа я не приму!

Так Кирпачек стал обладателем небольшой квартирки в высотном доме, расположенном недалеко от места его новой работы.

Барон Пурыкл часто навещал Кирпа в больнице. Приезжал специально для того, чтобы поделиться волнениями и страхами, когда его пушистый питомец болел или просто терял аппетит. Кирпачек выслушивал длинный рассказ о характере, привычках, диете милого котенка, обещавшего вырасти огромной зверюгой. Демон невероятно гордился этим своенравным животным. Еще бы, ведь в Королевстве Объединенных Шабашей таких было от силы десятка два! Обычно, поведав юноше о своем любимце, покровитель дотошно выспрашивал вампира о работе. Кирпачек с удовольствием рассказывал, хотя и удивлялся порой, зачем Пурыклу знать, казалось бы, совсем незначительные вещи. Крылатого демона интересовало все: много ли платят врачам, как часто вывозят мусор и даже хорошо ли работают слесари-сантехники.

Кирпачек изменил позу, закинув ногу на ногу. Он подумал, что в больнице для бедных ему гораздо интересней и работа приносит удовольствие, несмотря на мизерную заработную плату. На жизнь хватает и ладно. И еще новенькая… Вряд ли бы познакомился с Сервизой, останься тогда на прежнем месте работы, в больнице для очень обеспеченных граждан Королевства.

Кирпачек улыбнулся, погрузившись в мечты. Сервиза стоила того, чтобы по трое суток не спать, сбиваться с ног, стараясь успеть все. Влюбленный вампир решил начать ухаживания и надеялся, что прекрасная вампирелла ответит взаимностью.

Вампир не сразу понял, что к нему обращаются. Он попросту не слышал вопроса. Может, даже задремал. Скорее всего, так оно и было, потому что следующие события он и принял за кошмарный сон, и позже вспоминал о них не иначе, как о кошмаре.

Открыв глаза, молодой врач обнаружил, что смотрит в слезящиеся глазки Дреплюзы. Страшная медсестра наклонилась к его лицу, и, пробудь Кирпачек в дремоте чуть дольше, ее мокрый пятачок уткнулся бы прямо ему в губы.

– …блю… – донеслось до опешившего фон Гноря. Он оторопел.

Дреплюза давно наблюдала за предметом страсти. Она, затаив дыхание, стояла рядом с кушеткой, на которой отдыхал желанный мужчина. Сердце громко стучало, дыхание сбилось, вожделение охватило ее так, что демоница уже не могла просто смотреть. Ей хотелось большего, хотелось любви, красивых слов и всего того, что предшествует бурной ночи в широкой постели. Она, пребывая во власти всепоглощающего, жгущего желания, потеряла над собой контроль и нагнулась к любимому. Дреплюза вдыхала тонкий запах дорогого одеколона, окутавший виконта фон Гноря, и наслаждалась. Представив, каким сильным и изобретательным, каким эротичным этот молодой вампир будет в любовных утехах, сластолюбица застонала. Тело ее поднялось до таких высот блаженства, любовь стала столь огромной, что прорвалась наружу, пусть даже и одним слогом. Помимо воли престарелой демоницы вырвался этот слог, но то, что ответил Кирпачек, было слишком больно и неожиданно, слишком жестоко и несправедливо.

– Я тоже люблю. Но не вас! – воскликнул предмет страсти страшной медсестры, в ужасе соскакивая с кушетки.

Дреплюза отшатнулась, когтистая лапа взлетела вверх – так, будто отвергнутая дама хотела ударить доктора, но в последний момент передумала. Она прижала кисть руки к глазам, ладонью наружу. Кирпачек машинально отметил, что на ладони отчетливо видна очень длинная линия жизни и совсем отсутствует линия ума, и дал деру. Сбежал от большой и темной любви.

Дреплюза, зарыдав, вломилась в процедурный кабинет и распахнула дверцы шкафчика с лекарствами. Слезы ручьем катились из глаз, мечты осыпались вместе с бутыльками и склянками на пол, к копытам демоницы. Она наступила на ампулы – скрежет немного успокоил. Ах, если бы также легко можно было растоптать любовь! Наступить на нее, раздавить – и жить дальше. Жить спокойно и правильно, без той щемящей, пронзительной боли, которая разрывала грудь несчастной Дреплюзы. Демоница поискала глазами склянку со святой водой, в порыве решив свести счеты с жизнью, но оказалось, что отрава тоже погибла под копытами, вместе с верой в любовь.

– Ах! – воскликнула страшная медсестра, заламывая руки. – Нет мне счастья!

Демоница рыдала, выплескивая тоску в холодной стерильности кабинета и жалуясь шкафчику с лекарствами:

– Никто меня не любит… Нет мне счастья ни здесь, ни там…

Она распахнула дверцы, решив все же свести счеты с жизнью, в шкафчике наверняка найдется что-то из лекарственных средств, и умолкла, ошалело уставившись в бледное лицо монстра. Монстр был женского пола и очень уродлив. Он казался олицетворением одинокой Дреплюзиной жизни.

– Шкаф, одна штука, – провизжала монстриха, как поняла демоница, относящаяся к породе мифических человеков. – Черт рогатый в лосинах китайского производства – одна штука.

– Китайского?! – взревела возмущенная до глубины своей черной души демоница. – Да ты знаешь, курва, сколько денег я за них выложила?!!

Из-за плеча монстрихи, непонятно как оказавшейся в шкафу для лекарств, выглянул еще один человек.

– Хорошие штаны, сильно китайские, – сказал он, пряча ухмылку в пышных усах.

Тут у Дреплюзы отказали тормоза, сорвало башню, перегорели предохранители, и она с воплем «Банзай!» кинулась на насмешника, ударом мощной лапы отбросив в сторону визгливую особу женского пола.

Человек отшатнулся и, пробормотав: «Это шутка такая веселая», выплеснул воду из молниеносно схваченного со стола стакана прямо в распахнутую пасть демоницы. Дреплюза замерла всего на мгновение, но этого было достаточно, чтобы что-то похожее на гору встало на ее пути. Демоница рванулась вперед – не тут-то было! Гора оказалась еще одним человеком, как поняла страшная медсестра, этот человек был из породы каменных великанов. Она отпрянула, но тут же снова ринулась в бой.

И врубилась мощной грудью в полочки шкафчика, роняя на пол остатки самооценки и лекарств.

С той стороны человек женского пола визгливо прокричал:

– Вы за это ответите! Вы всю жизнь помнить будете, как артистов по шкафам рассовывать!

– Каких артистов? – с невинным видом поинтересовался Мамонт Дальский. Он подошел к шкафу и, сказав Виктору: «Спасибо, друг», распахнул настежь дверцы. Пристав замерла. Она, не веря собственным глазам, смотрела на полки, забитые свернутыми в рулоны плакатами, ровными стопками бумаги, книгами.