355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Ирина Дедюхова » Армагеддон №3 » Текст книги (страница 1)
Армагеддон №3
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 18:01

Текст книги "Армагеддон №3"


Автор книги: Ирина Дедюхова



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Ирина Дедюхова
Армагеддон № 3

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

ВЫПИСКА

из ПРИКАЗА № 0039 от 29/V-43 года.

1. С целью освоения месторождения полиметаллических руд обязать начлага Циферблатова в недельный срок наметить конкретный пункт создания ОЛП №45 для строительства железнодорожной ветки к Подтелкинскому месторождению.

2. Обеспечить в кратчайший срок жилстроительство и прочие хозяйственные мероприятия, связанные с устройством ОЛП №45, как то: постройка хлебопекарнь, бараков, бань, вошебоек и прачешных.

3. Обязать к 5 июня закончить вывозку со строительства вторых путей Забайкальской железной дороги 247 человек; со строительства Горно-Шорской железной дороги 251 человек; со строительства Чуйского и Усинского трактов 61 человек заключенных, намеченных к пересылке. Со строительства железной дороги Волочаевка-Комсомольск, добычи угля на рудниках «Артем» и «Райчиха» вторым этапом расселить в намеченной точке всех заключенных, намеченных к пересылке, согласно списков лагерных комендатур.

4. Силами местного населения обеспечить выпечку хлеба для полного снабжения продпайком заключенных ОЛП №45 вплоть до строительства лагерной пекарни, организовать выпечку хлеба в с. Подтелкино.

5. Начлагу т. Циферблатову в недельный срок дать Сиблагу срочную заявку о немедленной отгрузке до станции Подтелкино потребного количества стройинструментов, материалов и кухонного инвентаря.

6. Начлагу т. Циферблатову в десятидневный срок сформировать комендатуру Отдельного лагерного пункта №45 (ОЛП №) из штрафников ВОХРа и принять самые решительные меры к установлению строжайшей дисциплины среди военизированной охраны, пресекая грубое обращение и нанесение побоев со стороны охраны заключенным. Одновременно с этим провести работу с руководящим составом о недопустимости панибратских взаимоотношений охраны с заключенными.

* * *

– «Бюро Васютинского РК ВКП(б)… Заявление старшины ВОХРа товарища Поройкова о грубом отношении начлага товарища Циферблатова, капитана внутренней службы… и тэдэ… к заключенным и тэпэ», – глумливо прочел начлаг оглавление заявления, которое Поройков писал всю ночь. Мельком глянув на сидевшего напротив него мрачного Поройкова, капитан Циферблатов процедил сквозь зубы:

– Ну чо, Поройков? Чо молчишь-то? На партсобраниях так он соловушкой разливается! "На комара" я, видите ли, поставил кого-то… не того. Он ведь лучше меня знает, кого мне "на комара" ставить, а кого за ноги подвешивать. Откуда только ты взялся на мою голову? Такой весь из себя… партийный!

Старшина Поройков продолжал молча изучать выцветший плакат с предвоенными показателями лагеря. Плакат третий год висел под портретом Сталина прямо за сгорбленной спиной начлага и осточертел Поройкову еще до войны. По состоянию на 1-е января 1941 года для контингента в лагере располагалось 16 жилых бараков для размещения заключенных, вместимостью 300 человек; пищеблоком на 2500 человек; баней с пропускной способностью 25 человек в час; больницей на 50 коек; домами для размещения административно-технического персонала из числа вольнонаемных и рядом административных учреждений, в одном из которых Поройкову второй час полоскал мозги товарищ по партии Циферблатов.

Возле чернильницы-непроливашки, нежно обнимаемой здоровым деревянным медведем, резко зазвонил телефон. С явным недовольством Циферблатов перевел взгляд с Поройкова на портрет трех источников, трех составных частей, висевший в простенке между распахнутыми за спиной старшины окнами. Тяжело вздохнув, комендант поднес эбонитовую трубку к уху.

Поройков тоже вздохнул. Справедливо полагая, что на Циферблатова кто-то опять наорет по телефону в свете его партийного выступления, он с тоской подумал, что может прокантоваться здесь до самого вечера. А Пальма так и будет сидеть в сарайке, не кормленная с утра. И от чужого Пальма ни за что жрачку не возьмет. Так и будет сидеть, сидеть. Потом ляжет и будет ждать его… Ждать. Воды в поилке у нее было мало, вода с утра уже была теплая, со слюнями и крошками перловой каши. Дерьмо, а не вода. А он будет сидеть у коменданта, и слушать эту херню. До ночи. А может и вообще всю ночь…

– Питали мы их по нормам, товарищ Восьмичастный! Так им скажите! – раздраженно крикнул в трубку Циферблатов, с нескрываемой ненавистью взглянув на Поройкова поверх очков. – Хлеб, рыба, вода и крупа. Все по нормам! А у этой публики вообще такая практика. Когда их спрашивают, что они получали в дороге, так они ведь всегда врут, будто им в дороге ничего не давали. Мы их как принимали по количеству из вагонов, так и сдали в Александро-Ваховскую, потому что у каждого 20 фамилий. Делаем перекличку по этапным спискам, а такой фамилии нет. Составляем другие списки, так они приходят в комендатуру уже с новыми фамилиями. Им в вагонах делать не хер, они в карты режутся и фамилии себе придумывают. Ленинградские партии всегда имеют дела-формуляры, с питерцами всегда полный порядок. А с Московскими говнюками – ни одной фамилии правильной никогда не было. Даже акта при побеге составить нельзя, фамилия-то бегунца неизвестна. Вот и отдал приказ по законам военного времени – стрелять эту бесфамильную заразу, как в фортку сунутся. Мы эту срань в Александро-Вахово принимали не по фамилиям, а по головам, по количеству. Так и сдали. А уж кого – пускай тамошняя комендатура разбирается. Чего они к нам-то цепляются? Сейчас всех собак на нас повесят!

Трубка что-то пробубнила на гневную речь Циферблатова, продолжавшего буровить Поройкова взглядом, не предвещавшим ничего хорошего. От резкого солнечного света, бившего в распахнутые окна комендатуры, глаза Циферблатова казались совершенно желтыми. Поройков зябко повел плечами и в который раз принялся сосредоточенно изучать показатели удобств для размещаемого контингента.

– Получил я уже выписку из приказа, товарищ Восьмичастный! Вопрос о подготовке ОЛП N45 поставлен в приказе во всей широте. Так что не волнуйтесь, к зиме все будет готово, – упокоил трубку Циферблатов. – Да-да! Поройков его фамилия! Здесь он, у меня сидит. Я тоже так думаю, товарищ Восьмичастный. Пускай проявит организаторские способности, раз такой смышленый. Землянки и утепленные шалаши к сентябрю будут готовы. Инженеров отконвоируем с Сорского молибденового комбината со статьями 54-1а, 10 и 11 украинского УК, дополнительно всю нашу статью 58–10 выберем… У меня еще эстонцев и немцев много, мне столько не надо. Вот пускай и развиваются националистически на свежем воздухе, правда? Конечно, товарищ Восьмичастный! Вам так же!

Циферблатов аккуратно положил трубку на аппарат и вытер вспотевшую лысину большим носовиком, вышитым гладью арестантками БУРа – барака усиленного режима. С тяжелыми мыслями Поройков ждал решения своей участи. Дернуло же его о систематическом избиении контингента вопрос на партактиве поднять… Из-за мамки ведь поднял. Мать-то шибко верующая всю дорогу была, хотя саму столько жизнь била, что давно можно было во всем разувериться. Все за бога цепляется, глупая баба, а чем он ей помог? В каждом письме просит никого не бить, пожалеть судьбою обиженных… Дура.

– Дернуло же тебя, Поройков, об этих зэках вопрос на партактиве поднять! – зло откликнулся на его мысли Циферблатов. – Чуть ведь не испортил мне все! А если бы я выложил загашники, которые на тебя собрал? Чистеньким решил в ВОХРе служить? Да я давно бы тебя в штрафбат отправил, но у нас некомплект стрелкового состава 34 человека. Только потому и терплю все твои родимые пятна капитализма. Со скрипом терплю! А если бы я на партактиве вот этим козырнул? Что вылупился? Не ожидал?

Поройков действительно не ожидал увидеть в руках Циферблатова это письмо. Письмо пожелтело, края измахрились. Чувствуется, Циферблатов давно таскал его в кармане гимнастерки. «Что же ты, Мария Спиридоновна? – тоскливо подумал Поройков о почтальонше, всегда казавшейся ему такой порядочной. – Что же ты продала-то меня, как падла? Как же теперь эти попы будут письма своим попёнкам слать?»

– Тебя не почтальонка продала, не боись, – со смешком перебил его невеселые размышления комендант. – В Мариинске на сортировке вашу цидулку выудили. Все знают, что наш контингент лишен переписки на три года! Кому здесь в Москву-то писать, сам подумай башкой. Чукчам или корякам? Они, поди, и писать-то не умеют. От штрафбата твою поганую шкуру, дорогой партийный товарищ Поройков, спасло только то обстоятельство, что все, кто поповское письмо читал, с хохоту животики надорвали. Насмешили вы всех с этим исусиком до колик!

«Дорогие мои, любимые Таня и крошки мои Боренька, Ляленька, Танюша и Алик! Истерзался душевной болью, не имея от вас никаких известий. Измучился и утомился тревогой о вас. Сейчас работаю физически, тяну копер среди удивительно красивого леса. Свистят красногрудые птички, щелкают соловьи, много замечательно красивых цветов. Тоска моя растет о вас, любимые, очень тоскую и без дорогого для меня дела. Не знаю, увижу ли тебя, Таня, будет ли это счастье. Сменяется здесь погода часто: то жаркий весенний день, то снежная буря. Третьего дня целый день шел снег, разводили костер, а птички грелись вместе с нами у него и садились к нам на руки. Сегодня я видел черного, похожего на ласку зверька, появились большие желтые бабочки и махаоны. Еще хочу тебя, Таня, успокоить. Кормят здесь на удивление вкусно и питательно. Каши замечательные, супы и даже макароны с тушенкой. Родимые, дорогие мои, многое бы я дал, чтобы хоть один раз взглянуть на вас. Живу надеждой свидеться с вами. Всем передавайте мой привет и мою любовь. Горячую благодарность мою передай Марье Христиановне. Храни вас Господь. Твой С. С. Привет твоей маме».

– Из-за этого письма, Поройков, надо мною даже в Новосибирске теперь смеются, – почти добродушно заметил Циферблатов, растирая виски. – На совещаниях комендантов так и спрашивают: «Вы тот самый Циферблатов, который попов макаронами кормит? Ну, и дальновидный же ты хмырь, Циферблатов!» Все ржут. Весело всем… Знали бы, с какими идиотами в ВОХРе здесь веселиться приходится… Короче, вали-ка ты, поповский обожатель, в Подтелкино! Сам ведь, вроде, из тех мест будешь? Вот и вали в ОЛП N45 с подконвойными… Нам здесь вдвоем не ужиться, Поройков. Суку свою забирай и вали. Давай-давай! На сборы – два часа! В дорогу!

В ДОРОГУ!

– Товарищ Циферблатов! Не могу я… И вообще не положено… без напарника… До Владивостока еще, – ныл мужик неопределенного возраста и ничем не примечательной наружности в форме проводника Российских железных дорог. Ныл он, похоже, уже давно, поэтому сидевший напротив него плотный жизнерадостный начальник смены начинал терять терпение.

– И кто туды поедет-то – из Калининграда во Владивосток? На кой хрен туды ехать кому-то, да еще в прицепном вагоне? После начала отопительного сезона, а? В этом Приморье ведь опять, поди, нет ни тепла, ни электричества… Нет, не могу я, товарищ Циферблатов! Опять без премии в пустом вагоне тащиться, – бубнил проводник, тиская фуражку.

– А вот здесь ты не прав, Петрович. Одно купе уже продано. Два пассажира едут, но взяли целое купе, просили никого не подсаживать.

– Опять двадцать пять! Они же точно педики! И зачем им только билеты продают! – взвыл Петрович.

– Тебе чего, Петрович, завидно? Может, люди культурно ездить любят! Без всяких рож, вроде твоей!

– Кто культурно любит, тот «Аэрофлотом» летает, а не пилит в прицепном вагоне через всю страну!

– А мне вообще фиолетово… эти твои рассуждения! Поедешь – и все дела! Привык он, понимаешь, через Мамоново по всей Польше кататься! Не все коту масленица. Слышал такую поговорку? Одно купе у тебя уже есть, и сколько еще у нас купе в вагоне, мы с тобой, Петрович, хорошо знаем. Вагон будем цеплять к маршрутам, пользующимся спросом у нашего с тобой, Петрович, населения. Бригадиры тебя, зараза, проверять будут, я по линии передам. Прикинь, какую денежку за один рейс нагребешь, чудак-человек! Потом на польской железке королем прокатишься! Не забудь – сорок процентов! На Горьковской дороге давно уже пятьдесят пять и два бригадиру! С тобой как с человеком говорю, гамадрил! Собирай манатки и брысь в вагон! Я еще разберусь, почему это ты вдруг "не можешь"!

– А чо сразу орать-то?

– Сразу? Я время засекал! Ты мне тридцать семь минут мозги компостируешь! Если мне все так начнут, у меня от мозгов хрен сушеный останется! – заорал Циферблатов.

Проводник, продолжая вертеть в руках фуражку, безучастно изучал глянцевый рекламный плакат Калиниградской железки, висевший за спиной начальника смены, наискосок от портрета гаранта Конституции. Все эти областные дырки и полустанки были изъезжены Петровичем до кровавых мозолей. Черняховск, до 1946 года Инстербург… С остатками двух замков XIV века… И никто ведь не спросит, что у него, может, дома Кирюша сидит второй день не кормленный. Ничего не меняется, всем с прибором на личные проблемы поездного состава. Светлогорск, до 1946 года Раушен… Климатический и бальнеогрязевой курорт федерального значения… Уникальная дендрариумная коллекция… Зимой-то, конечно, повсюду хреново, даже в бывшей Европе. Но тащиться отсюда во Владивосток… Может, сразу в Ладушкин рвануть, до 1946 года Людвигсорт, с крупнейшей психиатрической лечебницей бывшей Восточной Пруссии? Или у него уже шиза на роже нарисована, что его так послать можно? Главное, легко! Катись-ка, Петрович, отсель… хоть во Владивосток!

– Петрович, мне с начальником службы управления персоналом Вербицким срочно на курсы ехать надо, менеджмент по кадрам изучать, – на тон ниже, почти просительно сказал проводнику Циферблатов. – Опять последние мозги засрут "психологической мотивацией"… Слухи ходят, что начальника службы перевозок Чернышова на повышение двинут, а меня на его место прочат. Так что, Петрович, выручишь, я тебя тоже не забуду. Хотя с такими кадрами, как ты… Пистолеты выдавать надо! Тогда у вас хоть какая-то мотивация будет, хоть какой-то начнется менеджмент…

Циферблатов резко прервал свою программную речь прямо на полуслове и уставился в окно. На перроне возле вагонов разгоралась толкучка и суета. Все было, как обычно, приподнимать зад и пристально рассматривать было абсолютно нечего. Со второго пути отходил состав "Калининград—Киев". Ну, припозднилась бригада чуток, подала вагончики к перрончику за семь минут до отправления. Не нарочно это и сделали, но насколько же смешно было наблюдать, как бешено, распихивая друг друга локтями, от вагона к вагону носились вспаренные хохлы. Вообще, хохлы всегда такие – горластые, наглые, развязные, им хоть за двадцать минут состав подай – такое перед отправлением устроят, что таких и в самом деле только с пистолетом надо по местам рассаживать. Возле восьмого вагона с флажком вальяжно нарисовался давний приятель Петровича – Ленька Тельнов. Вот кому везло, так это Леньке! Третий год он катался с самыми отвязными бабами участка в одной бригаде. Понятно, что Ленькина морда заранее лучилась радостью встречи с новыми людьми. Взмыленные пассажиры, глядя на него, глупо радовались чему-то, наверно полагая, что Леньке начальство приказало им теперь так улыбаться в рамках менеджмента по кадрам. Человеку всегда верится в лучшее. И Петрович с ехидцей представил себе, как Ленька еще в санитарной зоне по старой привычке закозлит титан, туалеты так и не отопрет, а сам засядет играть в карты на раздевание с напарницей Наташкой Плотниковой. Добро пожаловать в ОАО РЖД!

Сколько Петрович не просил по старой дружбе Циферблатова послать его в нормальный рейс, в смысле, с нормальными бабами – так от него дождешься, как же! Так пошлет, как сейчас послал. А много ли он хотел в жизни? Сущие пустяки! Сделать петельку по Балтийской Косе от Рябиновки до Чкаловска с нормальной веселой бабой без предрассудков и комплексов… Вона, как самого-то начальничка какую-то на пассажирку растащило! Мог бы хоть раз войти в положение.

Циферблатов даже привстал с места, вылупившись на молодую бабу, слонявшуюся по перрону. Странно, но она шла навстречу толпе от головы состава. Лицо Циферблатова покрылось багровыми пятнами, заострившийся нос стал похож на клюв, а глаза засветились желтоватым светом. Такую мощную стойку товарищ Циферблатов не делал даже на Стеллу Леопольдовну из второй кассы дальнего следования, с которой, по слухам, у него было много чего из общего.

Перрон бурлил последней, судорожной волной посадки. Людской поток вертел и швырял женщину из стороны в сторону, и на ее лице уже было написано отчаяние, будто она собиралась заплакать. Никаких вещей при себе у нее не было. На женщине была надета расстегнутая короткая дубленка с откинутым капюшоном. Из остальной одежки Петрович с интересом отметил на гражданке черные брюки и такой же черный, немаркий свитерок. Она растерянно осматривалась, оглядывалась вокруг, и взгляд ее испуганно скользил по лицам людей, по тележкам носильщиков… Она будто никак не могла ни на чем остановиться этим своим потерянным взглядом.

Перед большим окном начальника смены Циферблатова пассажирка остановилась так неожиданно, что тот в испуге отпрянул от окна. С печалью осеннего увядания Петрович отметил, что у стройного когда-то Циферблатова уже начинает расти горб. Как говорится, все там будем, а вот, подишь ты, все еще на молоденьких тянет.

С недоумением гражданка вглядывалась в свое собственное отражение в тонированном стекле окна, прикоснулась к светлым, до белизны протравленным кудряшкам, левой рукой осторожно потрогала грудь, обтянутую свитером, а правой вдруг вытащила из кармана паспорт.

Такого изумления, с каким гражданка вглядывалась в собственный паспорт ни Циферблатов, ни Петрович не видели, даже когда снимали с рейсов из Прибалтики вусмерть пьяных латышей. Почему-то, как латыши напьются, так им обязательно ехать куда-то надо, но как только проспятся и обнаружат себя в Калининграде, так права качать начинают! Матерятся, главное, поголовно все по-русски! Руками машут, слюной брызгают! Опять их мигранты-оккупанты зверски напоили и разлучили с Отчизной! Ага, воронку им вставляли! Насильно в литовскую железку впихивали… Вот литовцы – те просто молодцы! И пьют на свои, и еще дома сидят при этом!

В раздумьях о странностях психологической мотивации поведения на железнодорожном транспорте народов Прибалтики Петрович машинально наблюдал, как белобрысая девица скрупулезно сравнивает свое отражение с фоткой. Для пущей уверенности она ущипнула себя за пухлую розовую щечку и тут же сморщилась от боли. С типичной бабской мотивацией, не поддающейся никакому разумному менеджменту, девушка в отчаянии всхлипнула и, безвольно понурившись, медленно побрела к главному входу в здание вокзала. Петрович мысленно представил, что там за фотку могли налепить в паспорт этой дурочке завистливые суки из паспортного стола.

В нахлынувших воспоминаниях о различных суках, встреченных по долгу службы в поездах дальнего следования, проводник не сразу заметил еще более странную психологическую мотивацию начальника смены. Цифербатов пристально глядел гражданке вслед, что дня него было не характерно. Балагур и матерщинник, он обязательно должен был хоть что-нибудь сказать о ней, хотя бы о ногах или фигуре вообще. Петрович-то смотрел просто так, за компанию. А ведь Циферблатов даже привстал со стула и к окну подскочил, чтобы лучше ее рассмотреть. И, что удивительно, промолчал.

Гражданка за окном все брела и брела, шаркая ногами, цепляя каблуками швы между тротуарными плитами. Абсолютно в ней нечего было рассматривать, особенно сзади. И Петрович удивился про себя тому, как внезапно помрачнел товарищ Циферблатов, а на его всегда самодовольной и безмятежной физиономии впервые появилась глубокая озабоченность. Он быстро отыскал на столе среди бумаг телефонную книжку и, не поднимая глаз, сказал усталым осевшим голосом подчиненному:

– Давай, Петрович, не выё…ся, принимай вагон и вали туда, куда пошлет партия! Появится напарник – пришлю хоть на вертолете! Не будет – так перетопчешься, не впервой! Чо ты целку-то из себя корчишь?

Проводник только вздохнул. Он встал, надел фуражку и без слов направился к выходу. Когда товарищ Циферблатов, под чутким руководством которого он работал уже восемнадцатый год, вспоминал про целок, полемика с ним представлялась бессмысленной. Тем более что Циферблатов уже просил соединить его по телефону с каким-то господином Восьмичастным.

Ну, так. На Владивосток составы всегда через Москву идут. В принципе можно Кирюшу будет московским перекупщикам толкнуть. Четверть цены сразу придется скинуть. А что теперь делать? Ох, Кирюша, милый Кирюшенька… Никакого выхода товарищ Циферблатов не оставил. Нету у него такой психологической мотивации с развитого социализма. В принципе, мыши для Кирюши на одну ночь до Москвы у Петровича были в наличии, хотя в рейс можно было бы взять еще.

Выйдя в коридор, Петрович сунулся было к телефону в диспетчерской: не козел же он с родного телефона по межгороду перекупщикам звонить. Он поднял трубку, но телефон был запараллелен на товарища Циферблатова, и Петрович по старой привычке внимательно дослушал фразу, сказанную начальником, которая ему пока была совершенно без надобности: "Ладно, прямо там и встретимся, один уже здесь, тот, молодой, Флик, точно он, я не мог ошибиться! Хотя он сейчас почему-то… неважно. Да тот самый Флик, которому никогда не везло!.."


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю