Текст книги "Грех во спасение"
Автор книги: Ирина Мельникова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]
19
Маша в сопровождении Антона выехала из Иркутска на следующий день поздно вечером, чтобы на рассвете переехать через Байкал. Отец и сын Кузевановы проводили ее далеко за город и пообещали через месяц быть в Терзе и привезти заказанные ею товары и провизию.
К Байкалу подъехали рано утром, когда еще только-только рассвело и серый холодный туман повис над рекой, озером и подступившими к самой дороге высокими горами, поросшими густой тайгой. Крутые синие хребты с приближением к озеру становились все выше и выше. Леса щетинились, расползаясь по склонам, теснились в ущельях, уступая место голым скалам, торчащим над снегом, как темные от времени, скрюченные старческие пальцы. В некоторых местах подступы к хребтам преграждали скопления огромных камней, а склоны были завалены буреломом.
Там, где горы чуть отступали от дороги, виднелись участки слегка подтаявшей пашни. Антон удивленно крутил головой и щелкал языком от восторга:
– Это ж сколько силы надо иметь, чтобы землю от такой дурнины расчистить! Ну прямо-таки распластали сопку, словно бараний бок...
Река бежала между двух крутых берегов. Как объяснил ямщик, она встает поздно, а при выходе из Байкала, где, как огромный зуб, торчит черная скала – Шаманский камень, – зачастую не замерзает совсем даже в самые лютые морозы из-за очень быстрого течения. Молодая Ангара, только что покинувшая своего батюшку, седой Байкал, грохотала камнями, недовольно ворчала, словно сердилась на берега, стиснувшие ее в своих объятиях и не позволявшие насладиться свободой. Она стремилась навстречу своему жениху, богатырю Енисею, и спешила скорее ускользнуть от сурового отца, опасаясь его гнева и погони, которую он непременно снарядит вслед за своенравной и непослушной дочерью...
Байкал открылся внезапно – бескрайняя плоская пустыня, уходящая за горизонт. Слежавшиеся надувы снега протянулись гигантскими языками вдоль озера, перемежаясь с участками совершенно чистого льда, сквозь который хорошо было видно воду. Маша тут же вспомнила Митино письмо, и сердце ее мучительно сжалось. Без сомнения, он следовал тем же маршрутом год назад и, как она, видел и эти угрюмые горы, и мрачные леса, и быструю реку, шумящую на порогах... А этот посвист ветра, крутящего поземку и тут же заметающего след их саней, был ли он так же тосклив, когда Митя пересекал Байкал? И что он испытывал, оставляя за спиной последний очаг цивилизации, каким был Иркутск на этой чужой и незнакомой земле?..
Несмотря на уверения ямщиков, что переезд через Байкал в это время не представляет особых трудностей, у Маши были некоторые опасения, и не без основания: Кузевановы объяснили ей, что на льду часто образуются трещины, лошади обычно чувствуют их заранее и приучены преодолевать их, но были случаи, когда подводы после метелей проваливались в присыпанные снегом ледяные ловушки. С помощью своих добрых хозяев она запаслась несколькими широкими и прочными досками, чтобы устроить нечто вроде мостика, если придется все-таки преодолевать подобные препятствия.
Доски эти везли на второй повозке. В ней ехали два приказчика Кузевановых – их Егор Савельевич отрядил сопровождать Машу до Терзинских рудников, когда узнал, что губернатор не выделил ей казаков для охраны. Оба приказчика, Зосима и Маркел, были здоровенными молодыми людьми и, как поняла Маша, не столько занимались торговлей, сколько сторожили обозы, которые Кузевановы и их компаньоны снаряжали в Москву и в Петербург.
О необыкновенной силе своих охранников Маша знала не понаслышке. Ночью, подъезжая к Байкалу, путешественники попали в сильнейший снежный занос, перегородивший дорогу, стиснутую с двух сторон высокими скалами. Лошади увязли по грудь, полозья ушли глубоко в снег, и, как ни кричали ямщики, как ни понукали лошадей, повозки оставались на месте.
Зосима и Маркел вышли из своего экипажа, приказали ямщикам выпрячь лошадей, затем спокойно в две руки подняли те и другие тяжело груженные сани и буквально вынесли их на свободный от снега участок дороги, а потом, так же молча, вернулись на свое место.
Оба сторожа были вооружены ружьями, и у Маши отпала необходимость постоянно держать наготове свой пистолет. Кроме того, при обыске багажа она скрыла от чиновников, что у нее есть оружие, и побаивалась, что ее могут отправить назад в Петербург, если обман невзначай обнаружится.
Поэтому вскоре пистолет перекочевал в карман Маркела, а Машу покинуло напряжение, прежде испытываемое при встрече с каждым мало-мальски важным чиновником или казачьим разъездом. Кузевановы предупредили ее, что казаки имеют право обыскивать любую повозку в поисках беглых, число коих неизменно увеличивается с приближением весны...
Остановившись на берегу озера, ямщики долго совещались между собой, тихо переговаривались, вглядываясь из-под козырьком сложенных ладоней в его необъятные дали.
– Море трескается, – сказал наконец один из них и посмотрел на Машу. – Боязно ехать, барыня, не прибавишь ли маненько за быструю езду?
Пришлось прибавить, и уже через полчаса мохнатые забайкальские кони лихо мчали их по льду, на ходу перемахивая глубокие трещины, так что ни разу и доски не понадобились. Только полозья повизгивали на голом от снега льду да грохотали сани, ударившись о кромку тороса.
На середине озера передохнули в установленной прямо на льду избе с железной печью, попили чаю, накормили лошадей. Зосима вызвался показать Маше чудо, которое можно встретить только на Байкале, в тех местах, где ветры не позволяют снегу задерживаться. Антон тут же увязался за ними.
Маша вступила на совершенно чистый лед и замерла от восхищения. Застывшие в нем пузыри воздуха были необычайными по красоте, казались чудесными цветами, похожими на лотосы и хризантемы, упрятанные какой-то волшебной силой в глыбы драгоценного горного хрусталя, чьи опавшие лепестки парили, кружились и исчезали в необъятных, прозрачных, как слеза, глубинах...
К ним подошел Маркел.
– Тут глубина – несусветная! – пояснил он, кивая на лед. – Летом, бывало, едешь на лодке, дух от страха захватывает. Вода такая прозрачная, что кажется, над пропастью плывешь. Видишь, как рыба ходит, скалы под водой... Смотришь, вроде близко, а на самом деле десяток, а то и поболе, саженей. Особенно тем непривычно, кто до этого по мутной воде плавал, боязно очень!..
Байкал они перевалили за день и уже к вечеру увидели над темной полосой тайги позолоченные заходящим солнцем купола Посольского монастыря, поставленного на месте убийства царских послов местными инородцами.
Видно, счастье все-таки не совсем отвернулось от Маши, потому что озеро, которое она считала главным препятствием на своем пути, они переехали благополучно и невероятно быстро, не встретив ни одной значительной трещины или полыньи, а первых казаков, сопровождавших фельдъегерскую четверку, увидели недалеко от Посольска, где Маша и ее спутники осмотрели монастырь, пообедали, а потом решили остаться на ночь.
Не желая себе признаваться, Маша испытывала необъяснимое удовольствие, проезжая там, где, несомненно, год тому назад проезжал и Митя. Он видел и этих монахов, любезно предложивших разделить их скромную трапезу, после которой Маша и ее спутники едва поднялись из-за стола, такой она была обильной и вкусной, и купола церкви, и галок, усеявших огромную березу за воротами монастыря... Возможно, и тот старый бурят с длинной трубкой в зубах, подслеповато щурящийся на свет, точно так же сидел на корточках возле своей юрты, и те же самые голые ребятишки выскакивали из нее, справляли нехитрую нужду и мигом исчезали.
За спиной лежал заснеженный, покрытый торосами Байкал, справа громоздились то ли облака, то ли горы, переходящие в облака. Розово-голубые днем, теперь они подернулись серой дымкой, затянувшей весь горизонт, и не верилось, что еще утром проезжали мимо этих серебристых, словно вырезанных изо льда пиков...
Морозы все эти дни стояли жесточайшие. Пар, вылетавший изо рта, тут же застывал по краям мехового капора и высокого воротника шубы, которым Маша, наученная горьким опытом, старательно прикрывала лицо. Тем более удивили ее приказчики, они ходили в полушубках нараспашку, лихо сдвинув на затылок волчьи малахаи. Да и шубы у них были тоже волчьи: как объяснил Маше еще Тимофей Кузеванов, мех этого зверя особо ценится у сибиряков из-за того, что не продувается ветром и ворот не обрастает куржаком, как это бывает в шубах из любого другого меха.
До Верхнеудинска доехали без всяких препятствий, но дальше пришлось взять две безрессорные повозки на колесном ходу и трястись на них более шестисот верст – снегу в этих местах очень мало, так что передвигаться в санях по песчаной почве оказалось почти невозможным, а после Кяхты, города на границе с Китаем, снег исчез совсем, зато участились пыльные бури, переносившие тучи песка.
Кяхта поднялась им навстречу из степи. Русский купеческий город со множеством тесовых и железных крыш, с белыми наличниками окон и крашеными ставнями. Выплыли маковки церквей – одна, другая, третья... Показалась позолоченная крыша дацана... Справа от Кяхты, отделенные неширокой полосой свободной степи, возвышались неряшливые постройки, словно разбросанные ветром на пустыре. Ямщик на мгновение повернул к Маше голову, показал кнутовищем на постройки и прокричал:
– Маймачен, китайский город!..
В Кяхте они остановились в старой бревенчатой избе с двуглавым орлом над входом и покосившейся вывеской «Почтовый станок» – так здесь назывались станции – и впервые за много дней смыли с себя въевшуюся желтую дорожную пыль и хорошо пообедали. Вечером Маша с Антоном сходили к вечерне, и она хотела отправиться к ночи в дорогу, но тучи красноватой пыли повисли на Кяхтой. В такое время лучше отсидеться дома. Степная пыль ест кожу, саднит в глазах и в горле...
Зимой по Забайкалью ветры редки, но с приближением весны они дуют все чаще и подолгу и становятся настоящим бедствием для местных жителей и путешественников.
После Кяхты, несмотря на то что Маша купила для себя и своих спутников специальные попоны, защищающие от песка, вся их дальнейшая поездка превратилась в сплошную и бесполезную борьбу с этим поистине дьявольским наваждением: песок тучами висел в воздухе, скрипел на зубах, забивался в волосы, одежду, обувь... Окрестные пейзажи были скучны и унылы, похожи на один дурной, бесконечно длящийся сон: желтая безлюдная степь, голые пологие холмы, разрушенные скалы, поросшие рыжим лишайником. Какие-то странные, грубо обтесанные камни разбросаны там и тут по степи, тянутся вдоль дороги, замирают на вершинах курганов... Серые, шершавые, избитые ветрами забытые надгробия... Здесь – родина древних монголов, здесь похоронены их предки. И где-то тут поблизости от границы, судя по рассказам Тимофея, покоится прах Темуджина, ставшего впоследствии великим Чингисханом...
Повозки, грохоча и дребезжа, поднялись по каменистой дороге на вершину плоскогорья.
– Смотри, барыня, – обернулся к ней ямщик, – вон где маньчжур живет!
Приземистые, бурые от прошлогодней травы холмы сползали волнистой лентой к югу, а за ними виделись уже более высокие горы. Там была заграница, и по виду она ничем не отличалась от той желтой и безрадостной степи, что расстилалась сейчас перед глазами Маши и ее спутников, – такая же холмистая и безлюдная...
...Или от Перми до Тавриды,
От финских хладных скал до пламенной Колхиды, —
вспомнилось вдруг Маше, —
От потрясенного Кремля
До стен недвижного Китая,
Стальной щетиною сверкая,
Не встанет русская земля?..
Постоянное покачивание и тряска мешали сосредоточиться на какой-то одной мысли, но Маша нашла себе занятие: стала сочинять оправдательную речь, которую она постарается произнести при первой встрече с Митей. Требовалось не только упредить его гнев, но и дать знать об истинных причинах ее приезда, и все это в присутствии надзирателей, а они непременно заметят любой ее промах...
Мысленные упражнения в красноречии на некоторое время отвлекли девушку от созерцания убогих пейзажей, хотя худые предчувствия продолжали мучить ее всю дорогу до Читы.
Как и предупреждал губернатор, им встретилось очень мало поселений. Казачьи станицы стояли вблизи границы, а вдоль тракта на их пути лежали лишь три небольшие деревеньки, где они смогли купить молока и хлеба.
Из местного населения чаще всего попадались буряты, кочевавшие по этим пустынным местам с многочисленными табунами коров, лошадей и овец.
До Читы Маша ехала почти впроголодь. Зарин не обманул ее: на станциях, которые содержали в большинстве своем буряты, им предлагали сушеную или соленую говядину, а то и вовсе сваренную большими кусками очень жирную баранину, и Маша случайно заметила, как старая бурятка, вынимая мясо из чугунного казана, складывала его на деревянное блюдо, постоянно облизывая при этом пальцы. Теперь даже под угрозой голодной смерти Маша не пожелала бы прикоснуться к подобному обеду. Она понимала, что нельзя быть такой брезгливой, жизнь ее ожидает не самая лучшая, а привыкать придется и к более неприятным вещам, однако перебороть себя не могла.
Но ее охранники и, что удивительно, Антон не обращали на подобные пустяки никакого внимания и с аппетитом поедали все, что им предлагали на станциях, запивая мясо кирпичным соленым чаем с топленым жиром.
Все это было менее страшным по сравнению с тряской, которую они испытывали, передвигаясь по не слишком обустроенным дорогам этой богом забытой окраины Российской империи. Иногда Маше казалось, что она не доживет до следующей станции, так у нее болела спина. И долго еще после остановки ее трясло мелкой дрожью и чудилось, что она по-прежнему едет на телеге и подскакивает вместе с этим поистине инквизиторским средством передвижения на каждой едва заметной кочке.
Наконец они приехали в Тарбагатай, большое русское село, и остановились у золотопромышленника Курякина, к которому у Маши было письмо от Егора Савельевича. Но письмо можно было и не предъявлять, настолько здесь были рады каждому гостю. Сам Матвей Никитич Курякин вернулся лишь под вечер, но Машу и ее спутников встретила моложавая жена хозяина, истинная сибирская красавица – дородная, розовощекая, с соболиными бровями и огромными карими глазами. Не слушая возражений, она тут же велела затопить баню, потом устроила настоящий пир с двумя дюжинами блюд, начиная от жареного поросенка и кончая свежими фруктами, которые Курякиным исправно поставляли из Китая. Но более всего удивили Машу не яблоки и груши – их вдоволь было и у Кузевановых, – а огромное блюдо, доверху наполненное красной икрой, которую здесь ели, как кашу, ложкой, заедая горячими блинами.
Вскоре приехал Курякин, стал расспрашивать о дороге, Маша с трудом отвечала ему и не заметила, как заснула на диване в его кабинете. Антон позже рассказывал: это до такой степени растрогало хозяев, что они даже всплакнули, а потом сам хозяин взял Машу на руки и отнес в отведенную ей спальню.
Но Маша ничего не помнила, впервые за много дней оказавшись в чистой и мягкой постели, она проспала до полудня следующего дня.
Хозяева наотрез отказались отпустить ее в этот день, и Маша согласилась остаться на вторую ночь в этом гостеприимном доме. После обеда Матвей Никитич провез ее в своей коляске по селу, показывал дома, выстроенные декабристами. В одном из них жила его дочь, недавно выданная замуж за местного купца. Маша весьма опрометчиво попросила показать ей внутреннее убранство дома, так как Курякин рассказал, что обстановка осталась от прежних хозяев, а в гостиной до сих пор висит акварельный портрет Александры Муравьевой, работы кого-то из декабристов. Слишком поздно Маша поняла, какую ошибку совершила, переступив порог дома. Мало того, что ей не дали как следует рассмотреть ни сам портрет, ни мебель, привезенную бывшей хозяйкой за собой в ссылку, уже от порога Машу подхватили под руки, усадили за стол и не выпускали, пока она не взмолилась отпустить ее живой и здоровой...
До Читы оставалось чуть более двухсот верст, но после Тарбагатая вперемежку с бурятскими айлами появились русские села, жители которых были или потомками каторжан, или бывшими ссыльнопоселенцами, оставшимися навечно в Сибири. Они занимались хлебопашеством, охотой или торговлей, жили справно, достаток приучил их к спокойной, размеренной жизни и доброжелательному отношению к ближним. Как и в свое время Митю, Машу особо поражали чистота в избах и порядок на подворьях, скрывавшихся за массивными заборами и огромными воротами, которые всегда были готовы распахнуться навстречу путнику, нуждающемуся в помощи.
Маркел рассказал Маше об обычае, испокон веку существующем в этих местах и показывающем, насколько милосердны люди, испытавшие на себе ужасы каторги, дурное обращение местного начальства и полуголодное существование на многочисленных рудниках и железоплавильных заводах. В каждом селе, при каждом доме были устроены под окнами небольшие полки, на которые хозяйки выносили ржаной или пшеничный хлеб, творог, яйца, выставляли крынки с молоком и простоквашей. Тем самым жители не только подкармливали беглых, проходивших через село ночью и собиравших своеобразное подаяние, но избавляли свои подворья от воровства – этакое весьма интересное сочетание христианской добродетели и простой житейской предприимчивости...
К Яблоневому хребту они подъехали глубокой ночью, и ямщики отказались ехать дальше, пришлось прибегнуть к давно испытанному и верному способу – дать на водку, он и здесь помог незамедлительно. Через час с трудом поднялись на огромную крутую гору, с еще большим трудом спустились с нее, а через час с небольшим достигли станции, последней перед Читой.
Молодая бурятка в меховом тулупе, разукрашенном разноцветной вышивкой бисером, и в огромной островерхой шапке, из-под которой выглядывало множество мелких косичек, украшенных кораллами (местные жители называли их моржанами), встретила путников во дворе, проводила на станцию и исчезла, как оказалось, до утра.
На станции было совершенно темно, но Маше почудилось какое-то движение в глубине комнаты, она различила силуэт человека, мелькнувший на фоне окна, и тут же резко в тишине стукнула дверь, а вслед за этим послышался новый звук, словно кто-то поспешно задвинул за собой задвижку.
Маша велела Антону принести свечи. В комнате стало светлее, лишь по углам копошились неясные тени, да еще чернее стала ночь за окном. В печи уютно потрескивали дрова, большая кошка, непременная жительница почтовых станций, ласково терлась о колени Маши, а ее отважная охрана пристроилась на широких лавках у стен и спала крепким сном. Правда, Антон изредка приоткрывал то один, то другой глаз и пытался уговорить хозяйку прилечь на свободные полати и поспать хотя бы пару часов. Но Маша так и просидела всю ночь на лавочке за столом. Спать ей не хотелось. Она думала о том, что через несколько часов увидит Митю. И нервная дрожь, которую она испытала, когда Маркел сказал, что до Терзи осталось меньше двухсот верст, не покидала ее до самого утра.
20
Лишь только забрезжило в окне, Маша разбудила Антона и велела ему подавать чай. Внезапно за их спинами распахнулись двери, и из соседней комнаты появился молодой человек, поразивший ее своей одеждой и внешностью. Он был высокого роста, стройный, подтянутый, с тонкими чертами лица, которое выдавало его азиатское происхождение, но было лишено того темно-бурого оттенка, какой имели встречавшиеся на их пути буряты, отчего, наверное, и получил этот народ свое название.
Одет незнакомец был богато и не без изящества в халат китайского покроя из голубой камфы, затканный шелком с серебром и обшитый бобровым мехом. Голова у него была обрита, и лишь на затылке оставалась длинная коса, такая же, как у китайцев. В руках он держал остроконечную шапку, обшитую великолепным мехом бобра. Молодой человек приложил руку к груди и низко поклонился Маше. И хотя поклон этот не походил на европейский, но проделан был с привычной ловкостью.
Молодой человек выпрямился и улыбнулся открытой дружелюбной улыбкой, показав при этом прекрасные белые зубы. Тут же вбежали несколько бурятов, расстелили на одной из лавок яркий красно-синий ковер и бросили на него несколько подушек. Молодой человек, мягко ступая сапогами без каблуков, прошел к скамье и величественно, не сгибая спины, опустился на ковер.
Маша с недоумением посмотрела на своих охранников, и Зосима, почти не разжимая губ, прошептал ей на ухо:
– Это тайши, бурятский князь, начальник над этими инородцами.
Маша слегка поклонилась молодому тайши и пригласила его попить с ней чаю. Тот вновь расцвел довольной улыбкой, сел вместе с ней за стол, но, сделав пару глотков, вдруг вскочил с места и поспешно, даже не поклонившись Маше, вышел из комнаты.
– У, чертова орда! – выругался Антон. – Вроде и князь, а никакого понятия нету, как с барышнями обращаться.
Маша рассмеялась:
– У них одни законы, Антон, у нас другие, так что не стоит лезть со своим уставом в чужой монастырь...
Но она не успела договорить, на пороге вновь появился юный бурятский князь. Теперь он был не один, а толкал перед собой толстого, неповоротливого китайца, оказавшегося переводчиком.
Смущенно улыбаясь, тайши объяснил Маше, что его зовут Толгой Баджиев и он в сопровождении своих сайтов[30]30
Вельможи, сановники.
[Закрыть] и нукеров[31]31
Воины.
[Закрыть] следует на родину. Много лет с раннего детства прожил он в ламаистском дацане,[32]32
Монастырь.
[Закрыть] получил образование, а теперь должен вернуться в свой улус,[33]33
Здесь: область – место проживания рода.
[Закрыть] чтобы управлять своим народом после смерти отца. Он извинился перед Машей, что вынужден пользоваться помощью толмача: ширетуи[34]34
Настоятели ламаистского храма.
[Закрыть] говорили с ним только по-китайски, и потому юный бурятский князь почти забыл не только русский, но и родной язык.
Он с любопытством расспрашивал Машу, кто она такая, куда едет и зачем, и очень удивился, что она невеста ссыльнокаторжного и направляется в острог к своему жениху. Задумавшись на мгновение, он что-то быстро сказал китайцу-переводчику, и тот передал Маше приглашение тайши следовать до Читы на его лошадях.
А кони у него были необыкновенно бойкими и красивыми, повозка устлана коврами и закрывалась медвежьей полостью. И Маша решила: эх, была не была! И согласилась. Очень уж симпатичным был этот совсем еще молоденький князь и смотрел на нее с такой робкой и смущенной улыбкой, что просто грех было отказываться промчаться последние версты с ветерком, в компании приятного человека...
Дорога забирала все круче и круче вверх, но резвые красавцы кони шли ходко и играючи взлетели на перевал. Две повозки Маши и следующие верхом сайты и нукеры все еще поднимались в гору, и тайши сделал девушке знак выйти из экипажа. Они прошли к небольшой пирамиде, сложенной из камней и окруженной хилыми, растрепанными горным ветром лиственницами. Редкие, скрюченные ветви были сплошь унизаны разноцветными ленточками, кусочками меха и кожи.
– Омо! – сказал тайши и показал на камни и разукрашенные деревья, а китаец-переводчик пояснил:
– Бог! – Сложив молитвенно ладони, устремил узкие, заплывшие жиром глазки в небо и добавил: – Молиться. Люди. Молиться.
Маша кивнула головой, дескать, поняла. А тайши улыбнулся ей и сказал:
– Ижимей-тайлаган,[35]35
Родовой дух, охраняющий эти места.
[Закрыть] – обвел рукой простиравшуюся вокруг тайгу и, как и китаец, молитвенно сложил руки.
Маша вспомнила, что ей рассказывал по этому поводу Тимофей Кузеванов. У местных народов есть обычай устраивать подобные омо – примитивные святилища в честь духов, хозяев этих мест, на вершинах гор, на перевалах, на берегах озер, в степи. По поверью, они охраняют человека от напастей, но всякое может случиться, и поэтому каждый проезжающий мимо святилища обязан задобрить духа каким-либо подношением. Иногда рядом с омо устанавливают деревянных идолов-онгонов. Рты у них щедро смазаны бараньим жиром, а деревья вокруг, как и здесь на перевале, украшены разноцветными ленточками.
Толгой подошел к одному из деревьев и повязал на ветку красивый узорчатый платок. Маша, повинуясь внезапному порыву, сняла с шеи шелковый шарфик и повесила его рядом с платком тайши. Он одобрительно улыбнулся, взял девушку за руку и подвел к только что поднявшимся на перевал спутникам. Ее повозки также благополучно добрались до перевала, и теперь оба приказчика и Антон стояли рядом с ними и с любопытством наблюдали, как она в сопровождении тайши подошла к самому старому из сайтов и низко поклонилась ему. Старик что-то сказал ей на ломаном русском, кряхтя, слез с лошади и направился к святилищу. Один из нукеров спешился вслед за стариком, достал из его переметной сумы бубен, какие-то странные колокольчики без язычков и короткое копье с привязанным на конце рукоятки лисьим хвостом.
– Смотри-ка, шаман! – протянул за спиной Антона Маркел. – Чегой-то буряты затеяли?
Тем временем и остальные всадники спешились и окружили омо. Шаман вышел в центр круга. Плечи, спину и грудь его покрывала пелерина из белого миткаля, увешанная разными погремушками, которые звенели и грохотали при каждом его шаге. Голову закрывала островерхая шапка, обшитая белой мерлушкой, ее венчали уже известные колокольчики.
Шаман медленно и мерно стал бить в бубен, поначалу топчась на одном месте. Постепенно темп убыстрился, и с каждым новым ударом шаман все стремительнее и стремительнее кружился вокруг своей оси, повторяя раз за разом одни и те же слова, то выкрикивал их пронзительно, на самой высокой ноте, то глухо и угрожающе ворчал, словно предупреждал кого-то или пытался напугать.
Маша, стоявшая рядом с тайши ближе всех к шаману, испуганно следила, как мотается его голова на тонкой старческой шее. В какой-то момент ей показалось, что голова старика вот-вот оторвется, но удары бубна стали раздаваться реже и звучали уже тише. Бешеный танец постепенно становился медленней и спокойней. Наконец старик в последний раз потревожил свой бубен, утробно рыкнувший, и остановился, словно прислушиваясь к чему-то...
Вдруг Маша охнула и отступила назад, рот старика безобразно растянулся, из него выглянула огромная медвежья лапа и тут же опять исчезла. Шаман громко закричал и несколько раз пронзил воздух своим копьем.
Маша, потрясенная до глубины души столь необычным зрелищем, оглянулась на своих телохранителей – они стояли, разинув рты от удивления. Антон, заметив ее взгляд, развел руками и озадаченно покачал головой. И только на самих бурятов манипуляции шамана не произвели почти никакого впечатления... Они лишь быстро, оживленно заговорили друг с другом, показывая руками то на шамана, то на Машу, то на каменный омо и деревья, на ветвях которых развевались дары тайши и Машин шарфик. Тем временем шаман, шатаясь, вышел из круга и сел прямо на снег, положив рядом бубен и копье, а потом обессиленно упал на землю, и тут же двое крепких нукеров подхватили его под мышки и оттащили к одной из повозок.
Тайши удовлетворенно улыбнулся и что-то сказал Маше. Китаец перевел:
– Все будет хоросо. Эрлэн-хан[36]36
Владыка подземного мира.
[Закрыть] пропустит вас и не возьмет дани. Шаман Бильчэ прогнал злых эжинов,[37]37
Духи.
[Закрыть] позвал бурханов[38]38
Светлые боги, живущие на небе.
[Закрыть] помогать красивой девушке...
Через час впереди на горе показалась Чита, небольшой уездный городок, серый и унылый, с полусотней потемневших от непогоды изб и старым острогом, в котором каторжане дожидались отправки на рудники.
Переехав через небольшую речку, все повозки и сопровождавшие их всадники вскоре остановились у комендантского дома. Тайши вышел из экипажа и подал руку Маше. Она пошла рядом с ним по узкой дорожке к дому, но почти ничего не видела от дурных предчувствий: сейчас ей предстояло встретиться с тем, кто спрашивал у Мити, согласен ли тот жениться на своей невесте.
На крыльце появился сухощавый седой человек в мундире генерал-майора и заторопился ей навстречу. С удивлением Маша заметила, что он радушно улыбается, словно встречает давнюю и симпатичную ему знакомую.
Тайши что-то произнес за ее спиной. Маша остановилась и оглянулась. Молодой человек протягивал ей три больших пера, стянутых у основания витым шелковым шнуром. Девушка приняла подарок, прижала его к груди и благодарно улыбнулась. Китаец-переводчик торопливо, оглядываясь на подходившего к ним генерала, прошептал:
– Это знак тайши. Перья священного орла... Племя хори ведет свой род от орла. Покажи их любому ойроту, и он скажет тайши... Тайши поможет...
– Спасибо, – успела прошептать Маша, потом сняла с пальца тоненькое колечко и подала его Толгою. Тот быстро надел его на мизинец, низко поклонился девушке, затем сел в свою повозку и вместе со спутниками умчался со двора, а генерал подошел к Маше, представился комендантом Нерчинских и Терзинских рудников Константином Сергеевичем Мордвиновым и пригласил пройти в дом.
Продолжая доброжелательно, почти ласково улыбаться, он провел ее в свой кабинет, усадил в глубокое кресло и принялся рассматривать проездные документы.
– Да-с, – протянул наконец генерал-майор, отложил в сторону бумаги и, слегка постукивая кончиками пальцев по крышке стола, с веселым удивлением оглядел девушку, – кажется, теперь я понимаю нетерпение вашего жениха. Князь считает дни до вашего приезда, но, к сожалению, вы увидитесь с ним не раньше чем через два-три дня. Я провожу вас в Терзю лично, а ваших телохранителей придется отослать обратно в Иркутск. У вас есть разрешение оставить при себе только одного человека. Но прежде чем отправиться на рудники, вы должны дать мне расписку.
«О господи! Еще одну!» – вздохнула Маша про себя.
Комендант заметил ее недовольство и произнес уже без прежней улыбки:
– Вы подпишете бумаги, которые определят распорядок вашей жизни с того момента, как вы станете женой ссыльнокаторжанина. – Он достал из шкафа несколько бумаг и, надев очки, просмотрел их, прежде чем передать Маше.
Правила, которые ей предписывалось исполнять, почти ничем от ранее подписанных не отличались, кроме того, пожалуй, что Маша должна была вести строгий учет потраченным ею деньгам, записывать все свои издержки в специальную книгу и при требовании коменданта незамедлительно предоставлять ее для досмотра. Не позволялось заводить вещи сверх указанного списка, в частности оружие, лошадей, средства передвижения – телеги или сани...
Запрещалось присылать мужу любые хмельные напитки, а то вино, которое она везла с собой, комендант приказал оставить в Чите доктору на нужды больных.
Свидания с мужем ей дозволялись лишь в арестантской палате в присутствии дежурного офицера через два дня на третий, но самое главное, она не имела права отлучаться с определенного ей места поселения и отправлять куда-либо своего слугу без разрешения господина коменданта или, в случае его отсутствия, без ведома старшего офицера.
