Текст книги "Лось в облаке"

Автор книги: Ирина Лазарева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

ГЛАВА 15

Вера с Вадимом встречались в чужой квартире уже несколько недель. После того как Вадим стал в состоянии хоть что-то различать, он осмотрел квартиру и пришел к выводу, что вряд ли здесь кто-то жил. Она скорее напоминала двухкомнатный гостиничный номер. В ней было все, что необходимо человеку для непродолжительного проживания, но не было книг, картин, тех мелких вещей, украшений, милых безделиц, которые делают квартиру жилищем. Однако Вадим не стал ломать себе голову над тем, кому могла принадлежать квартира и для каких целей она предназначена. Ему было все равно. Он находился в состоянии прострации, из которого его могла вывести только Вера. Ни о чем другом, кроме нее, он думать не мог. Даже о Сане.

Любовь их с Верой больше походила на ненависть. Стоило им остаться наедине, и они набрасывались друг на друга, как враги. Он ласкал ее тяжело и исступленно, иногда грубо, и ей это нравилось. Она не уступала ему в силе страсти. Его спина была исполосована ногтями, а на плечах алели следы ее острых зубов.

Часто, отрезвев после ласк, она плакала и говорила, что любит Саню, а к Вадиму ее влечет низменное, плотское и постыдное. Он слушал ее равнодушно, без малейшего сочувствия.

– Ты зверь, – говорила она, – ты сам еще не знаешь, но ты настоящий зверь, умный и жестокий.

– Благодарю за лестную характеристику, – сухо отвечал он.

– Забудь все, что я сказала, – просила она через мгновение, осыпая его бесчисленными поцелуями. – Я люблю тебя больше жизни. Я пытаюсь обмануть и тебя и себя. Я умру, если не буду с тобой.

В такие минуты приступы агрессии сменялись наплывами взаимной нежности. Случалось, он подолгу замирал, погружаясь в созерцание ее красоты, которую нельзя было постичь разумом, можно было только впитать сердцем и хранить в себе как святыню. Он брал ее маленькую руку или изящную ступню, разглядывал и поражался могуществу природы, способной создать такое совершенство. Он смотрел на нее, и на ум ему приходили слова «чело», «ланиты», «перси» – и стихи Пушкина. Она, царственно раскинувшись в дремотной истоме, ощущала на себе его взгляд как живое теплое прикосновение. Тело ее отливало золотом, каждый волосок лучился и создавал игру света на белоснежной коже.

Одурманенные, в чувственном угаре, они не замечали, как летит время. Близилась летняя сессия, а от Сани по-прежнему не было никаких известий. В один из последних дней мая Вадим очнулся в Вериных объятиях, когда она невзначай упомянула, что через несколько дней экзамены, и сообразил, что Сани нет уже почти целый месяц. Предчувствие беды сдавило ему грудь. Он решил выждать еще два дня и ехать в Свирицу.

Ольга продолжала бегать к нему на факультет. Она видела, что с Вадимом творится что-то неладное, но не понимала, что именно. Того, что здесь замешана другая женщина, заподозрить она не могла, – слишком уж у него был несчастливый вид.

– Может, ты поссорился с Саней? Он тоже был в последний раз какой-то странный, – сказала она, совершая с ним обычный променад по коридору, в чем Вадим ей не отказывал, дабы избежать утомительных объяснений.

– Он узнал, что заболела его бабушка. Тогда ты его и видела.

– Да нет же, – возразила Оля, – это было давно, а я видела его совсем недавно, недели не прошло.

Вадим остановился, будто ударился о стену.

– Ты видела Саню неделю назад? Где?

– Здесь, в университете. Он очень плохо выглядел, серый, изнуренный, я с ним поздоровалась, а он меня как будто и не узнал.

Вадим схватил ее за плечи.

– Ты уверена, что это был он? Ты не обозналась?

– Да что я Саню не знаю? Пусти, Вадим, ты делаешь мне больно.

Вадим пошел на биологический факультет. Ощущение беды нарастало, и у него невольно подкашивались ноги. Была перемена. Он зашел в аудиторию, где занимался Санин курс. Несколько студентов, зажав уши руками, зубрили конспекты, готовились к опросу, но, увидев Вадима, все как один повернули к нему головы.

– Где Саня? Никитин? – спросил он.

Они продолжали на него пялиться, отчего он начал свирепеть.

Он сгреб ближайшего парня за одежду и вытащил из-за стола.

– Где Никитин? Я тебя спрашиваю!

– Слушай, брось задавать дурацкие вопросы, – испуганно сказал парень. – Небось, лучше нас знаешь, что он давно здесь не учится.

– Как – не учится? – от неожиданности Вадим выпустил студента.

– Вот так! Забрал документы и ушел из университета, – продолжал обижаться парень.

– Куда ушел?

– Спроси что-нибудь полегче. Мы думали, ты знаешь.

– Почему он это сделал? Он что-нибудь говорил?

– У него бабушка умерла. Больше ничего не знаем. Все его отговаривали, и ребята, и педагоги. Только он ни с кем даже не разговаривал.

Вадим, задыхаясь от страха, помчался в общежитие в надежде разузнать что-нибудь у Толяна. Но тот знал не больше, чем Санины однокурсники.

– Могу сказать только, что ему было очень худо. Он прямо с лица спал. Как приехал с похорон, так сразу за документами и пошел. Я спрашиваю: «Вадим хоть знает?». «Знает, знает», – говорит, и ушел. На следующий день прихожу с занятий, а в комнате пусто – ни его, ни вещей. Вот так. Даже не простился.

«Бабушка умерла, а он не сообщил ни мне, ни Вере. Значит, уже тогда что-то знал. Но как? Как он мог узнать, находясь в Свирице? Вера! Больше некому. Может, он ей звонил, и она во всем ему призналась?».

Он кинулся к Вере. Она клялась и божилась, что Саня ей не звонил, и она ни с кем не разговаривала. Она задрожала и побледнела, когда он рассказал ей о Сане.

– Почему никто из наших не сообщил мне, что бабушка Марфа умерла? Хотя, тетя говорила, что мама звонила несколько раз, но меня никогда не бывает дома. Вадим, Саня что-то узнал о нас с тобой. Но как, господи, как? Для всех это было тайной. Я бы ему все сама рассказала, объяснила, и он бы понял, он всегда все понимает. Где он, Вадим? Мне страшно. Ты должен его найти.

Вадим поехал в Свирицу. В поселке о Сане никто ничего не знал. Дом его стоял пустой и запертый. Вадим сел на крыльцо и долго не двигался. Из сарая вышел кот Дымка и стал тереться о его колени. Вадим погладил кота и пошел вдоль канала туда, где стоял бывший дом его бабушки. Дымка, подняв хвост, шел за ним. Вадим постоял у родной ограды, где часто ждал его Саня, посмотрел на дом, на окна – занавески в них были чужие.

Он дошел до монумента, пошел обратно и увидел, что навстречу ему движется Михаил. Они обнялись… Михаил стал высоким, дюжим парнем, ростом почти с Вадима. Пока Вадим с Саней учились в университете, он успел отслужить в армии, избавился от расхлябанной походки и рыжих, светлее, чем у Веры, торчащих вихров.

– Был сейчас на почте, звонил Вере. Она сказала, что ты здесь. Не пойму, что за история с Саней. И Верка чего-то не договаривает. Не иначе, очередной фортель выкинула, уж я-то свою сеструху знаю.

– Миша, вспомни все, что сможешь. Все, что он говорил, с кем встречался. Дай мне хоть какую-нибудь зацепку.

– Да знаешь, вертелся тут один хлыщ. В аккурат за три дня до бабушкиной смерти. Подхожу я утром к Саниному дому и вижу издали, что Саня сидит на скамье, а рядом с ним мужик какой-то, лет тридцати, не из нашенских, прилизанный такой и с портфелем. Сидели они, что-то разглядывали, разговаривали, этот приезжий все пальцем тыкал в какие-то бумаги, потом все в портфель сложил, встал и пошел. Мимо меня прошел, сам весь чистенький, а глазенки липкие, верткие, так ими и шмыгает, как воришка какой. Я к Сане подхожу и спрашиваю, кто это, мол, и зачем приходил. Смотрю, а он белый весь, словно молоко в подойнике, и губы синие. Посмотрел на меня, как пьяный, и в дом пошел. Только не дошел, на середине двора упал – навзничь, будто кто его в грудь ударил. Я к нему, помог ему на ноги встать и в дом отвел. Не знаю, то ли за ним ухаживать, то ли за бабушкой. «Извел ты себя совсем, – говорю, – надо бы тебе поспать чуток. Я пока маму пришлю, а сам Вере позвоню. Пускай хоть на два дня приезжает».

«Не надо Веру, – говорит, – никого не надо. Мне бы только передохнуть, самую малость, сил бы набраться, может, тогда и бабулю свою подниму». И дышит, как после марш-броска.

Михаил внезапно умолк, пристально глядя на Вадима, будто что-то вспомнил.

– О-па! – сконфуженно сказал он и почесал в затылке. – Как я сразу не догадался? Ну, точно! Он в армию пошел. На все сто!

– С чего ты взял?

– Он все меня про армию расспрашивал, про службу, оружием интересовался. И это сразу после похорон, на поминках, когда видно было, что ему плохо до жути. Я тогда предположить не мог, что он институт бросит, а все ж странно показалось, что в такой день он мог думать о посторонних вещах.

Вадиму стало легче. Что-то начинало проясняться. По крайней мере, он знал теперь, что ему делать. Он откажется от Веры, найдет Саню, будет рядом с ним, потом придется им вместе начинать все заново.

– Спасибо, дружище, – он снова обнял Михаила, – ты мне здорово помог. – Он посмотрел на кота. – Найди мне ящик. Заберу Дымку с собой. Пусть поживет у нас, пока Саня не вернется.

– Так он не бездомный. Саня его соседям отдал, только он все время к себе домой приходит. В сарае сидит. А ключи от дома у меня. Саня сказал: «Живи здесь, если хочешь. Плохо, когда дом пустой стоит». Вот женюсь, может, и поживу у него, тогда и Дымка домой вернется.

Вадим первым делом отправился в районный военкомат.

– Никитин Александр Юрьевич? Да, был у нас такой призывник, – сказала ему девушка за деревянной стойкой. – Пять дней, как отправили к месту прохождения службы.

– Девушка, милая, прошу вас, дайте мне подробные координаты его воинской части. Мне надо его найти во что бы то ни стало.

Девушка посмотрела на него и улыбнулась.

– Это ваш родственник?

– Брат. Понимаете, он ушел в армию и никому ничего не сказал.

– Такое случается, – сказала она, – молодые люди переживают стрессы, ссорятся с родителями или с любимой девушкой и бегут в армию. Так поступают самые сильные. Сейчас я посмотрю, куда отправили вашего брата.

Она вышла в другое помещение. Вадим достал записную книжку и ручку и приготовился записывать. Через пять минут девушка вернулась. Лицо ее выражало растерянность.

– Видите ли, – сказала она, с сожалением глядя на Вадима, – плохо, что ваш брат вам ничего не сказал. Возможно, тогда бы вы его остановили. Дело в том, что его отправили в Афганистан. Мне сказали, что он сам туда попросился.

Вадим смотрел на нее несколько секунд непонимающим взглядом.

– Как – в Афганистан? – сказал он и выронил ручку.

Девушка охнула, засуетилась, торопливо вышла из-за стойки.

– Садитесь, прошу вас. Вот сюда. Я сейчас принесу вам воды.

– Как – в Афганистан? – повторил он.

Рядом отворилась дверь, и появился военком, тучный немолодой мужчина в военной форме, но невоенного вида. Выглядел он помятым и как-то по-домашнему.

– Риточка, мне бы чайку, – просительно сказал он и развернулся, пробираясь боком обратно в дверь.

Рита, усадив Вадима на стул, настойчиво предлагала ему воды.

– Что это с молодым человеком? – спросил военком. – Ты что расклеился, парень? Этакий орел и сомлел, как кисейная барышня!

– У него брат в Афганистан уехал. Добровольно. А родным ничего не сказал.

– Постой, постой, это который, Никитин, что ли? Других добровольцев у нас не было.

– Я на него дышать боялся, а он – в Афганистан?! – сказал Вадим.

– Эх, парень, утешил бы я тебя, да не знаю как. Бог даст – живым вернется. Ты раньше времени не терзайся. Я его и то отговаривал. Куда ты, говорю, в пекло лезешь, дурья твоя башка? А он мне: хочу, говорит, исполнить свой интернациональный долг. Тьфу ты, едрить твою!.. Это ж как молодым мозги запудрили! Слова всякие громкие выдумали… Погоди-ка, у него родных вроде не было. Он так и сказал: «А если и убьют – плакать будет некому».

Вадим вскочил и выбежал на улицу.

Военком, глядя ему вслед, покачал головой:

– Устал я, Ритуля, устал. В отставку пора.

ГЛАВА 16

Вадим стоял перед отцом. Они неистово кричали друг на друга. Час назад Петру Ефимычу позвонили из военкомата и сообщили, что явился его сын, Вадим Березин, и требует, чтобы его отправили в Афганистан. Петр Ефимыч сорвался с работы и чуть ли не силой привез самоуправца домой.

– Ты никуда не пойдешь, – гремел Петр Ефимыч, – ишь, чего удумал! Учти, в нашем военкомате все меня знают, а военком – мой близкий друг. Вадим, я всегда тебе помогал, но теперь я буду стоять насмерть. Я употреблю все свое влияние, чтобы ты не смог наделать глупостей. Отпустить единственного сына на войну! Я еще не сошел с ума!

– Папа, сколько раз я тебя просил не вмешиваться в мою жизнь! От тебя требуется только одно: узнать, в каком именно месте служит Саня. Я знаю, – ты это можешь. Больше мне ничего от тебя не нужно.

– Ах, теперь я тебе стал не нужен, да и нужен бываю только тогда, когда речь идет о твоем друге! Ты подумал хотя бы о матери? Ведь если с тобой что-нибудь случится, это ее убьет!

Лариса сидела рядом в кресле и плакала, закрыв лицо руками.

– Значит, Саня пусть пропадает, потому что у него нет родителей! Ему, значит, можно, а мне нельзя!

– А так вы погибнете оба! Ты ничего не добьешься своим глупым самопожертвованием. Человек должен думать о себе и о своих близких. Хватит витать в облаках. Спустись, наконец, на нашу грешную землю!

– Земля не грешна, – устало сказал Вадим, – грешны люди. Так Саня говорил. Он хотел учиться, чтобы заботиться о Земле. И всегда заботился о людях. Что же, теперь о нем некому подумать? Я и есть его близкие. Он мне и друг и брат, и я должен его найти.

– Нет, я этого не вынесу! Лариса, поговори хоть ты с ним. Хорошо, давай успокоимся и трезво все обсудим. Сделаем так: у меня много влиятельных знакомых среди военных чинов. Попробуем вернуть его назад.

Лицо Вадима озарила радость.

– Пап, если ты это сделаешь… если сделаешь!..

– Но учти, что для этого мне нужно время.

– Нет у нас времени! Каждая минута смертельно опасна! Пап, иди и начинай прямо сейчас!

– Хорошо, да не волнуйся ты так! Не все же подряд гибнут.

– А вдруг он не захочет вернуться?

– Ему прикажут. Он теперь человек военный, обязан подчиниться. К тому же никто не станет ему объяснять, с какой целью его высылают обратно в Россию.

Рассуждения отца были логичны и вселяли надежду. Петр Ефимыч вышел и, спускаясь в лифте, чертыхался, бранился, но чувствовал облегчение. На сей раз пронесло: главное было удержать мальчика от опрометчивых поступков. Лариса была права, – связь Вадима с Верой обернулась трагедией, но кто же предполагал, что этот безумец Александр бросит учебу и отправится в Афганистан и тем самым поставит под угрозу благополучие Вадима. Скорее всего, Александр сейчас находится в учебном отряде где-нибудь на границе, однако Вадиму этого лучше не знать.

Дома, в гостиной, Вадим, стоя на коленях рядом с креслом матери, обнимал ее, зарывшись лицом ей в грудь, как он это делал всякий раз, когда искал у нее защиты. Она гладила его густые темные волосы и сильную спину, и он был для нее все тем же маленьким мальчиком, ее ребенком, уязвимым и неприспособленным к жизни.

– Что же будет с Верой? – спросила она.

Он поднял к ней искаженное страданием лицо:

– Не знаю. Если бы я уехал, было бы проще. А так, когда она рядом… Я люблю ее. Мам, поговори ты с Саней. Объясни, что мы не хотели делать ему больно. Со мной он не станет разговаривать.

– Я была бы счастлива видеть Веру своей невесткой. И Саня обязательно все поймет и простит вас обоих. Только что он будет делать со своими чувствами? Ты не можешь жить без Веры. Но и он, как видно, не может. Он уехал, чтобы не быть с ней рядом, как только что ты сам сказал. Если ты не в силах с ней расстаться, тогда не ищи его общества, не устраивай ему пытку. Ты должен сделать выбор, Вадим. По-другому не бывает, – всегда приходится выбирать.

Она говорила ему то, что он знал и понимал сам. Но он продолжал встречаться с Верой на той же квартире, ожидая возвращения Сани со смешанным чувством нетерпения и страха. Он проклинал себя за бесхарактерность, его раздражала собственная зависимость от Веры, он мысленно разделывался с собой, обвинял себя в подлости, неблагодарности, малодушии и множестве других пороков, но все медлил с разрывом, забываясь каждый раз в ее объятиях. Она догадывалась о его решении, но ничего не спрашивала, была тиха, печальна и непривычно ласкова, словно не хотела омрачать ссорами их последние встречи. Он неистовствовал в своей горькой страсти, с трудом отпускал от себя Веру по ночам, чтобы не вызвать недовольства ее родственников, никак не мог ею насытиться, с ужасом сознавал, что она уже вошла в его плоть и кровь, пытался представить себя без нее, и только тогда понимал, что чувствовал Саня. Еще он понимал, что Сане там, на чужбине, под пулями, легче, чем потом будет здесь, и укреплялся в своем решении найти друга в Афганистане, если Петру Ефимычу не удастся вернуть его домой.

Прошло две недели. Петр Ефимыч на расспросы Вадима отвечал, что предпринял все необходимые шаги, что он ведет переговоры, ждет ответа и все в том же духе. У Вадима стал портиться характер. Он сам чувствовал, что теперь легко впадает в ярость, злобится по пустякам. Ожидание и бездействие приводили его чуть ли не в бешенство. По вечерам, когда отец возвращался с работы, любое их общение, за ужином или по другому поводу, неизменно переходило в звучную перепалку. В один из таких вечеров Вадим заявил, что ждать больше не может и намерен осуществить свой первоначальный план. Петр Ефимыч на этот раз спорить с сыном не стал и попросил дать ему еще три дня сроку: именно в этот промежуток времени ему обещали сообщить о результате его хлопот относительно Сани.

На исходе третьего дня Вадим, исполненный решимости, приехал вместе с Верой домой и потребовал у отца окончательного ответа. Они снова долго спорили. Петр Ефимыч просил еще отсрочки. Вадим был непреклонен. Наконец Березин-старший сложил оружие.

– Я сделал все, чтобы пощадить твои чувства, – сказал он. Вид у него был скорбный. – Мы опоздали, Вадим. Все кончено. Мне было трудно тебе об этом говорить, но ты меня вынуждаешь.

– Что кончено? – холодея, произнес Вадим. – Нет, не говори. Я все равно не поверю! Ты просто не хочешь, чтобы я поехал к Сане.

Петр Ефимыч зашел в кабинет, вернулся и положил перед ним на стол небольшой официальный документ.

– Прости, – тихо сказал он, – мы все равно бы не успели. Он погиб в первую же неделю. Мы только собирались его искать, а он был уже мертв. Это ответ на мой запрос.

Вера пронзительно вскрикнула и упала Ларисе на руки.

Вадим тупо смотрел на листок бумаги, видел буквы, цифры, слова: «Александр Юрьевич Никитин… 28 мая 1985 года…геройски погиб…», какие-то штампы, печати, подписи, потом все слилось в одно голубое, мертвенное пятно. Он встал, пошатываясь прошел в свою комнату и запер за собою дверь.

ГЛАВА 17

Видимо, именно с этого дня и началось его страшное и неуклонное перерождение, словно попал он в тиски беспощадного эпифита-баньяна, который губительно заслонял от него свет и душил в себе все то, что было в нем хорошего. Это перерождение свершалось незаметно, исподволь, шаг за шагом, пока из некогда жизнерадостного, полного счастливых ожиданий юноши он не превратился в опасного и угрюмого Шатуна.

После известия о смерти Сани им овладело полное и стойкое безразличие ко всему происходящему вокруг. Он не разговаривал с родными, никого не хотел видеть и болезненно морщился, когда мама говорила, что пришла Вера и просит его о встрече. Его мозг словно отключился, воздвиг защитное поле между ним и тем, что причиняло невыносимую боль, – он не мог, да и не хотел вспоминать того, что было у него с Верой.

Петр Ефимыч разрывался между работой и домом. Началась перестройка, все шаталось, становилось зыбким, ненадежным, ему приходилось вертеться, чтобы обеспечить свое будущее и будущее семьи, и в то же время необходимо было позаботиться о сыне, который день ото дня пугающе отстранялся от мира.

Связи Березина с криминальными структурами становились все более тесными. Он помогал им и был у них своим человеком, но понимал, что с ними надо держать ухо востро, и оттого не знал покоя. Теперь он часто обращался за помощью к Вадиму.

Ему необходим был человек, которому он мог всецело доверять, и таким человеком мог быть только его родной сын.

Голова у Вадима работала безотказно. Он мог даже в уме производить сложнейшие расчеты и не только математические. Не выходя из-за письменного стола в своей комнате, он помогал отцу успешно вести дела и выпутываться из всевозможных передряг. Это развлекало его, как игра в шахматы. Он делал ход и ждал ответного.

Близился новый учебный год, и Лариса завела об этом разговор с мужем:

– Петя, нам надо что-то делать. Вадим почти два месяца не выходит из дому. Недавно я вскользь упомянула об университете, и он посмотрел на меня как на сумасшедшую.

Боюсь, он не захочет туда возвращаться. Думаю, он напрочь отгородился от всей своей прежней жизни. Что же делать? Позволить ему бросить учебу?

– Ларочка, солнышко, я об этом уже подумал. Муж у тебя для того, чтобы ты ни о чем не беспокоилась. Вадим пережил сильнейшее душевное потрясение. Я разговаривал со специалистами, и мне сказали, что постепенно он оправится. Однако будет лучше, чтобы ничто не напоминало ему об этой истории. Он, кажется, и сам не хочет вспоминать. Он ничего не говорит тебе об Александре?

– Нет, никогда. Правда, недавно он произнес странную фразу, смысл которой остался для меня загадкой. Я принесла ему кофе. Он прижался щекой к моей руке, долго молчал, потом сказал: «Он не должен был вытаскивать меня из болота». И все. Больше мне ничего не удалось от него добиться. Ты не знаешь, что бы это значило?

– Не знаю, – Петр Ефимыч погрузился в раздумье. – Видимо, он все еще тяжело переживает случившееся. Кажется, у вас за огородом было болото. Его мучают какие-то воспоминания.

Так вот, Ларочка, я решил, что нам надо перебираться в Москву. С квартирой уже все улажено. Я нашел обменный вариант с доплатой. Квартира в самом центре, по улице Горького, намного больше, чем у нас. Тебе понравится.

– А как же с работой, Петя?

– Обо мне позаботились мои друзья. Меня назначают директором престижного ресторана, кстати, недалеко от нашего нового места жительства.

– Петя, ты – директор ресторана?!

– А что ты хочешь, Лара? Все трещит по швам, все рушится. Не сегодня-завтра я останусь без работы. Не пугайся: это временно. Надо оглядеться, приспособиться. Посмотрим, куда повернет Горбачев. В конце концов, мои заслуги перед партией всегда останутся при мне. Вадима переведем в МГУ, на экономический. То, что он потерял интерес к физике, мне только на руку. Кому нынче нужны нищие ученые? С его мозгами мы далеко пойдем. Так что я все предусмотрел и все устроил.

Петр Ефимыч пригнулся к Ларисе и, понизив голос, добавил:

– Скажу больше, я даже устроил судьбу Веры.

Лариса отшатнулась от него:

– Помилуй, Петя, Вера не имеет к нам никакого отношения. Оставь ее в покое! Когда надо было вмешаться, ты пальцем не пошевельнул и мне не позволил. И вот результат!

– Но почему не помочь нужному человеку, если есть такая возможность? Сейчас ведь как: ты помог, и тебе помогли. Век такой, милая женушка! Веру, в прошлый ее приход к нам, видел мой знакомый, совсем еще молодой человек, но уже очень и очень богатый. Она произвела на него неизгладимое впечатление. Я вовсе не собираюсь заниматься сводничеством. Он просто пожелал узнать, где ее можно найти. Остальное, как говорится, дело техники.

– Как легко ты распоряжаешься чужими судьбами! Я уверена, что рано или поздно Вадим очнется, выйдет из своей апатии и захочет вернуть себе Веру. Такая любовь, как у него, не проходит бесследно.

– Глупости! Не принимай за большое чувство обычную юношескую влюбленность. Жениться тоже надо с умом. У Веры, кроме ее красоты, больше ничего нет. Мы подберем для Вадима невесту из обеспеченной семьи, такой, с которой будет выгодно породниться. Не смотри на меня так! Ты умная женщина и должна понимать, что болтовня о равенстве и братстве – это фарисейство.

– Но ведь и у меня ничего не было. Раньше ты не рассуждал так приземленно.

– Раньше было другое время. Тогда твое происхождение оказалось самым подходящим. И кроме того, – Петр Ефимыч покрыл поцелуями открытое плечо жены, – кто бы мог устоять против моей несравненной Ларочки!

Вера, отчаявшись достучаться до Вадима, уехала домой на Свирь, но, вернувшись к началу занятий, снова попыталась с ним переговорить. Она вошла в знакомый подъезд, поднялась в лифте на четвертый этаж и нажала кнопку звонка. Дверь открыла незнакомая женщина.

– Березины здесь больше не живут, – сообщила она в ответ на вопрос Веры. – Они переехали в другой город.

– А вы не знаете их адреса? – спросила ошеломленная Вера.

– Понятия не имею, – ответила женщина из Москвы, поменявшаяся квартирой с Березиными.

Предусмотрительный Петр Ефимыч посредством подарков и личной неотразимости заручился ее обещанием не открывать никому их нового места жительства.

Вера, спотыкаясь, хватаясь за перила, побрела вниз по лестнице, забыв, что можно сесть в лифт, и, выйдя из подъезда, остановилась, силясь сообразить, куда ей теперь идти и что делать. У тротуара стояла блестящая черная «волга». Ее задняя дверца распахнулась, и с сиденья легко соскочил мужчина лет тридцати или чуть больше того. Он был среднего роста, русоволос, модно подстрижен и одет с иголочки. В руках он держал огромный букет из темно-красных голландских роз с очень длинными стеблями.

– Если не ошибаюсь, вас зовут Вера? – приятным голосом осведомился мужчина.

– Да, откуда вы знаете? – пролепетала она. Раньше ей не приходилось разговаривать с незнакомцами, потому что ее постоянно охранял Вадим.

– Вероятно, вы меня не помните, но мы с вами встречались в доме Петра Ефимыча, – чрезвычайно любезно продолжал мужчина.

– Вы знакомы с Петром Ефимычем?! – воскликнула Вера, делая непроизвольное движение к собеседнику. – Тогда вы, может быть, знаете, куда они уехали?

– Уехали? – с готовностью изумился незнакомец, будто того и ждал. – Нет, нет, я в первый раз об этом слышу. Для меня это большая неожиданность. Впрочем, если это необходимо, я могу расспросить наших общих знакомых, и мы с вами обязательно что-нибудь выясним. Как это, однако, невежливо – оставить в неведении такую очаровательную девушку! Представьте, я как раз шел к Березиным в надежде застать там вас и выразить вам свое восхищение. Как хорошо, что мы встретились, – он протянул ей букет, и она взяла цветы, постеснявшись отказать столь обходительному кавалеру.

– Разрешите представиться – Макар, – произнес новоявленный поклонник, целуя ей руку.

– У вас редкое имя, – уныло отозвалась Вера, с тоской оглядываясь на балкон Вадима. Теперь защищать ее был некому.

– Позвольте, я отвезу вас домой. Такой красавице нельзя ходить одной.

«А, теперь уже все равно», – подумала Вера. Душа ее была полна отчаяния. Макар открыл перед ней дверцу, и она села в машину