Текст книги "Полшага до мечты"
Автор книги: Ирина Лазарева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Сережа ходит с ними в клуб?
– Только, чтобы поторчать в интернете. Впрочем, у них по субботам и воскресеньям бывает дискотека… Придется Сережу разбудить, иначе он нам не простит.
Гостям тем временем скучать не пришлось: Тёмка разложил перед ними на столе свои игрушки: целый взвод героев комиксов с личным транспортом и вооружением.
Вскоре заглянул Сережа с всклокоченными волосами, с заспанными глазами, немного заторможенный, но обрадованный посещением друзей.
– Ща, братцы, физию сполосну и приду. А что стряслось-то?
– Ну ты даешь, Серега, у Генки сегодня днюха, забыл? Мы ж договорились скинуться и вместе идти.
– Елки-моталки! У меня начисто башню снесло. Надумали, что дарить?
– Есть соображения, ты иди одевайся, торопиться надо.
Сережа ринулся в ванную, из ванной в спальню к гардеробу.
– Надень новую рубашку, которую я привезла, – посоветовала Аня. – Дать тебе денег? Сколько надо на подарок?
– Не-е, возьму у своих. Матвей еще не пришел?
Аню неприятно задело это «у своих», но обижаться не приходилось: «не своя», так надо стать «своей».
– Ань, повесь потом на место, лады? Мне некогда, – говорил Сережа, роясь в гардеробе и второпях сбрасывая предметы одежды на кровать. – С рубашкой надо костюм – не хочу… Надену свитер. Вот этот. Подходящий прикид… Тебе Даша понравилась?
– Да, очень приятная девушка.
– Ага, ничего. Маленькая еще, мы с ней дружим…Ну я побежал. Приду поздно, не скучайте.
Он чмокнул Аню в щеку, чего она, по правде сказать, не ожидала, и выбежал вон.
– Па, подкинь полтыщи, у Генки день рождения, хотим купить что-нибудь приличное, – донеслось до нее из коридора.
У Ани от его мимолетного поцелуя потеплело на душе. Она развесила на плечиках разбросанные рубашки и остановилась перед раскрытым гардеробом, раздумывая, не стоит ли начать складывать вещи Сережи в чемодан. Только как отличить, какие из них Сережины, а какие Матвея?
Взгляд ее остановился на синей парадной форме капитана ВВС – китель с нашивками и звездными погонами, брюки, белая рубашка с темно-синим галстуком; на верхней полочке гардероба – офицерская фуражка с золочёной кокардой на околыше и крылышками на высокой тулье.
Аня погладила погоны на кителе, взяла в руки фуражку, разглядывала ее несколько минут как диковинный драгоценный предмет, затем надела на голову перед зеркальной створкой гардероба.
– Во всех ты, душенька, нарядах хороша, – сказал Матвей, появляясь у нее за спиной в зеркальном отражении. – Готов спорить с кем угодно: никогда еще фуражка летчика не украшала столь прелестную головку.
Она проворно обернулась, не скрывая охватившей ее радости:
– Почему так долго? Где ты был?
– На послеполётном разборе с руководителем полетов. Сегодня подполковник Нагатин присутствовал – замкомполка по летной подготовке. Крутой мужик, но летчики его любят.
– Он сказал, что ты был великолепен?
– Нет, он употребляет более образные выражения, в основном непечатные. Вдобавок кулак сунул мне под нос для просветления мозгов.
– Немыслимо! За что?
– Считает, что не наскреб нужной высоты при выполнении колокола.
– Колокола?.. Ах да… Твой подполковник к тебе придирается, я видела: ты делал колокол идеально.
– Еще бы! Что он понимает!
Аня протянула ему фуражку:
– Надень, я хочу посмотреть, как ты в ней выглядишь. Нет, постой, я сама…Вот так, козырек чуть-чуть вниз… – Она отступила на шаг в восхищении. – Какой ты красивый. Невероятно… Ты сам-то знаешь, какой ты красивый? Поразительно, как я сразу не заметила… – Голос ее упал до шепота. Никогда в жизни Аня не была так искренна, как сейчас. Где были ее глаза?! Как могла она не разглядеть с самого начала? Не существовало на свете лица более притягательного, желанного, в ней все переворачивалось при одном взгляде на него, это было как внезапный удар, как приговор, она вдруг испугалась, ощутив в себе какую-то небывалую могучую силу, которая властно влекла ее к нему.
Она задохнулась и качнулась вперед. Он снял с головы фуражку, обхватил Анну за талию свободной рукой и прижал к себе. Наступил тот исполненный наивысшего таинства миг, когда души двух людей отражаются в глазах и сливаются воедино, когда не нужны мысли, слова, когда стихия, именуемая любовью, подхватывает и превращает живые существа в разнозаряженные частицы, неудержимо стремящиеся друг к другу…
Время остановилось; сколько прошло секунд, минут, часов до того момента, как голос отца окликнул Аню извне, оба не могли бы определить. Они медленно отстранились друг от друга, так и не проронив ни слова.
Аня пошла к двери, оглядываясь, все еще не в силах отвести взгляд, и, выйдя к отцу, отвечая на его вопросы, обреченно ждала: вот сейчас он заметит, поймет, что свершилось важное, необратимое, что она другая, не та Аня, которая приехала к нему два дня назад – страшно представить, как давно это было, не в этой жизни – в другой.
Потом они все вместе сидели за столом, обедали, о чем-то говорили; Аня возилась с сыном, после обеда мыла посуду, хлопотала на кухне. Матвей был здесь же, все порывался что-то у нее отнять и сделать сам; они сталкивались, смеялись, непринужденно поддевали друг друга, но обмануться было нельзя: особенное сияние, тот свет, что занялся от одного источника и поселился в глазах обоих, мог выдать их с головой любому мало-мальски наблюдательному очевидцу; к счастью, таковых в то время поблизости не оказалось: Тёмка был слишком мал, а Семена Павловича донимали мысли о предстоящем отъезде Сережи. Он был рассеян и прикидывал, какие из вещей следует Сереже брать с собой, а какие лучше оставить дома. Обсуждение предмета поддерживалось Аней и Матвеем, пожалуй, с излишним жаром.
– Чем бы тебя развлечь? – сказал Матвей, когда все дела по дому были завершены. – Придумал! Прокачу на самолете. Не пугайся – на ЯК-52 в аэроклубе, это учебно-тренировочный самолет, совсем не страшно.
– А ты не будешь делать всякие кубинские восьмерки, петли и бочки? – Аня замерла в счастливо– тревожном ожидании перспективы оказаться с ним вдвоем в небе.
– Я похож на безответственного глупца? – ответил он вопросом на вопрос.
– А как же Тёмка? Мы не можем взять его с собой.
– Сгоняем, пока он спит. Даже если проснется, папа за ним присмотрит. Одевайся потеплее, живо, гриву свою собери как-нибудь, в карманы ничего не клади и вообще – ничего лишнего.
– Есть, поняла, я сейчас, – лихорадочно засуетилась Аня.
Так, эти джинсы как раз подойдут, кроссовки, куртка достаточно теплая, украшения долой, волосы скрутить и затянуть резинкой. Не удержалась – брызнула на себя духами: нелишне очаровать пилота запахом хороших духов.
В аэроклубе было людно, на летном поле ждали своей очереди парашютисты, то и дело просил разрешения на взлет спортивный или учебный самолет, другой, приземлившись, выруливал на стоянку. Аня, оглушенная рокотом очередного двигателя, теребила тащившего ее за руку Матвея:
– Смотри, здесь очередь.
– Только не для нас, – прокричал он ей в ухо.
Самолет вырулил на взлетно-посадочную полосу, появилась возможность разговаривать.
– Опаньки, а вот и подполковник Нагатин! Этого следовало ожидать. Его жена – начальник аэроклуба. – К Матвею энергичным шагом приближался плотный коренастый офицер. У него было широкое лицо с белесыми, грозно сдвинутыми бровями. – Сейчас устроит мне взбучку, нутром чую. Закрой уши на всякий случай.
– Нагатин? Это который с кулаками? Вид у него крайне недружелюбный. Приготовься к самообороне.
– Иртеньев! Тудыть твою в качель! – загремел подполковник голосом, который мало чем уступал реву двигателя ушедшего на взлет самолета. – Какого черта ты тут делаешь? Не налетался сегодня?
– Никак нет, товарищ подполковник, не налетался! – вытянулся Матвей.
– Ты это брось, Иртеньев, недосуг с тобой шутки шутить. Завтра заступаешь на боевое дежурство, тебе приказано отдыхать, а ты мне тут ваньку валяешь!
– Виноват, Федор Иваныч, гости у меня из Москвы, вот решил показать аэроклуб.
– Гости… – сварливо повторил подполковник, придирчиво оглядывая Аню из-под насупленных бровей. – Докладывай, что за гости, мне о тебе все знать положено. А то глядишь – сегодня гости, а завтра летчику самолет доверить нельзя.
– Познакомьтесь, Федор Иваныч – Анна Иртеньева, дочь полковника Иртеньева, – отрекомендовал Матвей.
– Шутишь! Семена Палыча дочь? – Нагатин приосанился, лицо его расплылось в широчайшую улыбку. – Так какие ж это гости, это ж свои люди. Ай да Палыч, ай да партизан, все молчком, никому ни слова. Очень рад, сходство, надо заметить, исключительное. Надолго в наши края?
– К сожалению, завтра надо возвращаться в Москву.
– Не беда, не на край света уезжаете… Иртеньев! Ради такого случая мы перенесем твое дежурство. Мог бы и сам намекнуть.
– Спасибо, Федор Иваныч, нам бы небольшие покатушки, минут на двадцать, исключительно в зоне и в горизонте.
– Валяй, без проблем. Вон Як на подходе. Иди к технику, скажи, что я разрешил…
Отличный парень, – поведал Нагатин Анне, с родительской гордостью глядя вслед подтянутой фигуре Матвея. – Храбрец, ас, один из лучших в полку. Это в его-то годы!
– Расскажите мне о летчиках вашего полка, Федор Иваныч, – с неподдельной заинтересованностью попросила Аня. – Мне теперь все о вас надо знать. Много в полку таких, как Матвей?
– Достаточно, чтобы вышибить дух из любого наглеца, который сунется в Россию без приглашения. А вы молодец, наша гвардейская косточка, я сразу заметил, – загорелся Нагатин. Видно было, что тема его волнует. – Верите ли, Анечка, я было пал духом в годы перестройки, думал, не подняться авиаполку, самолеты простаивали, летчики теряли квалификацию, ан нет – летают наши орлы и беречь каждого необходимо как зеницу ока. От них в первую очередь зависит мирная жизнь нашей страны. Скажете, громкие слова? Преувеличение? Нет, это объективная реальность. Сколько бы не трудились дипломаты, пацифисты, сколько бы гуманисты не призывали к всеобщей любви и братству, а люди воевать не перестанут, такова их суть, доказательством тому вся история человечества. Сильная армия – залог политической и экономической независимости государства. Верно я говорю? А какая сила в наши дни главенствует в армии? Правильно: авиация. Без мощной авиации и опытных профессионалов страна беззащитна. Каждый из этих прекрасных, достойных парней гарант нашей с вами безопасности. Я так понимаю этот вопрос – плохо, что не все понимают.
– Вы абсолютно правы, – задумчиво согласилась Аня. – Вот вы сейчас сказали, и я думаю, что вы очень, очень правы. Мы все, должно быть, чего-то не понимаем.
Нагатин помог Ане подняться на крыло самолета, с крыла в тесную кабину, сам затянул на ней ремни, объяснил, как пользоваться переговорным устройством и парашютом.
– Дежурный инструктаж, – успокоил он, – парашют вряд ли понадобится.
Наконец Нагатин исчез из поля зрения. Возникло лицо Матвея:
– Тебе удобно? Сиди смирно, ручки, педали не трогай, и вообще ничего не трогай, только смотри.
Фонарь закрыт, теперь голос Матвея в наушниках. Он в передней кабине; жаль, что не рядом, они словно разъединены.
Пилот запустил двигатель и начал руление на линию исполнительного старта. Ане было слышно, как Матвей переговаривался по радио с руководителем полетов. Сердце у нее превратилось в резиновый мяч, который то сжимался, то разжимался – сначала от голоса Матвея по ходу радиообмена – вот так же спокойно, даже буднично, он, вероятно, переговаривается на стратосферных высотах, – потом от головокружительного взлета. Облака придвинулись совсем близко, расступились и пропустили маленький самолет, а над головой ничего, кроме остекления кабины, практически никакой преграды между тобой и чистым необъятным небом. Теперь сердце расширилось и заполонило всю грудь от невыразимого восторга и давно забытой ребяческой радости. Значит, и человек может стать птицей и ощутить упоение свободного полета. Глаза, мозг, ощущения в теле самолета, как в теле птицы, а стремительность движения и того больше. Ане захотелось раскинуть руки, как в том сне, и крикнуть на весь мир: «Как чудесно, как я счастлива!» – жаль, размеры кабины не позволяли.
А внизу стелилась земля разноцветными лоскутами, испещренными сверкающими лентами рек и синими кружками озер, в деревеньке на отшибе сверкнули золотом церковные купола. Позади остался аэродром с крошечными самолетиками, зеленые лоскуты леса, размежеванного дачными участками с кукольными домиками.
– Как себя чувствуешь? – спросил Матвей.
– Прекрасно, изумительно, словами не передать!
– Сейчас будет небольшой крен, не пугайся.
Левое крыло опустилось, самолет начал описывать дугу, от этого томительно захватило дух.
– Я люблю тебя, – сказала Анна. – Да, люблю! Никого так не любила.
В наушниках глухое молчание. Аня схватилась за ум: а вдруг нельзя признаваться пилоту в любви во время полета. Из соображений безопасности. Правда, на этот счет ей никаких инструкций не давали.
– Матвей, здесь какой-то рычаг ходит туда-сюда у моей ноги.
– Это РУС – ручка управления самолетом. Не трогай. Если не охладеешь к полетам, в следующий раз покажу, как ею пользоваться, сначала на тренажере, потом в воздухе.
– Боже, я умру от страха! Обещай, что научишь.
– Непременно, с огромным удовольствием.
«И на том спасибо, – подумала Аня. – Ведь не ответил, гордец».
Скоро волшебство закончилось, самолет пошел на посадку, мягко пробежал по бетонной полосе; короткое торможение и заход на стоянку. На твердой почве Матвей поддерживал Аню: ее слегка шатало.
– Эх ты, лягушка-путешественница, – ласково ткнулся он лицом ей в щеку, – а если бы я выполнил хотя бы одну простенькую фигурку?
– Я не лягушка-путешественница. Я совсем из другой сказки. Ты не поверишь, но все это я видела во сне – наш полет, небо, величавые облака и тебя, братец-лебедь.
Он, конечно, ничего не понял, только удивленно поднял прямые светлые брови, а тут еще мотор взревел, перекрыл все звуки, и мимо проплыл белый, как лебедь, самолет.
Сережа вечером возвратился поздно и сразу завалился спать, Аня с Тёмкой уснули еще раньше: играли на спортивной площадке в футбол в команде против Матвея, потом набежали мальчишки и болельщики разных возрастов, и страсти закипели вовсю.
Аня, как обычно, читала Тёмке на ночь и уснула; проснулась где-то часа через два и обнаружила, что во всем доме непроницаемая тьма и тишь, кто-то погасил свет и в ее комнате. Темка сбросил с себя одеяло во сне и разлегся поперек кровати. Он всегда сбрасывал одеяло, поэтому Аня одевала его на ночь в теплую пижаму и носки. Она укрыла ребенка, подоткнула под него одеяло со всех сторон и прислушалась. В доме ни звука. Зато у Ани в голове, словно коварные подстрекатели, бродили непозволительные мысли.
Аня повернулась на один бок, спустя некоторое время – на другой, потом перевернулась на спину, полежала, глядя в потолок… А что, собственно, случится ужасного, если она пойдет и посмотрит на него, он даже не услышит: молодой, здоровый мужчина, после напряженного дня наверняка спит, как сурок.
Она спустила ноги с кровати и нащупала ступнями шлепанцы на полу. Нет, лучше идти босиком, меньше риска попасться на месте преступления. Пошла, неслышно ступая на носки. «Как тать в нощи, – пришло на ум. Аня чуть не прыснула: – Докатилась, пробираюсь крадучись среди ночи в комнату к мужчине, как соблазнитель в фривольном романе».
На секунду Анна замерла на пороге гостиной. Матвей спал на раздвинутом диване; в темноте мало что было видно, лишь горкой белело одеяло.
Сдерживая дыхание, она приблизилась к дивану и склонилась к изголовью. И в следующую секунду оказалась в постели, придавленная жарким молодым телом; тут она окончательно лишилась возможности дышать и здраво рассуждать, чувствовала только, что кожа ее горит и обжигает Матвею пальцы и губы, или это его жар опалил ее с головы до ног, воспламенил ненасытным тяготением каждую клеточку изнывающего тела; должно быть, она сама слилась с ним страстно и самозабвенно, не все ли равно – непреложным лишь было наслаждение, мучительное в своей остроте, возведенное в абсолют…
Кажется, она порывалась кричать, и он закрывал ей рот поцелуем; непростительное легкомыслие поддаться искушению и потерять всякое чувство реальности, когда любовники в доме не одни.
Уже очнувшись, медленно осознавая окружающее, Аня довольно размыто представляла последствия своей необузданности. Отчетливо мыслить мешала разлившаяся по телу нега – тлеющий до поры огонь, потрясший до основания все ее представления о физической близости с мужчиной. Она все еще не в силах была оторваться от Матвея, прижималась лицом к его груди, жадно вдыхала его запах, сознавала, что надо встать и уйти, – и не могла.
– Почему ты не ответил мне в самолете? – едва слышно спросила она.
– Мне бы хотелось, чтобы ты повторила эти слова на земле. Мало ли какие чувства обуревают человека в небе?
– Так ты не поверил…слушай же, вот тебе вся правда: до тебя я не любила ни одного мужчины, и если ты усомнишься в моей искренности хоть на секунду, то жестоко меня обидишь.
– Ты завтра уедешь? – помолчав, спросил он.
– Да. – Она села и стала отыскивать в постели свою рубашку. – Матвей, не требуй от меня немедленного решения. Пойми, я должна как-то разобраться со своей жизнью, все обрушилось на меня разом, голова идет кругом…
– Да, понимаю.
– Мы завтра уедем с Сережей, ведь я ему обещала, он настроился.
– Конечно, Сереже надо пожить вдали от нас.
– Ну что… что…сердце мое… – Она несколько раз поцеловала его в глаза и в губы. – Ты не должен думать обо мне плохо. Дай мне время…мы скоро увидимся и тогда все обсудим. Матвей!..Посмотри на меня, не отводи глаза, ты терзаешь мне сердце. Хорошенькое дело: ты, между прочим, не сказал мне ни слова, а я признаюсь тебе в любви, уговариваю, умоляю, ты хотя бы мог пощадить мое женское самолюбие.
Он обнял и нежно поцеловал ее, не так, как несколько минут назад:
– Тебе нужны слова? Ты сама прекрасно знаешь, что от меня ничего не зависит. Поезжай, не нервничай, я тебя очень, очень люблю, это все, что я могу тебе сказать. – Он потянул у нее из рук рубашку. – Куда ты торопишься? Не уходи пока. Не бойся, никто не проснется.
Глава 7
К Москве подъезжали уже под дождем. Терпеливо ожидавшие своего часа сентябрьские тучи плотно обложили небо и сочились на землю мелкой, непрекращающейся изморосью.
Тёмка к концу пути заснул, примостившись у Сережи на коленях.
Виктор встретил нового родственника с показным радушием – Аня давно научилась разбираться в истинных проявлениях его чувств, но ей было все равно: главное, чтобы Сережа думал, что ему здесь рады.
Вещи Сережи занесли в приготовленную для него комнату – просторную, красиво обставленную, в ней пока не было кровати, только раскладной диван, мебельная стенка с книгами, телевизор, аудио и видео аппаратура.
– Располагайся, твою одежду разложим в гардеробной, сейчас умоемся с дороги и будем кушать.
Сережа отчужденно осматривался, осторожно трогал мебель и вещи, выдвинул пустые ящики массивного письменного стола.
– Пойдем, я покажу тебе квартиру, – сказала Аня.
Паренек сохранял при осмотре неприступный вид, но в ванной комнате юношеская любознательность взяла верх:
– Это джакузи? А как ее запустить?
– Вечером перед сном выкупаешься, я тебе все объясню и покажу.
Только сели обедать, позвонила Елизавета Михайловна:
– Анечка, приехали уже? Сейчас зайду, я как раз здесь поблизости.
Звонок в дверь раздался через десять минут. Елизавета Михайловна, запыхавшись, быстро говорила что-то в холле, целовала Анну, затем прошла в гостиную, затискала Тёмку, наконец угомонилась и заняла место за обеденным столом. Некоторое время она пыталась поддерживать общий разговор, бросая украдкой быстрые взгляды на Сережу, но вдруг прижала к глазам салфетку и вышла в другую комнату.
Аня поднялась вслед за ней:
– Витя, поухаживай за мальчиками, я на минутку. Сереженька, попробуй форель, и вот этот салат. Не стесняйся, ешь как следует, подай Тёмке хороший пример.
Мать сидела в детской и утирала обильно струившиеся по щекам слезы. Аня подсела к ней и обняла за плечи.
– Как он похож на Семена, – проговорила Елизавета Михайловна. – Когда Сеня был молодым, у него было точно такое же лицо, я узнаю глаза, губы, манеру вскидывать голову, улыбку. Последний раз я видела твоего отца, когда ты вышла замуж, он все еще был красив, силен, энергичен…Знаешь, случаются в жизни события, которые потрясают до глубины души, их запоминаешь на всю жизнь, некоторые – счастливые, другие – убийственные, как наша последняя встреча. – Она схватила Аню за руку и судорожно сжала ее. – Невыносимо, когда человек, с которым вы прежде составляли одно целое, смотрит на тебя чужим взглядом – с этим невозможно смириться; я, глупая, втайне надеялась, что у него сохранилась хоть капля прежнего чувства ко мне…
– Сама виновата, – не оказала поддержки Аня. – О чем теперь сокрушаешься? Ты отняла у него дочь, как после этого он должен к тебе относиться?
Елизавета Михайловна со скорбно-смиренным видом закивала головой:
– Да, да, дожила я, спасибо, доченька, уважила. Всю жизнь на тебя положила, воспитала, вырастила, и вот благодарность. Теперь я плохая мать, а он прекрасный, незаслуженно обиженный отец, так получается?
– Для меня он прекрасный, самый лучший! Возмутительно, что мне приходится тебе что-то объяснять!
Мать печально посмотрела на Аню:
– Как он сейчас выглядит? Постарел, наверно. А эта женщина? Ты видела ее?
– Она умерла, уже давно. Сережа с десяти лет рос без матери. Папа инвалид, он воевал в Чечне, был ранен и потерял ногу. Больше не женился, сейчас остался вдвоем с Матвеем – приемным сыном, о котором я тебе говорила.
Елизавета Михайловна с болью выслушала скупую информацию, вся сжалась и закрыла лицо руками.
– У него хорошие отношения с Матвеем? – немного погодя спросила она.
– О да! Матвей чудесный, добрый, заботливый, родной сын так не заботился бы о своем отце! – с воодушевлением воскликнула Аня; вдохновение отразилось на ее лице. – Сережа его обожает, – и есть за что: Матвей выходил папу после ранения и вырастил младшего брата. Смотрит за обоими как нянька, при том, что служит в армии…
Елизавету Михайловну заметно покоробила горячая увлеченность, с какой Аня говорила о Матвее. Она воззрилась на дочь с подозрением:
– А ну-ка, посмотри мне в глаза. С чего бы такой восторг?..Аня!..Боже мой, мне все ясно, я узнаю этот горячечный блеск в глазах, это прерывистое дыхание, внутреннее свечение, о, я долго наблюдала похожие симптомы – точно так же светился твой отец. Ты влюбилась, влюбилась в сына этой женщины! – Она горько расхохоталась. – Этого следовало ожидать, ты – дочь своего отца, его кровь, его гены!
Аня оторопела: она не собиралась обсуждать свою любовь с матерью, хотя до сей поры делилась с ней малейшими переживаниями, как с самой близкой подругой, однако в данном случае угроза ее браку с Виктором повергла бы Елизавету Михайловну в шок. К тому же Аня еще не привыкла к тому новому, незнакомому, что поселилось в ней нежданно-негаданно, не привыкла к самой себе. Вновь обретенное чувство, похожее на чудо, было ее сокровенной тайной – оно грело ее изнутри и не желало грубого вторжения.
Мать, однако, не проявила деликатности:
– Приехали! Всего три месяца замужем, не обжилась еще, и закрутила новый роман! Надеюсь, у тебя хватит благоразумия не бросаться в любовные похождения очертя голову? Мужчины вроде Виктора на дороге не валяются. Девицы за такими охотятся стаями, идут на всякие хитрости, из кожи вон лезут, чтобы заполучить мужика с состоянием. Аня, прошу тебя, возьмись за ум. Вспомни, что я тебе говорила: любовь пройдет, итогом будет разбитое корыто…
С Елизаветой Михайловной случился приступ желчного красноречия, как и всякий раз, когда она говорила о любви. Аня не вникала в суть слов матери, до нее доходили лишь раздражительные интонации ее голоса. Любовь имеет крепкую броню – нет силы, способной смутить ее слух, рассеять радужную дымку перед глазами или заставить медленнее биться сердце.
Мать сделала паузу, набрала побольше воздуху, чтобы выпустить очередной залп беспощадных доводов и … замолчала: на губах дочери блуждала безмятежная улыбка.
Елизавета Михайловна покачала головой:
– Что толку тратить слова? Однажды я через все это прошла и проиграла… – Она медленно направилась к двери, на пороге обернулась: – Ты уверена, что мальчику будет у вас удобно? Может быть, лучше поселить его в усачевской квартире?
– Нет, что ты, мама! Кто там за ним будет смотреть?
– Я могу захаживать время от времени, сготовлю что-нибудь, приберу, а в другие дни ты будешь приходить.
– Нет, нет, его пока нельзя оставлять без присмотра. Опасный возраст, мало ли с кем он познакомится в школе, на улице. Страшно подумать: алкоголь, наркотики, хулиганы, распущенные девушки… – Аня взволновалась. Проблемы тинэйджеров ее до сих пор не касались – Тёмка был еще маленьким, незачем забивать себе голову воображаемыми ужасами раньше времени, – но теперь, словно время совершило огромный не запрограммированный скачок, они предстали перед ней во всей своей пугающей полноте.
– Пойдем, мам, надо с ним поговорить, – заторопилась Аня, – надо выяснить, чем он увлекается, о чем мечтает, ведь я ничего о нем не знаю.
– Да, да, Анечка, учти: самое правильное – это спорт. Поменьше улицы, побольше занятости в спортзале; книги, компьютер, – все лучше, чем случайные связи.
Утром Аня отвезла Тёмку в детский сад и вернулась домой за Сережей.
– Ты готов? Съёздим ко мне на работу, потом в школу, не забудь взять документы. Устроим твои дела и погуляем, если хочешь.
– Ань, ты папе звонила?
– Конечно, вчера, сразу как доехали. С Матвеем тоже разговаривала. Кстати, надо купить тебе хороший телефон.
– Папа не был расстроен?
– Напротив, он радовался за тебя, сказал, чтобы ты сфотографировался на фоне памятников архитектуры и привез фотографии.
Последние слова оказали на юношу благоприятное действие. Он повеселел, оживился и стал активно собираться на выход. Аня произвела строгую ревизию его рубашек, свитеров, джинсов, сделала зарубки в памяти, чем необходимо пополнить гардероб брата, но внешним видом его осталась довольна: Сережа был по-юношески угловат, но обладал небрежной диковатой грацией, одежда ловко сидела на его худощавой длинноногой фигуре. Белая нежная кожа, темные волосы и сумрачный взгляд делали его с точки зрения сестры совершенно неотразимым. Она оглядела брата с чувством фамильной гордости, не отказала себе в удовольствии подправить воротник его рубашки и мягкие волнистые волосы.
В машине Сережа в основном молчал и смотрел по сторонам. Было пасмурно, но дождь временно прекратился. Машина плавно скользила в общем потоке автомобилей, иногда приходилось останавливаться и ждать, пока движение не возобновится. Сережа с любопытством разглядывал проезжающие мимо дорогие иномарки.
Застряли в очередном заторе, Аня повернула голову и увидела, что юноша несмело переглядывается с ухоженной блондинкой, восседающей за рулем соседнего в ряду «лексуса». Хозяйка машины зазывно и многообещающе улыбалась Сереже, отчего Аня немедленно пришла в ярость. Эта кукла соображает хотя бы, на кого глазенки таращит? Грымза великовозрастная – наверняка лет тридцать, не меньше.
– Сережа, обрати внимание, у меня здесь разные диски, выбери на свой вкус, послушаем что-нибудь, – искусно отвлекла она брата.
Испепеляюще, тяжело посмотрела поверх его склоненной головы на дамочку в «лексусе». Та понимающе ухмыльнулась и перевела взгляд на дорогу.
«Сука, – с холодной злостью подумала Аня, – по себе судит, шалава озабоченная».
Колонна машин двинулась вперед, миновали Театральный проезд, Охотный ряд, въехали на Моховую.
– Ань, остановимся здесь на обратном пути? – попросил Сережа, когда они проезжали мимо Манежной площади.
– Обязательно, это запланировано с самого начала.
В офисе Аня усадила Сережу в своем кабинете за компьютер:
– Можешь пока полазить по Интернету, если тебе интересно.
– Классно, а в чат можно войти, поболтаю с друзьями?
– Делай, что хочешь. Я ненадолго.
Аня вышла к сотрудникам. Те окружили ее, забросали вопросами, она едва успевала отвечать. Подскочила Валя, подруги расцеловались.
– Аннушка, у нас завелись херувимы? Зашла в твой кабинет и обалдела.
– Это мой брат.
– Брат?! Шутишь! Такой молоденький? Ой, Ань, надо его на телевидение, или в шоу бизнес. На «Фабрику звезд», например. Голос есть? А нет, так там сделают. Слушай, с такой фактурой можно горы свернуть. Бред Питт отдыхает…
– Валь, а Валь, лучше ты меня послушай, поговорить надо, пошли на кухню. – Кухней называлось небольшое помещение, оборудованное холодильником, микроволновкой, столом и двумя стульями. Сотрудники по очереди подкреплялись на кухне в обеденные часы, в том случае, если не выходили перекусить в одно из кафе поблизости.
– Выпьешь кофе? – предложила Валя.
– Да, и Сереже свари.
– Ой, а можно я сама ему отнесу? Посмотреть лишний раз на такое чудо.
Ань, ты никогда не говорила, что у тебя есть брат. Откуда он взялся?
– Все узнаешь, подожди. Мне надо с тобой посоветоваться…Я в страшном смятении… Валь, я хочу уйти от Виктора.
Валя в изумлении шмякнулась на стул:
– Очумела, что ли? Ну ты, мать, даешь! Ты это серьезно?
– Вполне. Вчера вечером я не смогла лечь с ним в постель. Пришлось прикинуться уставшей и больной. Куда уж серьезнее!
– А что на самом деле? Раньше, насколько знаю, у тебя таких проблем не было.
– Раньше не было, а теперь есть, потому что я влюбилась. Понимаешь? Я люблю другого мужчину.
– И кто же это? – пробормотала огорошенная подруга.
Ане пришлось посвятить Валю в обстоятельства происшедших в ее жизни перемен.
– Летчик?! – ужаснулась Валя. – Да еще военный! Как же, отлично понимаю: романтика, небо, герой-пилот – мужик с крыльями. Только что там за этим романтическим ореолом? Государственная зарплата, гарнизоны – страшно представить! В каком он звании?
– Капитан, – мечтательно произнесла Аня.
– С ума сойти! Был бы еще генерал, или полковник на худой конец, тогда можно было бы как-то перебиться. У тебя теперь несовершеннолетний брат, Тёмка, еще будут дети, ты соображаешь, на что себя обрекаешь? Одной любовью сыт не будешь – известная истина. К тому же любовь хороша, пока ты от мужика на расстоянии, а поживи с ним годик-другой, и вся любовь улетучится. Я уже нахлебалась выше головы. Оба раза, вступая в брак, честно готовила себя к тому, что придется терпеть мужские недостатки, только потом такое всплывает, что впору удавиться. А им, извергам, хоть трава не расти, они ведь махровые эгоисты, делают только то, что им самим удобно.
Твой летчик ради тебя бросит авиацию? Как бы не так! У настоящего мужика женщина не бывает на первом месте. Чего тебе с Виктором не хватает? Он тебя на руках носит, живешь себе, забот не знаешь.
