Текст книги "Мы никогда не расставались"
Автор книги: Ирина Лазарева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Разговор с доктором обнадежил Алексея, и он передал его содержание товарищам.
– Держись, Миша, – сказал он, – скоро будешь как огурчик. Надо только еще немного потерпеть. Ты как здесь оказался? Рассказывай все по порядку, и о ребятах расскажи.
Лицо Захарова снова омрачилось:
– Да я и сам не знаю, что произошло. Служили мы в Ленинграде – я, Полежаев и Щербин, они в одной базе, я в другой, но виделись часто, Федотова только с нами не было, его отправили на Тихий океан. Полежаев женился, у меня тоже невеста была, Юля… – Тут он, кажется, потерял нить повествования и замолчал; глаза его погрузились в задумчивость, черты разгладились, как если бы он переживал какое-то светлое воспоминание, однако довольно скоро он вернулся к действительности и без всякого перехода поверг друзей в шок: – Два года назад Щербина и Полежаева арестовали и отдали под трибунал.
– Как! За что?! – в один голос воскликнули Алексей и Вазген.
– Этого мне разузнать не удалось. Знаю только, что их отправили на фронт рядовыми. А не случись войны, так бы и пропали в лагерях.
Алексей в сильном волнении прошелся по проходу между койками, а когда вернулся, выглядел помрачневшим и озабоченным.
– Миша, ты Смурова встречал? – спросил он.
Приступ мучительного кашля, овладевший в это время Захаровым, при последнем вопросе внезапно прекратился, как по приказу, и больной ошеломленно воззрился на Алексея:
– Откуда ты знаешь?
– Догадываюсь.
– Ты думаешь, он к этому причастен?
– Я в этом почти уверен. Когда ты его видел?
– Еще до ареста ребят. То, что он особист, я от них же и узнал. Вообще разговоры о Смурове служили им неистощимой темой для веселья. Дошли слухи, что после училища он женился – влюбился в какую-то вертушку, а та позарилась на положение адмиральской невестки, только потом преспокойно сбежала с одним шаромыжником из гражданских, прихватив солидную долю адмиральского барахлишка. Чем история закончилась, никому не ведомо, да и времени с тех пор прошло порядочно, но стоило ребятам представить влюбленного и обманутого Смурова, их немедленно начинало корчить от смеха. Вот как нахлещутся, так кричат: «Полундра! Смуров идет!», и ну хохотать. Я все пытался их вразумить: «Молчите, дураки. С огнем играете». Видел я однажды, как особисты зверски забили сапогами офицера до полусмерти, а потом, словно это мешок с костями, а не человек, бросили в машину и увезли.
Да, о чем это я? Была у нас любимая забегаловка на Литейном, мы там встречались раз в месяц, чтобы посидеть спокойно в мужской компании. Вот сидим мы как-то, уже поддатые, опять же училище вспоминаем, забавы наши совместные, вас, всех ребят, добрались до Смурова и зашлись хохотом чуть не до самозабвения. Поднимаем головы, а он перед нами сидит. Папироску запалил, смотрит с желчным таким прищуром и ухмылочка на лице змеиная. Я, признаться, в первый момент его не узнал, – такой он стал весь гладкий, лощеный, самоуверенности хоть отбавляй, форма с иголочки и сидит на нем как влитая.
«Рад, что вы меня не забыли, – говорит и пускает нам дым в лицо, нахально так, с пренебрежением. – Представьте, и у меня сохранились о вас самые теплые воспоминания. Тем больше удовольствия от нашей встречи».
Полежаев уставился на него и выдает спьяну: «А знаешь, что говорит Ароян в таких случаях? «Помянул собаку, – бери палку». Палки у меня под рукой нет, зато есть кулаки. Так что вали отсюда, пока я твою подлую харю не расквасил! Будут тебе еще воспоминания!». И лезет на него через стол. Тот даже не сморгнул. Сидит и улыбочкой своей дрянной улыбается. Щербин тоже завелся и вскочил. Ну, думаю, сейчас начнется заварушка. И началось – подлетают к ребятам два молодчика в лейтенантской форме, выворачивают им руки за спину и лицом обоих в стол. Уж на что Полежаев в теле и при всех своих мускулах и габаритах, и тот трепыхнуться не смог. Кругом много народу было из военнослужащих, но все сделали вид, что ничего не происходит, никто и пикнуть не посмел. Я торчу столб столбом и в отупении смотрю на эту картину, а Смуров наслаждается в открытую. Потом встает неторопливо, подходит ко мне и говорит: «Ну что, Захаров, и тебе хочется научить меня уму разуму?». Глянул я ему в глаза, и все у меня внутри разом вымерзло, смолчал я и голову перед ним опустил; наверное, проснулся во мне в тот миг инстинкт самосохранения, потому что, сколько бы он ехидно не улыбался и не ерничал, глаза у него были абсолютно мертвые. Такие глаза убивают всякую надежду, и понял я, что если только вылетит из моего горла хоть единый звук, то и меня бросят на пол и отделают ногами до беспамятства.
«То-то, – говорит, – хоть один сообразительный нашелся. Отставить, товарищи лейтенанты! Мне еще представится случай с ними побеседовать».
Те ребят выпустили, саданув их под дых напоследок, и все трое удалились.
Вскоре Полежаева и Щербина арестовали. Я был твердо уверен, что именно Смуров приложил к этому руку, а потому и сам со дня на день ожидал ареста. На Юле из-за этого я так и не женился и потерял ее в конце концов. Но меня почему-то не тронули до самой войны, только вот в октябре вдруг сняли с корабля, назначили командиром стрелкового подразделения морской пехоты и бросили сюда, под Тихвин. А какая из меня пехота? Опыта никакого, даже теоретических знаний по тактике ведения сухопутного боя не было.
Знаю, что Тихвин отстояли, только бойцов моих много полегло, и все из-за меня, бездарного командира, а сам я в госпитале оказался. Так что судите сами.
– Не думаю, что в твоем случае виноват Смуров, – сказал Ароян, в то время как Алексей хранил молчание в глубоком раздумье. – Тогда надо было мобилизовать все силы, многих офицеров перебросили в морскую пехоту.
В июле еще хуже было. Во время высадки десанта на острова Лункулансари и Мантсинсари по той же причине погибли почти все командиры, а десантная операция не имела успеха. Большинство офицеров вышло из военно-морских училищ в марте этого года и не было подготовлено к боевым действиям на суше.
А Смуров, представь, здесь околачивается. Ведет дознание по делу об исчезновении транспортного судна.
– Что?! Смуров здесь? – вскрикнул Захаров. – И вы с ним разговаривали?
Бьюсь об заклад, что он сюда по ваши души явился!
– Ничего он нам не сделает, – сказал Алексей, – кишка тонка. Я его припугнул. Он-то знает, что я слов на ветер не бросаю, поостережется нам вредить.
Глаза у Захарова сделались круглыми, он сел в койке, несмотря на слабость, до того слова Вересова поразили его:
– Ты?! Припугнул Смурова?!
– С чего ты так взвился? Ну да. Назвал его скотиной, кем он и является, и как следует ему пригрозил.
– А он?
– А что – он? Проглотил, утерся и убрался восвояси.
– Погоди, погоди, я, наверное, чего-то не понял. Ты его оскорбил, угрожал ему, а он смолчал и ушел?
– Ну да, черт возьми! Что тебя так удивляет? Да он меня боится!
Захаров разразился лающим из-за кашля смехом, без всякой веселости, страдальчески сморщился, затем придвинулся к Алексею, и, опасливо озираясь, заговорил свистящим, возбужденным шепотом:
– Да ты, Вересов, как есть ума лишился. Он никого не боится. Дергаешь смерть за усы? Они ведь, сукины дети, нас ни во что не ставят. Им можно все. Все! Ты понял? У них власть, полномочия. Захочет Смуров, и скрутит в бараний рог любого из нас, просто так, из прихоти, и ничего ему за это не будет, ничегошеньки! Ты его мордоворотов видал? Ведь это звери натуральные, их так и набирают из психопатов всяких и выродков. А ты куда смотрел? – напустился он на Арояна. – Чего ты ему позволяешь задираться? Беспечность ваша и самонадеянность до добра не доведет. Не пойму, почему он стерпел от тебя, Вересов. Хотя догадываюсь. Я-то имел случай убедиться, насколько он злопамятен. Он теперь затаился, а после отомстит. У него к тебе, Алеша, особый счет, это ясно как день. Ты его сначала пригрел, а потом вышвырнул. Оттого он тебя пока не трогает, расправится сначала с твоими друзьями, чтобы тебе побольнее было, а уж потом до тебя доберется. Говорю тебе, он такой же садист и подонок как те. Они все такие. Он самое интересное, изощренное напоследок для тебя приберег, а потом-то и покуражится, натешит вволю свое самолюбие. И ты поберегись, Ароян, ведь именно ты его разоблачил тогда, я уверен, что этот гад в первую очередь тебе припомнит свое счастливое детство.
– Пусть попробует! – сказал Вазген, хотя зловещие предостережения Захарова оставили в его душе гнетущий осадок. – Только кажется мне, Миша, что ты все преувеличиваешь. Ты сейчас нездоров, оттого и мерещатся тебе всякие ужасы. То, что Смуров хотел показать превосходство, покрасоваться своей властью перед вами, еще не доказывает, что арест ребят – дело его рук. Ни для кого не секрет, что они любили выпить и подебоширить. Может, просто попались на чем-нибудь. Но в целом ты прав: поостеречься не помешает.
– Прятаться я не привык, – возразил Алексей и встал, собираясь уходить. – Ты, главное, поправляйся, Миша, и не унывай. Чересчур ты что-то расклеился. Ведь ты боевой офицер! Прощай, дружище, мы тебя постараемся чаще навещать.
Глава 11
Год 2008
Вечером дома застаю мать в муках творчества. Вернее его отсутствия. У нее случилась внезапная остановка сюжета на очередной главе. Семья сидит за ужином, у мамы расстроенный вид, она ничего не ест и обреченно смотрит в стену. Папа со вкусом наворачивает еду, Дмитрий жует, уткнувшись носом в какую-то брошюру по фалеристике. В другое время он немедленно схлопотал бы от мамы подзатыльник за вопиющее нарушение семейного порядка, сейчас же злостно пользуется тем, что мать находится в душевной прострации.
– Ничего, мам, – ободряю как заботливая дочь, – помучаешься, зато потом создашь настоящий шедевр!
– Катя, о чем ты говоришь? – с горячим страданием возражает мама. – Боже мой! Кому нужны мои шедевры? Зачем, для чего все это? Есть только один путь – сжечь! Все сжечь и стать свободным человеком.
– Что сжечь-то, Гоголь мой ненаглядный? Компьютер? – гудит папа, неспособный подняться до высот художественного обобщения. – Отдай мне, если не нужен. Мой чего-то барахлит.
– Да хоть сейчас! – с жертвенной решимостью отзывается мама. – Можешь уничтожить все мои тексты, отправить в небытие, все равно никто не замечает.
– Ну ты, мать, даешь! – рокочет супруг полковничьим басом. – Погоди маленько-то! Ты же знаешь – у нас всё посмертно…
– Папа! – возмущаюсь я.
– Ты так считаешь? – дрогнувшим голосом сомневается мама. – А вдруг все мои романы канут в лету?
– Какое в дупень лето? – рассеянно бормочет Димка. – Обрадовались! Два дня всего дождя нет. Небось, завтра же рассопливется.
– Вот! Вот все внимание к родителям! – драматическим жестом тычет в него мама. Простофиля Димон невольно становится мальчиком для битья. – Он даже не слышит, о чем я говорю. Ха-ха, они меня еще успокаивают! Нет, я отказываюсь, слышите, отказываюсь обсуждать с вами мое творчество. Вам всем наплевать, я отлично знаю, что вы считаете меня графоманкой. Даже если мне присудят Букер, вы все равно будете тайком посмеиваться.
– Ого, Букер – это звучит! Там, кажется, хорошие деньги дают? – оживляется папа. – А что, я думаю, тебе стоит рискнуть.
Все-таки мужчина – сооружение непробиваемое, а папа, тот вообще до сих пор в танке.
Не дожидаясь, пока со стороны маминых позиций грянет ответный залп, я будто невзначай опрокидываю бокал с вишневым соком на белую скатерть: приходится выбирать наименьшее зло и локализовать грандиозное сражение до бури в стакане.
Слава богу, конфликт исчерпан маминым кудахтаньем по поводу испорченной скатерти. Правда, в данный момент она больше не узнает ни мужа, ни сына, и обращается к ним на «вы». Так обычно выражается ее обида. На мой взгляд, способ в высшей степени аристократичный, которому нелишне поучиться нашим директорам. Например, вызывает к себе сотрудника главный редактор, и вместо того чтобы, брызгая слюной, орать на него за проваленное задание, смотрит на вошедшего в лорнет, но все равно не узнает, робких оправданий не слышит, а вскоре и вовсе перестает беднягу замечать. Тому ничего не остается, как потоптавшись, убраться восвояси с должным чувством вины, но без особого ущерба для самолюбия. Эх, как бы славно было…
– Катя! О чем замечталась? – гудит папа, видимо, для того, чтобы разрядить обстановку. – Между прочим, засек тебя вчера на Невском с каким-то молодым человеком. Кто это? На вид солидный парень, без всяких новомодных финтифлюшек. Люблю, когда мужик выглядит по-мужски.
– А как он еще должен выглядеть? – отвлеченно бубнит в брошюру Димка.
– Да уж не так как ты! – немедленно следует раскат грома. – Что за рубашка на тебе? Где это видано, чтобы парень рядился в розовую рубашку, да еще в цветочек?! А ну марш переодеваться! И чтобы я больше этого срама на тебе не видел! Армия по тебе плачет. Ничего, уже недолго осталось, кончишь институт – и под ружье. Там научат уму-разуму.
Заметно, как мама багровеет от гнева и невозможности высказать супругу-вояке давно укоренившееся мнение, напомнить в который раз, что кухня – не казарма, и квартира – не полигон, но сдерживается из последних сил. Правильно, какой смысл твердить одно и то же, все равно не дойдет. У папы твердые убеждения.
– Так что за кавалер? – настаивает папа.
– Случайный знакомый. – Скашиваю глаза на Димку: еще начнет скандалить, если узнает, с кем я прохлаждалась на Невском. – Разговорились, нашли кое-что общее: его дед воевал на Ладоге. Кстати, мам, почему бы тебе не написать роман по воспоминаниям бабушки. Ты подумай, какой стоящий материал. У нас столько фотографий, а у бабушки письма, вырезки из газет, воспоминания моряков-сослуживцев. Будь я писателем, непременно бы воспользовалась. Посмотри, что написал Чероков в своей книге «Для тебя, Ленинград». – Я достаю с полки книгу командующего Ладожской военной флотилией, ее когда-то приобрел папа, он увлекается военными мемуарами, а я для себя отметила много интересных фактов. Один из них зачитываю вслух: – «Много лет прошло с тех пор, но и сейчас еще можно встретиться с заблуждением, что Дорога жизни проходила только по льду, что только одной ледовой трассе Ленинград обязан своим спасением от голода».
А ведь и правда: когда мы говорим «Дорога жизни» сразу же представляем себе ледовую дорогу, а о моряках никто не упоминает.
Вы только послушайте, что он пишет – приводит данные в цифрах, из которых следует, что за весь период блокады Ленинграда через Ладогу по водной трассе было перевезено в обоих направлениях людей и грузов намного больше, чем по ледовой.
Я зачитываю цифры и торжествую:
– Видите? Ведь это важно! Слушай, мать, нам надо с тобой вместе ехать к бабушке, ты подумай, сколько всего она может нам рассказать! Заодно на солнышке отогреемся, фруктов поедим вволю. А, мам?
– Ты права, доча, – вздыхает мама. – Самое главное – бабулины записи. Она восстанавливала по памяти день за днем весь период службы на озере. Три пухлых тетради исписала. Надо бы их привезти, заодно записать многое с ее устных рассказов. Только как я могу уехать, как оставлю мужчин одних? Они здесь устроят бедлам, отощают без присмотра и зарастут мхом.
– Неделю мы продержимся – на пельменях и яичнице, – успокаивает папа, но ответа не удостаивается: мама своего супруга знать не знает, а с незнакомцами она в беседы не вступает. Речь, видимо, шла о каких-то других мужчинах.
Я весело смотрю на папу, он у нас немного грузноват, все-таки пятьдесят пять стукнуло, но мужчина хоть куда, настоящий полковник! Даже на мой незрелый взгляд. Для меня сорок лет – и то старик, но к папуле это совершенно не относится. Возможно, у меня предвзятое мнение, потому что батяню люблю и считаю лучшим образчиком мужского племени. Пусть ему не всегда хватает чуткости и порой заносит на матчасть, но основные положительные качества при нем. К тому же мама сама не подарок: характер у нее достаточно сложный, не каждый мужчина вытерпит. Папаня же вместо пререканий напевает: «Броня крепка и танки наши быстры…». Мировой папаня!
Мой сотовый тренькает: пришла эсэмэска. Догадайтесь от кого. Открываю, читаю текст: «Кать, давай встретимся, надо поговорить».
Без секунды промедления пишу ответ: «Женя, выпей йаду!»
Отправляю сообщение и хлопаю мобильником по столу.
– Ты чего озверела? – лениво удивляется Димка, дожевывая яблоко. – Только что нормальная была.
– Да вот, встречаются экземпляры, так и хочется придушить.
– Данька твой, что ли?
– И Даньку тоже, редкий придурок!
– Что за Данька? Почему не знаю? – грозно вопрошает отец.
– Да ерунда, пап, не грузись. Клеился один перец, я его отшила, только и всего. – Больно пинаю Димку под столом и встаю. – Спасибо за ужин, пойду писать статью, а то не успею: послезавтра сдавать.
Иду в свою комнату, сажусь за компьютер, делаю запись в форуме: «Что вы знаете о Дороге жизни»? Мне хочется нащупать собственные мысли в дискуссии, иногда интернет-общение наталкивает на что-то важное.
Урожай скуден: ответить по теме пытаются двое – весьма беспомощно; некий усатый дядя, если судить по аватарке, советует утереть сопли и не соваться куда не следует, другой – не рвать тельник на грудях; один молодой человек предлагает встретиться, кто-то отвечает ему вместо меня, потом эти двое принимаются увлеченно материться в адрес друг друга, я вздыхаю и удаляю запись вместе с комментариями.
Звонит мой мобильник. Смотрю на дисплей в раздумье – стоит отвечать или нет. Сложно все обернулось с Евгением, что-то меня в нем притягивает, оттого я злюсь еще больше: мой разум и принципы его не принимают, а тело предательски тянется, глаза видят то, чего наверняка нет – они уже не орган зрения, а чувств, нет, много хуже – плотского вожделения. Вот ведь подлая женская природа, почему именно Женя так действует на меня?
Бедный папа, все еще считает меня наивной девочкой, напускает на себя родительскую строгость. Если б он только знал!..
Со вздохом принимаю звонок.
– Катя, я ценю твой юмор, но все же настаиваю на встрече, – деловито звучит из трубки. – Мне надо объяснить тебе кое-что. Тогда, возможно, ты начнешь относиться ко мне по-другому.
Надо же, настойчивый попался! Ценю в мужчине умение добиваться девушки, без нахальства, разумеется. Если парень отступает, едва девушка сморщит нос, значит, не больно-то ему и нужна, либо он чересчур закомплексованный, что не красит мужчину. Значит, я в Жене ошиблась, он вовсе не так застенчив, каким показался вначале. Тем хуже для меня, еще одна меткая стрела в его пользу.
– Хорошо, встретимся через час. Сможешь подъехать к моему дому?
– Спрашиваешь!.. Буду ждать у подъезда.
– Договорились.
Я снова у шкафа, вываливаю на кровать все подряд, в глазах рябь от всполохов трикотажа, шелка, ситца, хлопка. Все не то, не то, пропади оно пропадом! Полный гардероб шмотья, а надеть нечего. Бессильно плюхаюсь в ворох одежды. Нет, так далеко не уедешь. Пора взять эмоции под строгий контроль, и нечего наряжаться, выставляться перед всякими…
Натягиваю узкие джинсы, нарочно драные в нескольких местах, короткую майку цвета мокрого асфальта, приглаживаю щеткой торчащие вихры. На миг жалею, что волосы у меня короткие и жесткие, мужчины любят длинноволосых блондинок, вроде той, что вертится вокруг Евгения. Лахудра настырная! И откуда их столько берется?
Выползаю наконец во двор, синий понтиак маячит у дальнего газона, ближе встать некуда – двор забит машинами. Неподалеку с профессиональным артистизмом орудует метлой дворничиха тетя Шура – даже вечером ни один окурок не залежится на тротуаре, – при этом и ругается с особым шиком, выработанным за долгие годы обслуживания нашего двора. Во всех других дворах давно работают молчаливые сыны степей, но тетя Шура отдать метлу понаехавшим отказалась, тогда бы жизнь утратила для нее всякий смысл, а сама она превратилась бы в бабушку на лавочке. А так – владычица, командир и страж порядка в одном лице. Жильцы к ней давно привыкли и на постоянную брань не реагируют.
При моем появлении автомобиль трогается, подкатывает вплотную. Морда у тачки добродушная, как и у хозяина за рулем.
– Карета подана, принцесса, – пытается шутить водитель.
Сейчас тебе станет не до веселья, стрелок! Все твое обаяние – банальный избыток тестостерона, и мне надо об этом помнить, не вдаваясь в неуместную лирику.
Забираюсь в машину, разглядываю Женин профиль c придирчивой неприязнью и решаю, что в случае полной безнадеги придется переспать с ним раза два, а потом спровадить на фиг, как Даньку. Другого выхода не вижу.
– Куда поедем? – приветливо справляется недруг. Глаза ласковые, не сердится, поди, что я его утром отмурыжила. Либо не принимает всерьез девичьи взбрыки.
– Давай на Стрелку, – отвечаю стервозным голосом. С досады чуть не сгрызла себе ноготь. Не хватало еще, чтобы он относился ко мне как к вздорной девчонке.
– Может, поужинаем где-нибудь?
– Не хочу! Я же сказала – на Стрелку.
– Хорошо-хорошо, уже едем, – с улыбкой соглашается Евгений.
Мы плавно движемся сквозь вечерний город, наполненный огнями и смолистым блеском воды под мостами. Здания подсвечены; атланты, кариатиды, барельефы – все выпукло и зримо на старинных фасадах.
У Ростральной колонны молодежь танцует под музыку – из динамиков бьет ритмичная мелодия, некоторые смельчаки пытаются изобразить рок-н-ролл, особенно ловко отплясывает пара в центре.
– Хочешь потанцевать? – предлагает Евгений.
– Вот так? Я не умею. Только опозорюсь, – пугаюсь я.
– Тогда потопчемся в сторонке, ведь не обязательно прыгать. – Он протягивает ко мне руки, и я безвольно позволяю увлечь себя в круг танцующих.
«А вот это провал», – думаю я словами Штирлица.
Своих мыслей в голове нет, да и откуда им там взяться у такой размазни как я. Зато обостряются чувства: осязание, обоняние и хватательный рефлекс – кажется, я вцепилась в партнера клещом, то ли от злости на него и на себя разом, то ли по какой другой причине.
Чтобы не видеть так близко его лица, я с нарочитым вниманием разглядываю монументальную статую «Волги» у подножия колонны. Мне бы такую грозную величавость, да увесистое весло в руки против всей мужской братии – ни один супостат бы не сунулся… супостат меж тем не дремлет и тихохонько прижимает меня к себе… или спеть бы сейчас как папа: «Броня крепка, и танки наши быстры…», но вместо этого мой нос упирается партнеру в шею, куда-то под скулу, я чувствую, как он поворачивает голову и мои губы скользят по душистой, свежевыбритой щеке навстречу его губам…
И вдруг! Трубный глас с небес прямо мне в ухо:
– Женька! Бычара чертов! Я тебе звоню-звоню, и все без толку! Салют, дружбан!
Я отскакиваю от Евгения, как ошпаренная, и чуть не врезаюсь спиной в парня, так вовремя заоравшего нам в уши. Пока друзья-верзилы тискаются и нещадно колотят друг друга в грудь в порыве восторга, я опасливо отхожу в сторону: еще зашибут ненароком.
Теперь звучит музыка техно. Двое подростков, стоя на одной линии, демонстрируют свое умение в стиле тектоник. Танцоры двигаются на редкость синхронно, видимо, потратили немало времени на репетиции.
Я прислушиваюсь к разговору рядом. Так значит, Женя служил в армии. А ведь у него своя биография, которой я не удосужилась поинтересоваться. Вот откуда любовь к телефонной канализации. Евгений проходил службу в войсках связи, и образование имеет соответствующее.
Игорь, невольный мой спаситель, приехал на два дня из Тамбова погулять в городе на Неве. Он такой же рослый и крепкий как Женя, тоже белобрысый, шумливый и энергичный. Сразу же бесцеремонно, но с одобрением оглядывает меня с головы до ног и показывает Жене большой палец. Как ни странно, меня это не коробит, очень уж искренне у него получается.
Уже ночь, начинается развод Дворцового моста. Под ним на реке в великом множестве снуют кораблики с туристами, вооруженными до зубов фотокамерами.
Мы стоим у гранитного парапета, я между Игорем и Женей. Последний, обвив рукой мою талию, плотно прижимает меня к себе, причем, заметьте, без спроса, самовольно, как будто уже имеет какие-то права. Я едва сдерживаюсь, чтобы не всадить острый каблучок в его твердую коричневую туфлю, и даже примериваюсь взглядом, ищу уязвимое место. Но отвлекаюсь: хотя вокруг шумно, я слышу его дыхание у своей щеки, и чувствую тепло кожи сквозь ткань одежды.
Вокруг восторженная толпа:
– Началось! Поднимается!
– Супер!
– Вот это зрелище!
– Oh, my God!
– Phantastisch!
– О-фи-геть!
Звонит папа. Интересуется, где меня носит так поздно.
Что-то не хочется идти домой, могу я погулять вволю в теплый летний вечер, тем более что сегодня суббота? Объясняю своему ворчащему несовременному родителю, что наблюдаю развод моста вместе с друзьями.
– Папа беспокоится? – спрашивает Женя. – Это правильно. Мне нравятся девушки из хороших семей.
– А мне не нравится твое множественное число! – Зря сказала. Сейчас подумает, что я ревную. Надо срочно отвлечь его от этой мысли. – Сам-то небольно чтишь семейные традиции. Чей орден ты подарил моему брату? Уж не своего ли дедушки-фронтовика? – Вот так прямо в лоб и выдаю, да еще при друге, полное свинство с моей стороны.
Парень напрягается, рука на моей талии твердеет, потом он и вовсе ее убирает. Свесил голову, пыхтит, но молчит. В который раз убеждаюсь, что выдержки ему не занимать, другой бы точно нагрубил.
Игорь между тем как будто не удивлен. Он определенно взялся разрядить обстановку: шутит, сам же смеется, тянет нас к столикам у ларька. С ним два друга из Тамбова, втроем они шумная мужская компания, я невольно заражаюсь их беспечным весельем, какое присуще людям на отдыхе в отдаленном красивом месте.
Ребята берут по бутылке пива. Можно было бы выпить с ними за компанию, но взгляд задерживается на группе бомжей в стороне. Примостившись на бордюре клумбы, они пьянствуют, с ними две женщины, если можно их так назвать, лица у всех блаженные, одутловатые, глаза бессмысленные, они громко разговаривают, хрипло хохочут. Зрелище страшное и жалкое. Мне становится неприятен запах пива, и я решаю ограничиться мороженым.
– Катюша, Женя тебе говорил, что ты красавица? – треплется Игорь. – Глазищи как сливы, вылитая испаночка.
– У меня дедушка армянин, – улыбаюсь я. – Мне одной передался цвет его глаз, у брата Димки они безмятежно голубые, даже у мамы серые.
– Волосы темные тоже от деда?
– Ага, игры природы. Но я предпочитаю об этом сильно не распространяться. Как-то один знакомый парень, узнав про деда, обозвал меня армянской чуркой. Обидно. Мой дед за них же, за Ленинград сражался, а теперь для них просто чурка.
– Да плюнь, мало ли какие недоумки встречаются. Не хватало, чтобы мы своих предков стеснялись. Мой дед тоже воевал, погиб под Курском, в танке сгорел. Двадцать шесть лет, блин! Эти ушлепки себе такого даже представить не могут – пьют, ширяются, горланят и от безделья врагов выискивают! И ведь кто-то их науськивает, я уверен. Политиканы рвутся к власти и сталкивают народ лбами. Противно, что во все времена это срабатывает.
Смотрю на Евгения, тот сидит с каменным лицом, не отошел еще от моего выпада. Так вот тебе еще один:
– Что же ты, Игорь, все это своему другу не объяснишь? Он, насколько понимаю, знать своего деда не желает, будто того и не было никогда.
Игорь примиряюще обнимает меня за плечи:
– Катенька, тут совсем другое дело, давняя семейная история. Если Женя захочет, он сам тебе расскажет, а я не имею права. Одно скажу, не руби с плеча и строго его не суди.
Я вдруг чувствую себя полной идиоткой, бестактно сующей нос в чужое дело – наверное, впервые с начала своей журналистской карьеры. Никудышный я расследователь, не получился у меня профессиональный подход к делу, для этого надо быть беспристрастной, но с Женей чересчур все непросто. По сути, я его совсем не знаю, но отчего-то он стал мне близок.
Скоро Игорь начинает прощаться, сообразив, вероятно, что так принесет больше пользы двум надувшимся индюкам, чем неуклюжими попытками нас помирить.
– Завтра встретимся, братан, – хлопает Женю по плечу и исчезает вместе с друзьями.
– Мне пора домой, – решаю я. – Пойдем пешком, ты не против? Потом вернешься за машиной.
Мы медленно идем через Дворцовую площадь, на ней по-прежнему много гуляющих, люди не торопятся расходиться по домам. У Жени все еще сдвинуты брови, он покусывает нижнюю губу и бросает на меня косые взгляды.
Я беру его под руку:
– Не сердись. Я, должно быть, вздорная, невоспитанная девчонка. Мне ужасно стыдно, честно-честно… Давай больше не будем затрагивать эту тему.
Он берет меня за плечи и разворачивает к себе, в льдистой голубизне его глаз занимается озорной огонек:
– Хочешь, чтобы я тебя простил?
– Угу.
– Тогда поцелуй меня.
– Ох-ох, какой быстрый! – Артачусь, самой до чертиков хочется его поцеловать. Умру ведь, если не поцелую!
Мы долго целуемся, стоя неподалеку от Александрийской колонны, хотя вряд ли помним, где находимся и что за время суток в этом коварном городе, где всюду прячутся пухлые Купидоны – на фасадах, фронтонах, кровлях, в обрамлении окон. Они могут сверху незаметно пустить стрелу, когда вы беспечно шагаете по улице, когда решаете заняться служебными обязанностями, а вместо этого находите себя на главной площади в объятиях малознакомого мужчины.
– Едем ко мне, – говорит он чужим голосом.
– Не могу, – давлюсь собственным отказом. – Меня ждут дома.
Черт бы побрал эти условности!
– Придумай что-нибудь.
– Нет, нет! – Я вырываюсь и бегу в ту сторону, где он оставил машину. Совсем как девственница из старых голливудских фильмов. Героиня Джины Лоллобриджиды, убегающая от вожделевшего Клода Фроло. Определенно, желание мужчины добавляет нам женственности. Надеюсь, что убегая, я выгляжу издали достаточно грациозно. Тут каблук у меня подворачивается на брусчатке, я по инерции делаю два неуклюжих шага с растопыренными руками и грохаюсь на мощеное покрытие.
* * *
Я сильно разбила коленки, совсем как в детстве. Были бы джинсы целые, возможно, ранений удалось бы избежать, но как раз на коленях зияют модные дыры, лишь слегка перетянутые редкими нитями.
Браво модельерам, оголившим уязвимую часть тела чересчур резвых девушек, ведь поклоннику представляется счастливый случай показать себя с самой выгодной стороны – джентльменом, спасателем и просто силачом.
Женя подхватывает меня на руки, как какую-то пушинку, и несет к машине, при этом вид у него восхитительно мужественный, взгляд твердый, как у Рассела Кроу на арене Колизея. Нет, говорю вам, шансов у меня никаких. Прибавьте к тому хороший одеколон и подбородок Джорджа Клуни… ой, это уже явный перебор, Клуни мне совсем не нравится, особенно его квадратная челюсть, хорошо, что Женя на него нисколечко не похож, он вообще ни на кого не похож, и в этом его преимущество.
