Текст книги "Сто фактов обо мне"

Автор книги: Ирина Андрианова

– А вы кто? Режиссер? – спросил я.

– Моя подруга – режиссер по кастингу, – ответила Люся. – Ну что? Я ей уши прожужжала, что у меня на примете есть красавец. Ты.

Когда Люся говорила, все вокруг странным образом оживало. У нее особенный глубокий голос. Обычно у теток писклявые голоса, или мелодичные, высокие, деланые такие, или похожие на скачущий горох. А у Люси… Я не могу описать ее голос: его надо слышать.

В детстве мне нравились мифы Древней Греции. Бабушка читала их перед сном, как сказки. Там была богиня радуги, ее звали Ирида. Она была посланницей богов, доставляла вести с небес на землю. Мне кажется, Люся говорила таким же проникновенным голосом, как та Ирида с перламутровыми, невесомыми, огромными крыльями.

Люся была особенная. Ни с одной взрослой женщиной я так себя не чувствовал. Мне хотелось нравиться ей. В ней было все живое, естественное, она не рисовалась, как обычные тетки, не хотела стать лучше. Люся не красилась, но была выразительной и красивой.

Я согласился, сказал Люсе, что да, хочу пойти и посмотреть, что там за кино такое. И мы помчались по тому дню вместе, в паре, на Люсиной машине «ауди». Случилось какое-то волшебство: за полминуты я поверил чужой женщине.

59. МЕНЯ ПОРАЖАЮТ НАЗВАНИЯ РЕК ТЕХ МЕСТ, ГДЕ У НАС ДАЧА

Они звучат как тайные слова, пароли: Ворша, Пекша, Колокша, Нерль, Уводь, Лух, Судогда, Нерехта, Тара, Суворощь, Колпь, Унжа, Ушна, Мотра.

Я однажды попросил отца перевести эти названия. Он посмотрел на меня, улыбнулся и сказал:

– Валер, да не знаю я их перевода. Вырастай, изучай, это хорошее дело – докопаться до сути.

60. У МЕНЯ НИКОГДА НЕ БУДЕТ ТАКОЙ СЕМЬИ, КАК У МИИ СУШКОВОЙ

Да, вспомнил, Мия рассказала мне про свою семью. Отец – из дворян, мать – обычного происхождения, но классная тетка. Мия очень их любит.

Наши разговоры происходили по ночам по скайпу. Мия на экране монитора была няшкой, нежной и загадочной, она сидела в темно-розовом большом платке на плечах и говорила голосом вязким и сладким, как пастила.

Однажды мы говорили о поэзии. Я никогда не думал, что с кем-то буду обсуждать эту темку.

Мия спросила, есть ли у меня любимые поэты?

Я ответил, что нет. Я не понимаю это все – рифмы, ритм, поэтические образы.

Мия расстроилась:

– Как можно жить без стихов?

Я понял: надо выкарабкиваться из ситуации и с ходу брякнул:

– Ой, знаешь, один поэт все-таки есть любимый!

Мия:

– Кто?

– Асадов.

– Кто-кто? – презрительно переспросила Мия.

Я не понял, что с ней случилось? Будто я вслух ругнулся матом.

– Асадов, – повторил я.

– Ну ты даешь! – сказала Мия. – Дай слово, что больше никогда не будешь так говорить.

На самом деле Эдуард Асадов – любимый поэт моей бабушки. Она часто берет его книжку с полки, читает и плачет. Иногда цитирует асадовские стихи прямо за праздничным столом. Это случается, когда бабушка не придумала тост, а хочет сказать красиво. Например, в день рождения деда она всегда встает с полной рюмкой и, глядя в глаза своему благоверному, начинает:

 
Любить – это прежде всего отдавать.
Любить – значит чувства свои, как реку,
С весенней щедростью расплескать
На радость близкому человеку.
 
 
Любить – это только глаза открыть
И сразу подумать еще с зарею:
Ну чем бы порадовать, одарить
Того, кого любишь ты всей душою?!
 

Бабушка без дураков вкладывается в прочтение Асадова, а дед всегда смущается, как будто что-то украл и не сознался, ставит свою рюмку на стол, опускает глаза, бормочет:

– Да ладно, Оль, ладно…

Короче, Мия осудила меня с этим Асадовым.

Я спросил:

– А чего ты его ненавидишь? Вроде у него все четко, ясно.

– Вот именно, – отрезала Мия. – Четко, ясно – не поэзия. Асадов для тех, кто любит навешивать ярлыки: это хорошо, это плохо, здесь мерзко, а тут – счастье, к нему и стремись.

– И чего? На вкус, на цвет… – попытался я поспорить с Мией.

– Вале-ер… – терпеливо протянула Мия. – Поэзия всегда тайна. Она из воздуха, из небытия, из того, что нельзя поймать, попробовать. Поэзия – волшебство.

И Мия, не дожидаясь того, что я скажу, прочитала наизусть:

 
Та ведь боль еще и болью не была,
Так… сквозь сердце пролетевшая стрела.
Та стрела еще стрелою не была,
Так… тупая, бесталанная игла.
Та игла еще иглою не была,
Так… мифический дежурный клюв орла.
Жаль, что я от этой боли умерла.
Ведь потом, когда воскресла, путь нашла, —
Белый ветер мне шепнул из-за угла,
Снег, морозом раскаленный добела,
Волны сизого оконного стекла,
Корни темного дубового стола, —
Стали бить они во все колокола:
«Та ведь боль еще и болью не была,
Так… любовь ножом по горлу провела».
 

Мы молчали и смотрели друг на друга с мониторов. Мия сказала:

– Юнна Мориц… У меня немного любимых поэтов, она – одна из них.

Я иногда впадал в ступор, глядя на Мию во время ночных разговоров, и в тот «поэтический» момент тоже впал. Я чувствовал, Мия другая, не как девочки из лицея и моей старой, пятисотой школы. Ни на кого не похожа, даже на Фисочку, с которой я общаюсь чаще и в Инете, и в жизни.

Правда, была одна тухлая тема с Мией. Вся эта инфа про ушедших предков Сушковых так меня раздражала! Не поймешь, где вранье, где правда. В прошлой школе у нас была одна девочка с голубой кровью, так с ней никто не общался, она казалась нам ненормальной. На новогоднем празднике танцевала вальс с шалью, и ее просто засмеяли. Девочка в слезах убежала со сцены.

В одном из ночных скайп-разговоров мы договорились еще раз встретиться.

К встрече я готовился три часа – перемерил все свои джинсы, рубашки, куртки. У отца есть три флакона с дезодорантами, я их перенюхал, попрыскав на запястья. Я видел, как бабушка пробовала новые духи.

Когда мы с Мией встретились, я был что надо, не хуже нашего лицейского альфа-самца Лёвы Сесёлки-на – неотразимый, дерзкий, пахнущий дорогим парфюмом. Мия даже воскликнула:

– Валера, ты сегодня другой!

Мы снова болтались по центру, смотрели на уцелевшие старинные дома, заглядывали в какие-то дворы. По поводу каждого места у Мии была своя история.

– Слушай, – сказал я, – ты можешь гидом подрабатывать. Ночные мистические экскурсии.

Мия засмеялась и ответила, что она не виновата, – это ее папа. Они часто семьей гуляют по Москве, и папа обо всем рассказывает.

В конце прогулки Мия сказала, что я умею слушать, не выпендриваюсь и заслужил сюрприз.

– Он только для тебя, Валер. Ни один парень из моей школы его не достоин, – загадочно сообщила Мия.

Она привела меня в заросший парк, долго тащила по аллеям. Там было полутемно, вокруг росли длинные черные липы. Мы перешли по каменному мостику овраг и вдруг оказались на большом светлом пространстве, около старого особняка с колоннами и высокой лестницей, по бокам которой сидели два каменных бульдога. Я не фанат истории, но, кажется, в старину дворяне обожали каменных и мраморных львов, а тут – собаки!

– Вот, – радостно сказала Мия, – в этом дворце и я могла бы жить!

Мия начала рассказывать о том, что это здание принадлежало ее прапрапрадедам. Предки Сушковы были веселыми людьми, обожали охоты, праздники, балы, карнавалы, а это увеселительный дворец; здесь не жили, а радовались жизни. В бальные ночи зажигали фейерверки, назначали свидания в «беседках уединения». Беседки были обвиты вьющимися растениями – романтика на каждом сантиметре. В овраге справа от дворца был каскад оранжерей с редкими тропическими деревьями: пальмами, апельсинами, лимонами, абрикосами, гранатами. А в левом овраге построили зверинец. Там в вольерах содержали диких животных: медведей, волков, лисиц, оленей, белок.

– А с какого здесь бульдоги на лестнице? – спросил я Мию и шутливо пнул ногой облупленную скульптуру.

Мия взахлеб начала выкладывать о том, что Сушковы жить не могли без охот и собачьих свор, поэтому решили: бульдоги здесь будут к месту. Это же забавно: гости приезжают, выходят из карет, разминают руки-ноги, идут к дворцу, а тут – бульдоги! Гости удивлены, спрашивают: а зачем они здесь, что, мраморные львы убежали?

Мия рассмеялась собственной шутке, а я что-то пробурчал про эксплуататоров простого люда. На это Мия заметила:

– Зря ты. Мои прадеды никогда своих крестьян в беде не бросали, а талантливых простых детей на свои деньги обучали за границей.

Короче, когда грянула революция, Сушковым стало в России не по себе. Кто-то из них уехал за границу, в надежде вернуться, когда ситуация развернется на сто восемьдесят, кто-то остался. Оставшихся на Родине трепали почем зря – всё отобрали, лишили возможности зарабатывать, сажали в тюрьмы и ссылали в самые дикие российские углы. Прапрадеду Мии повезло: он выжил, женился на доброй девушке-медсестре, жил тихо, родил двоих детей.

Я смотрел на Мию, в ее чистые глаза, и думал: зачем она обо всем этом помнит? Мы же другие, двадцать первый век, живем одним днем, и никому не интересно про сушковские охоты, каменных бульдогов и про то, что тихий прапрадед Сушков выжил в России потому, что не высовывался лишний раз.

Я сказал об этом Мие. Она сразу застыла, словно заледенела, глаза ее в одно мгновение замерзли, как лужи, скованные первым льдом. Мия превратилась в Снегурочку, бросила мне через плечо:

– Дурак ты! А я-то перед тобой…

Повернулась и медленно, с прямой спиной пошла прочь. Я не стал догонять Мию – это было бесполезно.

Домой брел, засунув руки в карманы и колотя правой ногой по редким урнам. Идиот, трижды, четырежды, сто раз идиот! Если что-то человеку дорого, не надо это опускать ниже плинтуса! Просто потому что захотелось, вызвало минутное раздражение! Я ведь позавидовал Мие! Да-да, осел, позавидовал: у меня таких предков нет и не будет вовеки!

Внезапно в памяти всплыло, как мы едем с Костяном по темным улицам и он мне говорит, что отец Мии – мафиози. Зачем он так говорил? Мия сказала, ее отец – историк, заведует кафедрой в одном из московских вузов. Не складывалось – мафиози и историк.

61. Я УЧАСТВОВАЛ В КАСТИНГЕ КИНОКОМПАНИИ

Надо менять тему: от плохого – к хорошему. Лучше расскажу, как проходил кастинг.

Я и Люся на ее машине поехали туда, где снимали кино.

– Как ваше отчество? – спросил я. – Я слышал, вас Люсей зовут.

– Не надо отчества! – радостно отозвалась она. – Люся – для тебя и для всех!

Она вела машину классно, уверенно. Рассказывала о том, что кино всегда будет живо, люди ленятся читать книги, а тут – история на блюдечке, разыграна и снята.

– Ты когда-нибудь участвовал в кастинге? – спросила Люся, делая поворот.

– Почти… «Носишь брекеты? Участвуй в кастинге!» – бодро отрапортовал я.

– Что-что-что? – рассмеялась Люся.

– Ничего смешного, – сказал я. – Нашел в Мнете объяву: «Носишь брекеты? Участвуй в кастинге! Проводится кастинг юношей и девушек с брекетами для участия в рекламной фотосессии. Возраст участников – от 12 до 35 лет. Отобранные кандидаты получат от 200 до 400 гривен за фотосессию. Сделанные снимки будут использованы в печатной рекламе».

Люся смеялась. Ее смех сыпался, как теплый дождь. Я еще в тот момент подумал, что рядом с Люсей становлюсь другим, вижу мир в поэтическом измерении.

Вон пошел мужчина с развевающимися волосами, он похож на бога ветра Борея.

– И что… помешало? – наконец сквозь смех выдавила Люся.

– Банальность, – откликнулся я. – Брекеты не ношу. И еще надо было за гривнами переться в Харьков.

– А! Уважительные причины! – согласилась Люся. – Сейчас я тебя познакомлю с очень активной дамочкой. От нее многое в кино зависит. Будь с ней естественным.

– Норм! В носу можно поковырять? – оживленно поинтересовался я.

– Ну не до такой же степени! – снова рассмеялась Люся. – Быть естественным – значит быть самим собой. Воспитанным человеком.

На проходной кинокомпании два пузатых охранника потребовали у меня паспорт. Я не лох носить свой паспорт туда-сюда, тем более что получил его совсем недавно. Он лежит дома, на книжной полке, вместе с отцовским паспортом.

Я думал, что сейчас меня развернут к выходу – бай-бай, мальчик, до скорых встреч! – но Люся ловко договорилась с охранниками, отпустила комплимент: мол, у них в каморке обалденно пахнет домашним борщом, кто ж такую вкусноту готовит? Охранники оживились, начали приглашать Люсю к своему холостяцкому столу, но она откорректировала: «Да-да, в другой раз, а сейчас мы спешим, пустите меня и мальчика в святая святых – кинокомпанию! Под мою ответственность, ладно? Он в следующий раз обязательно принесет паспорт!» Охранники безропотно сдались, распахнули двери. Пока мы с Люсей шли по двору кинокомпании, я думал, что Люся подняла этим двум аппетит.

В кинокомпании мы оказались в коридорах, они разворачивались перед нами, как лабиринт. Там было много нервных, суетливых людей, многие не ходили, а бегали с такими лицами, будто началась война. На кушетке рыдала крупная женщина, ее длинные рыжие волосы свешивались на раскрытый блокнот. Я видел, как тяжелые слезы шлепаются на влажную блокнотную страницу.

– Не прошла кастинг, – шепнула Люся. – Бывает.

Люся втолкнула меня в белую с золотом дверь. Мы оказались в маленькой комнате, в которой прямо на столе сидела тетка в обтягивающих брюках и с кем-то ругалась по телефону.

– Я тебе говорю о сроках, а ты!.. – орала тетка. – Сорвали план, что я Демченко скажу? Ты же знаешь, он камня на камне…

Тут тетка увидела нас, коротко кивнула, показав свободной рукой на стулья около стола, повернулась к нам спиной.

– Паш, не надо бла-бла-бла! Я бы тебе ответила, но тут дети!.. Всё! У вас есть ночь!.. Ночь, Паша, это вечность!

Тетка швырнула трубку на стол, повернулась к нам и уставилась на меня.

– Люсь, – сказала тетка, – он же лось, прости господи! Усы растут! А нам нужен мальчик в самом начале пубертатного периода!

– Где ты увидела усы, Марьян? – тут же встала на мою защиту Люся. – Всего лишь младенческий пушок!

– Не морочь голову! Мне целыми днями все морочат голову! – решительно сказала тетка и обратилась ко мне: – Как тебя зовут?

– Валера.

– Вот! – обрадовалась тетка, посмотрев на Люсю. – И голос – труба! Мужик! А у нас по истории невинный, обиженный жизнью мальчик. Разве этот обиженный? Этот кого хочешь сам обидит.

– Я? – удивился я. – Зачем мне кого-то обижать?

Я увидел, что Люся расстроилась, померкла. В ней, словно в волшебной лампе, мерцал свет, а сейчас он стал крошечным, невидным. Ну конечно, тетка в обтягивающих брюках привычно рубила сплеча.

– Хотите, я вам станцую и спою? – спросил я. – Вы же режиссер по кастингу?

– Да. – Тетка удивилась, что я осмелился еще раз подать голос. – А что ты можешь, Валера?

– Многое, – скромно ответил я. – Такое, что вы не можете.

Тетка слезла со стола и уселась в кресло, скрестив руки на тощей груди.

– Вперед! – скомандовала она. – У тебя две минуты!

Я люблю одну группу, знаю ее тексты наизусть. Я начал раскачиваться, притоптывать на месте, как рахитик, и, конечно, загундосил:

– «Стремление летать, смотри, как бы летально все не вышло, ведь солнце насморк обжигает вспышкой. Комета, астероид – это булыжник, поднявший шанс есть упасть на землю с грыжей. Все хотят звоночки, люди, деньги, блата, всё серьезно, но порой хватает света от дисплея телефона. На… звезды, и мне плевать, что вы там были, я-то не был, и я не хавал звездной пыли, яда неба. А ты корнаешь ногти и кусаешь локти. Смотри не лопни, сегодня страшное предсказывал синоптик…»

– Стоп, стоп, стоп! – заорала тетка. – Что это такое?!

– Группа «Монтескьё». Хип-хоп.

– Черт, сколько всего напридумали! – возмутилась тетка. – Откуда эта «Монтескьё»?

– Справка, – монотонно объявил я. – «Монтескьё» – это дань уважения великому французскому мыслителю и тем временам, когда представители высшего сословия не чурались выражать идеи справедливости. В группе два участника, их творческие пути начались вдали от столицы, теперь сошлись в Москве.

– И это… всё? – выдохнула режиссер по кастингу.

Она еле сдерживала негодование, зато Люся развеселилась. Я видел, как она прижимала ко рту руку, чтобы не расхохотаться.

– Нет, еще кой-чего. Творческое кредо группы, – скромно объявил я. – «Нет ничего досаднее, чем видеть, как удачно сказанное слово умирает в ухе дурака, которому ты его сказал». Шарль Луи де Секонда Монтескьё.

Режиссер по кастингу вскочила, начала бегать по комнате, она то прижимала пальцы к вискам, то крутила головой. Но вдруг остановилась, подскочила ко мне, обняла и объявила:

– Умница! Ты был в образе! Такого я еще не видела!

Я поднял вверх правую руку, мол, победа, и посмотрел на Люсю. Она пыталась быть серьезной.

– Люся! – завопила режиссер по кастингу. – Да, у тебя чутье, ты видишь таланты… Этого не отнять… Но, знаешь что… Давай он будет для следующего раза?! А?! Валер, поди на ресепшен, скажи, Заморская прислала, заполни анкету, там еще надо сфоткаться… Я буду тебя иметь в виду!

Когда мы с Люсей вышли в коридор, то отбежали трусцой от белой с золотом двери метров на сто и та-ак заржали!

На нас никто не обращал внимания, потому что в мире кино все сумасшедшие.

62. МЕНЯ БЕСИТ СЛОВО «ХИПСТЕР»

Однажды Подгорбунский пришел ко мне в гости странно одетым: брюки – дудочки, куртка – подозрительная, сермяжная, майка – застиранная, рисунок на ней – выцветшие лимонные треугольники. На носу Подгорбунского красовались черные очки, в руках – потертая сумка из кожзаменителя.

– Дим, ты прям как с помойки, – не замедлил я сообщить Подгорбунскому свое ощущение от его вида.

– Маркел, ты чо? – удивился Подгорбунский. – Винтаж не узнаёшь? Старую одежду?

– А-а! – оглядел я снова Подгорбунского. – У деда в чемодане такие же портки валяются.

– Ну и возьми их! – обрадовался Подгорбунский. – Давай как я! Будешь хипстером!

Слово «хипстер» резануло мой слух. Гадкое словцо.

– На фиг? – сказал я. – Чего эти хипстеры делают?

– Живут по своим законам. Старое выдают за новое. Делают лук.

– Чего-чего? – переспросил я.

– Лук делают – фоткаются по каждому поводу.

– И всё?

– А чо ты еще хотел?

– Да ничего не хотел… Пойдем, пельмени пожрем, – предложил я.

Подгорбунский оживился.

– Уксус есть?

– Найдем… А ты чего, изменил кетчупу энд майонезу?

– Изменил, – довольно согласился Подгорбунский. – Сейчас для меня эра уксуса.

Вот такой он чудик, Димка Подгорбунский, – поливает пельмени уксусом, а макароны лопает с сахарным песком. Наверное, мужает.

Больше мы про хипстеров не вспоминали. Я не люблю, когда выпендриваются на ровном месте. Пусть это даже Подгорбунский – ищущая натура.

63. В ДЕТСТВЕ МЕНЯ НАЗЫВАЛИ «СОБАЧИЙ ПРИНЦ», ПОТОМУ ЧТО СОБАКИ ВСЕГДА ХОДИЛИ ЗА МНОЙ СТАЯМИ

Бабушка гуляла со мной, маленьким, вооруженная палкой. Вокруг нашего дома было несколько дворов с песочницами и качелями, и когда мы с бабушкой появлялись там, то сразу возникали собаки. Я не знаю откуда – из подвалов, с помоек или просто с обычной прогулки. Собаки же тоже, как и люди, гуляют, когда им охота.

Они крутились около меня, пытались лизаться и веселиться, а бабушка отгоняла собак палкой, крича про заразу и антисанитарию в городе. Нас с бабушкой уже знали в округе, смеялись: «Вон Собачий принц идет! Сейчас собаки подтянутся!»

Теперь мне шестнадцать, и у меня нет собаки. Наверное, я бы мог уговорить отца, чтобы мы завели кого-нибудь, но я не хочу.

У Фисочки была одна собачья история. Она выклянчила у матери бассет-хаунда, назвала ее Мыхой. Причем мать Фисочки почему-то решила сэкономить и купила эту Мыху с рук, а не в питомнике, и не щенком, а уже взрослую. Те, с чьих рук, уверяли, что их собачке всего год и она не рожала. Позже оказалось, что Мыхе около восьми лет и у нее были щенки, что у собаки – плохие зубы, много болезней. Фисочка обожала свою Мыху пять лет, а когда та стала от старости писаться на палас в прихожей, мать Фисочки хладнокровно усыпила Мыху в ветлечебнице. Фисочка рассказывала, что в тот день ушла из дома, но мать к вечеру нашла ее у подруги. Правда, с тех пор отношения у Фисочки с матерью стали совсем другие, без сюси-пуси. Мыха осталась в Фисочкином детстве, а детство кончилось, захлопнулось, как волшебная шкатулка. Смерть смешной Мыхи стала мостом для Фисочки во взрослую жизнь.

Я не знаю, как отец поведет себя в подобной ситуации. Чтобы подобное не провоцировать, я не прошу собаку.

64. ПЕРВЫЙ РАЗ В СВОЕЙ ЖИЗНИ Я БЫЛ В РЕСТОРАНЕ С ЛЮСЕЙ

После моего участия в кастинге кинокомпании Люся предложила мне пообедать.

– Что, вас к охранникам на борщок потянуло? – спросил я.

Прозвучало нагловато, я не знаю, зачем так пошутил, само собой вырвалось.

– Смеешься! – ответила Люся. – Наше место в ресторане.

– Но знаете ли, Люся, – ответил я, – у меня в кармане пара соток. Я не могу…

– Да ладно, Валер! – весело оборвала она меня. – Я могу тебя угостить, будто ты ко мне в гости пришел!

Что я мог возразить Люсе? Я согласился.

Мы снова прошли через проходную кинокомпании. Пузатые охранники уже менее активно на нас отреагировали, один из них поднял руку: «A-а, помним-помним… идите-идите… В следующий раз принесите паспорт, молодой человек». Охранники сыто откинулись на спинки старых стульев и лениво смотрели какой-то сериал в крошечном телевизоре.

Я подумал: «А что, если отец, когда дежурит охранником в одной фирме, вот так же, как они час назад, себе что-то разогревает, а мимо проходят красивые тетки, и он приглашает их разделить с ним трапезу?» Вряд ли. Отец – человек закрытый, как и я. А эти двое охранников – приезжие, без тормозов, они не прочь позубоскалить и поморочить голову противоположному полу. Я где-то читал, что мужчины полигамны, им, чем больше подруг по жизни, тем лучше. Это закон природы. Но, почему-то представив тех пузатых охранников (мы с Люсей уже подходили к ее машине), я пожелал, чтобы они не имели многочисленного потомства. На фиг природе столько тупых и некрасивых людей?

В ресторане было свежо, растения в кадках, прозрачные шторы на огромных окнах, тихая музыка, не моя, но почему бы и такую не послушать?

Люся много чего заказала, мне за неделю столько не съесть: холодные и горячие закуски, шашлыки с мангала, ломти какой-то рыбы в оранжевых специях, свежие булочки, свежевыжатые соки, мороженое, кофе и два куска торта. Все это с суровым видом подносил официант в черном костюме и белоснежной рубашке.

Люся что-то рассказывала о себе, о своей работе в кино (она, оказывается, работала сценаристом), а мне было классно. Был момент, когда я подумал: «Хорошо бы Люся оказалась моей мамой. С такой надежно и легко. Можно и сто лет прожить вместе».

65. ВСЕЦЕЛО СОГЛАСЕН С УТВЕРЖДЕНИЕМ «ГЛАЗА – ЗЕРКАЛО ДУШИ». МОГУ СКАЗАТЬ О ЧЕЛОВЕКЕ ОЧЕНЬ МНОГОЕ, ЗАГЛЯНУВ ЕМУ В ГЛАЗА

Да, там, в ресторане, я тоже смотрел Люсе в глаза. Они у нее цвета меняющегося моря, умные и пронзающие тебя насквозь. Такие глаза у мега-людей.

Я сказал Люсе, что быть сценаристом, по-моему, фуфло непотребное, сидишь, что-то из пальца высасываешь.

Люся рассмеялась и ответила:

– Тебе не приходило в голову, что Господь Бог был первым сценаристом? Он как всё придумал, так и сотворилось, начало жить само по себе… А мы, сценаристы, ма-алюсенькие такие по сравнению со Вседержителем выдумщики, но все-таки тоже… из ничего – нечто!

– Ну, вы сравнили – Бог и сценаристы… Все равно писать сценарии – несерьезно! – упорствовал я, глотая торт со взбитыми сливками. – Вот вы такая благополучная, красивая, с охранниками с киностудии уж точно не похлебаете борщок!

– Почему? Я никогда не зарекаюсь, – просто ответила Люся.

Меня раздражало ее спокойствие и интерес ко мне. Она явно меня изучала, только виду не подавала.

– Что вы про жизнь знаете, чтобы писать? – спросил я. – Вы же должны столько знать, Рым и Крым пройти.

Люся внимательно посмотрела на меня, крутя в своем кофе ложкой.

– Сценаристы о жизни знают гораздо больше зрителей… Обязаны знать… Это профессия. А про Рым и Крым… У каждого они свои.

В этот момент Люсины глаза стали темными, глубокими, как море перед штормом. Я прекратил спорить. Мне почему-то стало не по себе.

66. ЛЮБЛЮ СМОТРЕТЬ НА РЕАКЦИЮ ДЕВОЧЕК, С КОТОРЫМИ НЕ ОБЩАЛСЯ УЖЕ ОЧЕНЬ ДОЛГО, ПОСЛЕ ТОГО, КАК СПРАШИВАЮ У НИХ: «ЧТО НОВОГО?»

Мия на меня обиделась – не выходит в аську, не пишет в соцсети. Что ж, я подожду. Куда мне спешить?

Чем дольше Мия не будет со мной общаться, тем лучше. Радость Мии окажется великой, когда я сам, негордый, позвоню.

Так со мной было не раз. Девчонки счастливы, когда о них вспоминаешь после долгого перерыва. Сами предлагают пойти погулять, весело, непринужденно болтают. Костян мне однажды сказал, что мужчина всегда сильнее, а женщина – слабее. Если показать женщине, насколько она слаба, тем лучше для нее – в следующий раз не будет обижаться и подчинится твоей воле.

67. Я ИНОГДА РУГАЮСЬ МАТОМ

Моя бабушка могла бы возглавить Лигу борцов за чистый русский язык. Когда она слышит на улице черное слово, она бросается в бой, кричит на того человека: «Замолчи! Поганый язык у тебя отсохни!»

Бедная бабушка! На черном языке разговаривают почти все: мужчины, женщины, дети. Мат привычен, он – везде. Не хочешь материться, а надо, чтобы тебя за своего приняли.

Я заметил: в людях много агрессии, по улице идут – кричат, чуть что – ругань, без всяких тормозов. Может, люди так свою агрессию перенаправляют в слово, в воздух?

Прошлой ночью на одном из форумов прочитал дискуссию о мате. Один деятель с ником «Советник» написал, что мат – это хорошо, в спорте, мол, только на матерном общаются, по-другому спортсмены не понимают. Значит, вся наша страна – спортсмены?

68. ПЫТАЛСЯ ПРОНЕСТИ В ЛАГЕРЬ 15-КИЛОГРАММОВЫЙ АРБУЗ, ДОКАЗЫВАЯ ВОЖАТЫМ, ЧТО ЭТО ФУТБОЛЬНЫЙ МЯЧ

Этот случай я просто так вспомнил. Отец меня пару раз отправлял в детский лагерь на лето. Там все делаешь по программам и методикам, живешь по режиму. Маленькая летняя армия. Шаг влево, шаг вправо карался вожатыми. Но мы с пацанами однажды скинулись, набрали рублей сто с копейками. Я перелез через ограду, дошел до ближайшего сельпо, купил там здоровенный арбуз и поволок в лагерь. Метров за сто до проходной опустил его на траву и начал толкать ногой. А на проходной – двое вожатых курят, и – опа! – картина Репина «Не ждали». Они как начали орать, что я убежал из лагеря, то, сё, пятнадцатое, сейчас отцу будут звонить, чтобы меня забрал, нарушителям здесь не место! Я – вожатым: «А кто убегал? У нас с ребятами мяч за забор улетел. Мы в футбол играли. Это же мяч!» И показал вожатым ногой на арбуз.

Они спорили со мной еще минут двадцать. Потом отступили: «Ладно, Маркелов, тащи свой мяч в отряд. Только нам по куску отрежьте!»

Вывод: если сказал на черное «белое», умри, но не соглашайся поменять свое мнение.

69. Я ЛЮБЛЮ УДИВЛЯТЬ ОКРУЖАЮЩИХ

Я знаю, что завоевать человека можно лишь тогда, если его хорошенько удивишь. Когда мы помиримся с Мией, я ее удивлю. Чтобы она знала: Валера Маркелов – самый лучший парень во Вселенной!

Про Вселенную, конечно, загнул, но про удивить – остается в силе.

У нас в лицее есть мальчик, на несколько классов помладше, у него прозвище Панда. Этот Панда маленький, толстенький, с большими круглыми глазами и смотрит так… Если смешать вместе ласково, жалобно, приветливо, доверчиво – это его взгляд. Я посажу Панду в коробку и подарю его на день рождения Мие. Представляю ее реакцию, когда она откроет крышку.

Я уверен, Мия после такого подарка будет помнить меня всю жизнь.

70. ОДНАЖДЫ Я УБИЛ ЖАБУ

Дело было на Майские праздники. Мы приехали на дачу – вскопать огород. Я, отец, бабушка, дед. Бабушка стала готовить щавелевый суп, дед полез на чердак: вышла из строя электропроводка, а мы с отцом встали на грядки с лопатами. Я минут десять покопал, а в очередной раз, когда вынимал лопату с землей, на ней сверху лежала перерубленная земляная жаба. Это я сделал нечаянно. Жаба еще шевелилась, но точно была не жилец.

Я закопал эти две жабьи половинки поглубже и ушел с огорода. Отец решил, что я устал. Он никогда меня не ругает, если видит, что дело мне не по силам.

Я долго сидел за баней. Не хотел убивать жабу, но теперь всегда буду помнить, что я – убийца.

71. ПРОШЛОЙ ОСЕНЬЮ В ПАРКЕ Я НАТКНУЛСЯ НА ЗАБРОШЕННОЕ КЛАДБИЩЕ ЖИВОТНЫХ

Мне нельзя долго бегать – так считают врачи, но я бегаю. Нужно наращивать бицуху, воспитывать силу воли. Короче, я с некоторых пор делаю то, что считаю нужным, и никого не слушаю, если мне бубнят обратное.

В парке – куча дорожек. Я бегаю по тем, где есть препятствия: сложные повороты, взгорки, высокая трава. После одного из поворотов я зачем-то посмотрел в сторону, а не себе под ноги, и увидел много-много крошечных могилок с именами и годами жизни. Имена такие смешные Фуфик, Млеча, Чижик, Шарик, Барсик, Ким, Синга…

Сначала мне стало не по себе: что это за кладбище такое? А потом догадался – это кладбище домашних животных. Не сказать, что я после своей догадки обрадовался, но на душе почему-то весь день было просветленно. Не знаю почему.

72. МНЕ НАДОЕЛО СЛУШАТЬСЯ КОСТЯНА

Костян исчез из моей жизни, наверное, недели на три. Я уже отвык от его регулярных звонков, когда отец уходит на свою охранную подработку. Я решил: Костян понял – мне в лом следить за его клиентами, надеясь на то, что он и его детективы найдут мою мать. Пятьсот рэ за тупое подглядывание не в счет. Я вполне обойдусь без этих денег. И тут Костян позвонил, сказал:

– Надо увидеться, есть работа.

Я ему ответил:

– Болею…

Костян перезвонил дня через три. Спросил:

– Как здоровье, не надо ли фруктов больному?

Я ответил:

– Здоровье поправилось, а фрукты не люблю.

Костян был очень удивлен.

– Ты чо, Валер, обиделся на что? – поинтересовался он.

– Не, обид – ноль. Просто надоело, – проинформировал я Костяна.

– Не понял, – сухо сказал он.

– Слушай, мне норм без твоих детективных затей, – ответил я, – сижу, кино по телику смотрю.

Костян повесил трубку.

А через пару дней, когда я выходил из бассейна, Костян сидел на той самой лавочке, на которой недавно меня поджидала Люся. Костян поманил меня пальцем. Делать нечего, он старше, сильней, в нескольких метрах от меня, не убежать. Я без суеты подошел к Костяну.

– Сядь, Валер, – тихо приказал он.

– Как-нибудь постою, – ответил я.

Было неприятно, что Костян приперся сюда, к бассейну, и специально меня выследил.

– Зря, – сквозь зубы заметил Костян. – Из моего агентства так просто никто не уходит. Это, Валер, работа такая, тайная, всем нужная. Ты знаешь много наших секретов.

– Никаких секретов не знаю, – ответил я, засунув руки в карманы куртки.

Как обычно, я не досушил после сеанса плавания голову, и она мерзла на легком ветерке.

– Слушай сюда: или ты сегодня мне поможешь, как обычно, или будет плохо, – выдал Костян. Наверное, специально готовил эту фразу, прокручивая несколько раз в голове.

– Что будет?

– Увидишь. Пока я сам тебя не отпустил, будешь работать на мое агентство.

– А-а, – неопределенно потянул я. – На фиг я тебе? Найди другого.