Текст книги "Мессалина. Трагедия императрицы"
Автор книги: Ирена Гарда
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Ну вот, – ухмыльнулся довольный Гай Цезарь, поудобнее устраиваясь в курульном кресле, – Рим обожает своего принцепса. А Макрон все стращает меня чьим-то недовольством. Что скажешь, префект? Или, может, тебя подкупили мои враги? Может, мне приказать тебя немножко попытать, не до смерти, конечно, чтобы узнать, какие мысли бродят в твоей голове? Да ладно, ладно, не хмурься. Это я так, шучу… пока…
И глядя, как заиграли на скулах Макрона желваки, император залился веселым смехом.
* * *
Калигула выступал в пятой паре гладиаторов против крупного, но неуклюжего мирмиллона. Бой был объявлен бескровным. Противники бились деревянными мечами, и никто не ждал ничего экстраординарного. Мессалина лениво наблюдала, как беснуется галерка, болея за любимого императора, но первые ряды, где сидели облаченные в белоснежные, с широкой пурпурной полосой на тоге сенаторы, сохраняли олимпийское спокойствие. Для них выход на арену Калигулы означал потрясение основ. Гладиаторы считались отребьем общества, и, появляясь среди них, император ронял свое величие, а значит, и величие Рима.
Расположившиеся над сенаторами всадники тоже сидели с каменным выражением на лицах. Это был почти бунт. Римская элита умирала, но не сдавалась. А ведь всего несколько месяцев назад, когда Калигула серьезно занемог, эти же люди резали в храмах жертвенных животных и приносили обеты во здравие любимого принцепса.
Но Калигула не замечал молчаливого протеста своих подданных. Облаченный в позолоченный доспех, со шлемом Александра Великого на голове, он слышал рев трибун и упивался этим звуком. Если бы Калигула не был императором, то та же толпа хохотала и улюлюкала, глядя, как неумело он размахивал рудисом, тесня мирмиллона по арене. Здоровяк только отбивался, стараясь не задеть венценосного противника. В какой-то момент он довольно явственно подставился противнику и, получив удар деревянным мечом в грудь, упал на колени и снял шлем, показывая, что сдается. Трибуны взвыли от восторга, чествуя победителя, и вдруг многоголосый вопль резко оборвался, потому что Калигула, выхватив спрятанный в поножи кинжал, ударил поверженного противника в шею, залив песок кровью. Это было настолько не по правилам, что над ареной повисла жуткая тишина, такая, что передним рядам было слышно, как хрипел в агонии умирающий гладиатор. А не замечавший ничего Калигула, подскочив к распорядителю, вырвал у него из рук пальмовую ветвь и побежал с ней по арене, совершая традиционный круг почета.
За спиной у Мессалины раздались одинокие хлопки. Обернувшись, она увидела, что это аплодирует Макрон, и словно по его сигналу аплодисменты были подхвачены в разных углах Септы, понемногу сливаясь в подобие овации.
– Гай ему это не простит, – пробормотал вдруг Клавдий, который, склонившись вперед, со злорадством наблюдал за позором своего племянника.
– Кому? – не поняла Мессалина, удивленная рассудительностью и спокойствием, прозвучавшими в голосе императорского шута.
– Макрону. Калигула ненавидит тех, кому чем-то обязан, а старина Макрон сделал ему слишком много. – На вечно обиженно-глуповатом лице Клавдия промелькнуло задумчивое выражение. – Предупреди префекта, что это может плохо для него кончиться.
С этими словами он отвернулся от девушки и, глупо хихикая, начал приставать к раздраженной Левилле, рассказывая о своих изысканиях в области латинского алфавита, которому, по его словам, не хватало еще трех букв. Та только отмахивалась, тревожно поглядывая на вход в ложу. Никто не мог предсказать, в каком настроении появится принцепс и что за этим может последовать.
* * *
Калигула действительно появился в далеко не лучшем настроении и, пнув сапогом замешкавшего преторианца, плюхнулся в курульное кресло и забарабанил пальцами по подлокотникам. Даже появление на арене новой пары гладиаторов не вывело его из состояния едва сдерживаемого бешенства. Как эти предатели, только что визжавшие от радости при виде своего принцепса, посмели его осудить за вполне законное желание закончить начатое дело? Может, он всю жизнь мечтал почувствовать, что ощущает гладиатор, добивая проигравшего противника?
Все вокруг почтительно ждали, когда заговорит повелитель Рима, не рискуя нарушить затянувшееся молчание.
– Как они посмели, – вдруг фальцетом выкрикнул Калигула, стукнув по полу обутыми в солдатские калиги ногами, от которых и получил свое прозвище, – предатели! Макрон, арестуй всех, кто отказался аплодировать моей победе.
– Мой цезарь, – попытался вразумить его Макрон, – боюсь, что у нас не хватит тюрем, чтобы засадить туда всю эту толпу. Может быть, лучше царственно не заметить произошедший инцидент? Поверь, так будет лучше. Римский народ непостоянен как дитя. Будет лучше, если ты позволишь играм идти своим чередом. Остались всего три пары, причем в каждой выступают фракийцы. Неужели же ты пожертвуешь таким зрелищем из-за презренной черни?
Передернув плечами, Калигула всмотрелся в ряды, на которых разместились всадники:
– Ты не помнишь, где тот убогий, который везде хвастался, будто дал обет биться с гладиатором, если я выздоровею? Я выздоровел, и где этот тип? Он умер?
– О нет. Вон он сидит недалеко от весталок, лысый, как колено.
– Ах, этот…
Барабанная дробь, выбиваемая императорскими пальцами, из гневной стала веселой.
– А не кажется ли тебе, мой советник, что обязательность – одна из римских добродетелей. Помнишь, как Атилий Регул вернулся к пунам, хотя знал, что те его казнят страшной смертью, если он не привезет им добрых вестей? Мне, как принцепсу, полагается следить за чистотой нравов почтенных граждан Рима, чем я безотлагательно и займусь. Макрон, пошли своих преторианцев, чтобы они притащили ко мне этого толстопузого негодяя, который посмел пойти против римских традиций.
– Да, цезарь.
Из императорской ложи было прекрасно видно, как преторианцы, ловко лавируя среди беснующихся людей, болевших за «своего» гладиатора, ловко сдернули со скамьи ничего не понимавшего всадника и поволокли по проходу, не слушая его пронзительных криков.
Мессалине показалось, что она играет роль без слов в каком-то странном спектакле. Когда же, наконец, наступит финал, и она сможет отправиться домой? Все, что происходило вокруг, было лишено какого-либо смысла, и ей стало нестерпимо жаль Макрона, которому приходится ежедневно иметь дело с Гаем Цезарем. Где вы, мечты о великом и прекрасном правителе Рима и его неземной любви? Сейчас рядом с ней сидел злобный садист, по сравнению с которым бледнели самые страшные убийцы древности. Судя по всему, верноподданному всаднику, сболтнувшему лишнее во время болезни Гая, сейчас не поздоровится… Надо будет серьезно подумать над предложением Макрона. Возможно, отъезд в провинцию для нее сейчас то, что нужно.
* * *
Пока преторианцы волокли к Калигуле несчастного толстяка, бой гладиаторов продолжался своим ходом и вскоре закончился победой мирмиллона, который замер над раненым противником, ожидая, когда цезарь решит судьбу сражавшегося, как лев, ретиария. Потрясенные мужеством несчастного гладиатора, трибуны просили о его помиловании, но Калигула, ухмыльнувшись, дал знак, чтобы победитель прикончил своего противника.
– За что, Гай Цезарь? – само собой вырвалось у переживавшей за ретиария Мессалины, когда мирмиллон, повинуясь приказу, полоснул несчастного по горлу кинжалом.
– Люблю смотреть на лица умирающих людей, – скривился в усмешке Калигула. – Они бывают такие… выразительные… А тебе что, его жаль? Ты смеешь обсуждать приказы своего цезаря?
– О нет, конечно, нет, – смешалась напуганная собственной дерзостью девушка.
– Твое приказание выполнено, цезарь, – раздался в этот момент спокойный голос Макрона, кивнувшего преторианцам, и те втолкнули в императорскую ложу перепуганного до полусмерти всадника, тога которого пришла в полный беспорядок, а праздничный венок из фиалок висел на левом ухе.
* * *
– О, прекрасно! – развернулся к очередной жертве Калигула. – Как тебя зовут?
– Марк Мерул, цезарь!
– Хм… Марк Мерул… Говорят, что ты клялся драться с гладиатором, если я выздоровею. Это так?
– Пощади, цезарь! – рухнул на колени несчастный болтун, быстро сообразивший, к чему клонит император.
– Ты смеешь просить меня о пощаде? Меня? Ты ведь клялся… Кому ты клялся?
– Юпитеру. Я не мог выбрать другого бога для своей клятвы, ведь ты среди римлян все равно что Юпитер среди богов, – заюлил дрожащий Мерул.
– Вот у него ты сейчас и будешь просить разрешение от своей клятвы. Эй, кто-нибудь! Дайте этому слизняку меч и гоните на арену. Сейчас мы посмотрим, простили ли его боги. Если он сможет победить в бою, то будем считать, что Юпитер его простил, а если нет – то он всего лишь выполнит свою клятву. Пусть дерется с ретиарием, никого другого он не заслуживает. Дайте ему тоже трезубец. Я хочу видеть физиономию этого клятвопреступника, когда ему выпустят кишки.
Под истошные крики Мерула преторианцы сволокли новоявленного гладиатора на арену и, кинув ему сеть, трезубец и наплечник-галер, отошли в сторону, бесстрастно наблюдая, как к бедняге неспешно направляется срочно вызванный ретиарий.
Как ни странно, Мерул оказался не таким хлипким, как казалось со стороны. Уворачиваясь от атак ретиария, он непрестанно голосил о своей невиновности, вызывая громкий хохот болельщиков, сидевших на галерке. Казалось, что участь болтуна решена, но внезапно толстяк, дойдя до последней степени отчаяния, отшвырнул бесполезную сеть и перешел в атаку, стиснув обеими руками трезубец. Не ожидавший от безобидного соперника подобный прыти, ретиарий не успел увернуться от направленного ему в живот страшного оружия. Трибуны взвыли, когда поверженный гладиатор забился в агонии на песке, а Мерул замер посреди арены, не веря своим глазам.
Что тут началось! Зрители просто сошли с ума от восторга, умоляя Калигулу отпустить победителя с миром, и тот нехотя махнул рукой стоящему в растерянности человеку, разрешая ему удалиться. Очнувшийся от пережитого шока Мерул, не веря своему счастью, кинулся прочь под аплодисменты и улюлюканье болельщиков, подобрав забрызганную кровью тогу.
На арену вышла последняя пара гладиаторов. Это были лучшие из лучших бойцов, завершавшие дневную программу. Обрадованная скорым окончанием тяжелого дня, Мессалина оживилась и внимательно всмотрелась в фигуры гладиаторов, на которые не обратила никакого внимания в момент их прохода по арене перед началом игр.
Теперь она с каким-то болезненным интересом разглядывала фигуру мирмиллона, показавшуюся ей странно знакомой. Глухой шлем на голове с навершием в виде рыбьего хвоста не давал возможности зрителям видеть лицо бойца, но движения, манера склонять голову вызывали в ней ощущение глухого беспокойства, словно она когда-то видела этого человека. Но, нет, откуда она могла знать какого-то гладиатора? Вот его гладиаторское прозвище – Голубь – Мессалина слышала не раз. Римские матроны в приватных разговорах превозносили его на все лады, деликатно намекая, что в постели он творит чудеса.
Имя же фракийца из капуанской школы она слышала впервые и тут же забыла за ненадобностью.
Распорядитель игр дал отмашку, и фракиец мгновенно кинулся на противника, рассчитывая на свой натиск и силу, но Голубь спокойно отбил атаку, присматриваясь к сопернику. Бойцы оказались равными по силе и, кружась по арене, с одинаковым искусством переходили в нападение или защищались, прикрываясь щитами. И тот и другой были ранены, но продолжали сражение под истошные вопли болельщиков, поставивших на своих любимцев огромные деньги.
Мессалина стиснула пальцы, желая победы Голубю. Болеть за противника столь любимого Калигулой фракийца было неразумно, и она, стараясь подольстится к Гаю Цезарю, усердно ему поддакивала, превознося гладиатора из Капуи, но в душе страстно желала победы знакомому незнакомцу.
Боги, видимо, услышали ее жаркую мольбу. Вскоре стало заметно, что фракиец начал выдыхаться, а мирмиллон оставался все так же свеж и силен, как в начале поединка. И вот, наконец, Голубь перешел в решительную атаку, тесня противника массой своего тяжелого доспеха. Тот попятился и, подвернув ногу, упал на песок арены, да так и остался стоять на коленях, готовый принять свою судьбу.
Поднявшееся было настроение императора снова упало, грозя бедой. Единственно, чем он смог помочь несчастному фракийцу – это спасти его от смерти. Трибуны неистовствовали, требуя свободы для Голубя, которую, честно говоря, он давно уже заслужил: ни у кого из гладиаторов не было такого послужного списка, и если бы он сражался в экипировке фракийца, то давно бы получил заветный рудис – деревянный меч – знак освобождения от гладиаторской повинности.
Мессалина покосилась на Калигулу и поняла, что свободы Голубь не получит и на сей раз. Император был чернее тучи, и чувствовалось, что он едва сдерживает рвущееся наружу раздражение.
– Пусть этот вояка подойдет, – процедил Калигула, презрительно разглядывая мирмиллона.
По знаку распорядителя игр победитель подошел к императорской ложе.
– А теперь пусть обнажит голову. Не могу же я разговаривать с каким-то чучелом, – последовал следующий приказ.
К Голубю тут же подскочили оруженосцы, помогая отстегнуть шлем и снять его с головы. И тут Мессалина почувствовала, что теряет сознание. Перед ней всего в нескольких шагах стоял давно оплаканный ею Квинт. По лицу гладиатора тек пот, светлые волосы прилипли к голове, с левого бока металлическая защита была замарана кровью – видимо, кривая сика фракийца нашла щель в броне мирмиллона.
Девушке пришлось закрыть глаза и сделать несколько глубоких вдохов, чтобы прийти в чувство. Оказывается, ее первая любовь была здесь, совсем рядом, а она оплакивала его, уверенная, что мать продала херуска куда-нибудь в Египет или другую далекую страну. На ее глазах сами собой закипели слезы, и Мессалина делала нечеловеческие усилия, чтобы не дать им пролиться по щекам.
Перемены в лице красавицы не ускользнули от внимания Калигулы, и он нахмурился еще больше, но, сделав усилие, изобразил на лице нечто, напоминающее улыбку:
– Голубь, весь Рим восхищается твоим мастерством, равно как смелостью и удачей. Квирины просят дать тебе свободу, но мне не хочется лишаться такого великолепного бойца. Я дарю тебе за победу в этом поединке двадцать пять тысяч сестерциев. Ты их заслужил.
Глашатай прокричал слова императора, чтобы их услышали даже на самой дальней галерке, и зрители разразились аплодисментами. Послышались крики «Аве, цезарь!». Голубь молча склонил голову, благодаря за щедрый дар. Казалось, он не замечает свою бывшую хозяйку, а Мессалине так хотелось, чтобы он подал ей какой-то знак, что помнит ее и ту далекую ночь!
Подняв руку, Калигула попросил тишины, и все затихли, ожидая, каких еще даров удостоится их любимчик.
– Я вижу, что тебя беспокоит рана, – вдруг вкрадчиво проговорил принцепс. – Я сам займусь твоим лечением и прослежу, чтобы оно было самым эффективным. Поднимись ко мне в ложу, и я дам тебе бальзам, который сразу утишит боль. Эй, кто-нибудь там, позовите моего лекаря!
Глашатай повторил слова цезаря, и чаша амфитеатра снова содрогнулась от аплодисментов. Римская чернь заходилась от восторга: это был ее император, который не считал зазорным оказать помощь презренному гладиатору, к тому же победившему фракийца! Но что-то в интонации Калигулы насторожило Мессалину, и она беспомощно оглянулась на Макрона, прося помощи, но тот чуть нахмурил брови и отрицательно качнул головой, призывая ее к осторожности. Это движение громче всяких слов сказало ей об участи, ожидавшей Голубя, и она в ужасе закусила губу.
А гладиатор в это время уже поднялся в императорскую ложу и был допущен к Гаю Цезарю. Принцепс что-то тихо шепнул подоспевшему лекарю, и тот, побледнев, вытащил из сумки маленький пузырек.
– Подойди сюда, Голубь. Помогите снять ему доспехи.
Сразу несколько рук потянулось, чтобы освободить раненого гладиатора от брони, и Мессалина зажмурилась, увидев, что туника на левом боку херуска пропиталась кровью. Счастье, что сика фракийца прошла чуть выше селезенки, распоров только мышечный корсет и не затронув внутренние органы. При правильном лечении полученная рана не представляла угрозы для жизни гладиатора.
– Ну вот и прекрасно, – с притворной радостью вздохнул Калигула. – Сейчас мой лекарь приложит к твоей ране обещанный мною бальзам, и ты глазом не успеешь моргнуть, как забудешь о своей ране.
В этот момент Мессалина, наконец, смогла поймать взгляд Квинта, и тот чуть заметно ей улыбнулся, вернее, чуть заметно дрогнул уголками губ, подставляя раненый бок лекарю. И девушка с ужасом поняла, что гладиатор догадался об ожидавшей его участи. Она была готова закричать, забиться в истерике, но рука Макрона незаметно до боли стиснула ее предплечье, и Мессалина сумела справиться с нахлынувшим отчаянием.
– Молчи! – услышала она тихий шепот.
Лекарь между тем уже прибинтовал смоченную в яде тряпку к боку Голубя, и тот, как будто так и надо, склонил голову перед Калигулой:
– Благодарю тебя, цезарь!
Добившийся своего Калигула сразу потерял интерес к жертве и поднялся из курульного кресла, показывая, что Голубь может идти. Один из преторианцев подхватил снятые с Голубя доспехи, другой подставил свое плечо раненому, и они молча покинули ложу под суровым взглядом Макрона.
– Ну вот и все, – оглядел Калигула трибуны, с интересом следившие за манипуляциями, происходившими в императорской ложе. – Голубь будет жить! – крикнул он зрителям, и те ответили радостными воплями.
Для Мессалины это были ужасные мгновения. Ей хотелось закричать, кинуться к умирающему Квинту, а вместо этого она должна была улыбаться ненавистному Калигуле. Именно ненавистному. Это она осознала со всей ясностью. И еще поняла, что уже не хочет диадемы императрицы Рима, если для этого ей придется стать женой рыжего садиста. С мечтой ее детства и юности было покончено.
Следом за Калигулой она вышла из ложи, боясь наткнуться на тело Квинта, но его уже унесли, и она вздохнула с облегчением: увидеть его труп было выше ее сил.
– Я зайду к тебе позже попрощаться. Подумай над моим приглашением, – услышала она голос Макрона. – Только провожу императора во дворец и приду.
Не глядя на своего верного друга, она кивнула головой. Говорить сейчас девушка просто не могла.
…Мессалина не помнила, как добралась до дома. Едва усевшись в носилки, она залилась беззвучными слезами, размазывая по лицу косметику. Пошло прахом все: ее детские мечты, первая чистая влюбленность в человека, с которым она никогда не смогла бы быть рядом, вера во встречу с прекрасным властителем Рима, который на поверку оказался сумасшедшим садистом.
Нет, она просто физически не могла оставаться в городе, где каждый камень кричал ей об обманутых надеждах. Бежать отсюда куда глаза глядят, в далекий Египет, где, говорят, люди преклоняются не только прекрасной Исиде, но и гнусным крокодилам. Эти страшные зеленые твари, которых она пару раз видела в амфитеатре, и то добрее ее сограждан, которые за своей имперской спесью давно уже забыли о красоте и доброте. Недаром в их прекрасных дворцах стоят подлинники и копии статуй работы греческих скульпторов. А сами квирины могут строить только дороги, акведуки, амфитеатры, термы и прочие сооружения, которые ублажают тело, но не душу.
Едва переступив порог дома, она без обиняков выложила Лепиде все, что думает о Риме вообще и Калигуле в частности, и приказала Порции собирать вещи. Следя за тем, как служанка упаковывает ее скарб, Мессалина отрывисто отвечала на изумленные вопросы матери. Да, она готова отправиться за Макроном в Александрию. Да, он готов развестись с Эннией и жениться на ней. Нет, она никогда не пожалеет о своем бегстве, и ей глубоко безразлично, что по этому поводу подумают на Палатине. А что касается Квинта, то она никогда не простит своей матери его продажу ланисте. С этого дня она знать не желает ни Лепиду, ни Калигулу, ни вообще кого-либо из их общих знакомых.
Дело кончилось тем, что матрона в гневе покинула строптивую дочь, предсказав ей большие неприятности, и удалилась в свои покои под издевательский смех бившейся в истерике Мессалины, которой так и не пришлось узнать, что, вернувшись к себе, ее гордая мать долго рыдала в одиночестве, вспоминая проведенные с Квинтом ночи.
* * *
Ночь уже давно вошла в свои права, и Порция, задерганная приказами хозяйки, спала, сидя на полу с хозяйскими башмаками в руках, а Макрона все не было. Сначала Мессалина не придала этому значения: мало ли по каким причинам Калигула мог задержать своего префекта, но час проходил за часом, небо начало светлеть, а ее любовник все не шел, и его отсутствие становилось все более тревожным.
К счастью, человеческий организм устроен так, что не может долго выносить накал сильных чувств и, смиряя человека усталостью, дает ему возможность забыться сном, чтобы спустя несколько часов пробудить его для более спокойного восприятия мира. То же случилось и с Мессалиной. Когда над городом занялся новый день, она, наконец, погрузилась в мрачный сон, полный липких кошмаров. Ей снились хохочущий Калигула, трясущийся от страха Клавдий, невозмутимый Макрон и умирающий Квинт, Квинт, Квинт…
Когда девушка, мучаясь страшной головной болью, смогла раскрыть слипшиеся от слез ресницы, время уже приблизилось к полудню. Макрона все еще не было, и она больше не могла выдержать пытку ожиданием. Кликнув Порцию, она приказала найти расторопного Воробья, чтобы отправить его на поиски неверного любовника, но вместо ушлого мальчишки в ее комнату зашла Лепида, на лице которой растерянность соседствовала с печалью. Присев на край постели, она взяла за руку дочь и заглянула ей в глаза:
– Прости меня, дорогая, мне бы не хотелось говорить тебе то, зачем пришла, но кто может передать эту весть, кроме родной матери? Макрон не сможет взять тебя с собой…
– Что? Он передумал? Он остался с Эннией? То-то мне казалось, что он стал каким-то странным! – разъярилась Мессалина, вспомнив о своих ночных бдениях. – Шелудивый осел и сын осла!..
– Не говори так, – чуть повысила голос Лепида, – он всегда ставил тебя на пьедестал. Должна признаться, я его недолюбливала, но вел он себя по отношению к тебе безупречно.
– Так что же случилось? Калигула передумал отправлять его в Египет и снова сделал префектом?
– Не совсем… – Лепида мучительно подбирала слова, но не могла придумать, как сказать дочери страшную правду. – Он покончил с собой сегодня ночью.
– Что значит «покончил с собой»? – Услышанная новость была столь чудовищной, что Мессалине показалось, будто она ослышалась.
– Сегодня ночью по приказу Калигулы Макрон был арестован и отведен в Мамертинскую тюрьму, где покончил с собой. Мне об этом рассказал некий Хорея, которому префект велел найти тебя и рассказать обо всем, что произошло, и передать свои сожаления, что не сможет отвезти тебя в Египет. Извини, я сама расспросила преторианца. Не хотела, чтобы он увидел тебя в таком состоянии. У Калигулы везде уши и глаза, а ты мне слишком дорога, невзирая на вздорный характер.
Она еще что-то говорила, поглаживая дочь по руке, но Мессалина уже ее не слышала, тупо глядя на противоположную стену. Это была та соломинка, которая, как говорили восточные купцы, приезжавшие со своим товаром в Рим, сломала спину верблюда.
А она еще вчера думала, что смерть Квинта – самое страшное событие в ее жизни! Не слушая мать, Мессалина медленно опустилась навзничь на постель, продолжая глядеть в пространство невидящими глазами. Так она и пролежала пять дней, не реагируя на окружающих, словно уже стояла у врат Аида. Напуганная странным поведением дочери, Лепида перепробовала все: умоляла ее очнуться, кричала и даже отхлестала по щекам, но девушка продолжала упорно глядеть в потолок, отказываясь от воды и еды.
Наконец, когда все уже отчаялись достучаться до ее разума, Мессалина, наконец, вернулась в мир, который почти покинула. Осунувшаяся, с черными кругами под глазами, она больше походила на бледную тень, чем на человека из плоти и крови. Весь дом пришел в движение. К услугам молодой хозяйки были самые изысканные яства, какие только можно добыть в городе, Порция неотлучно сидела у ее постели, готовая по первому приказу бежать хоть на край света, и даже Клавдий, прослышавший о плохом самочувствии девушки, несколько раз присылал слугу, чтобы справиться о состоянии ее здоровья. Но даже при таком уходе потребовалось почти две недели, прежде чем девушка смогла выйти из дома.
В этот день в театре Марцелла давали «Вакхид» Плавта, и Лепида надеялась, что веселая «комедия плаща» и шумная толпа смогут взбодрить ее дочь, состояние которой все еще вызывало у нее опасение. Вроде бы все складывалось хорошо: Мессалина поднялась с постели, и слабый румянец уже вернулся на ее щеки, но в синих глазах, сводящих мужчин с ума, вместо пытливого и чуть дерзкого любопытства теперь застыло выражение холодного безразличия.
Надо было что-то придумать, чтобы вернуть дочери интерес к окружавшему ее миру, и Лепида попробовала заговорить с ней о браке, но тут же пожалела, потому что девушка с таким равнодушием, пожав плечами, согласилась на любой выбор, который сделает ее мать, что у Лепиды пробежал холодок по спине. Она никак не могла найти верный тон в разговоре с совершенно чужой женщиной, в которую превратилась Мессалина. Приходилось только надеяться, что время излечит ее душевные раны, и Лепида по совету домашнего лекаря решила вывозить дочь на все празднества, чтобы не оставлять ее наедине со своими мыслями. Возможно, это было единственно правильное решение, но даже в многолюдной толпе девушка оставалась отстраненной и холодной, точно прекрасная статуя Фидия.
Но это было немного позже, а пока дамы собирались в театр, и Порция изо всех сил старалась придать молодой хозяйке цветущий вид.
– Домина Мессалина, ты себе не представляешь, – щебетала она, поправляя непослушную черную прядь, выбившуюся из уже сделанной прически. – Принцепс приказал казнить Гемелла. А ведь юноша только надел мужскую тогу! Говорят, причиной недовольства Гая Цезаря послужило лекарство, которое Гемелл принял перед тем, как выпить кубок вина, протянутый ему принцепсом. И сколько бедный мальчик не доказывал, что это лекарство от кашля, а не противоядие – ничего не помогло. Честно говоря, я бы не удивилась, если бы это было противоядие. Весь город возмущен тем, что Гай Цезарь отравил Голубя. Уж не знаю, кто проболтался, но каждая собака знает, что он налил бедняге в рану яд! Зря он это сделал: доминуса Макрона ему простили легко, но Голубя слишком многие любили. И как только домина Лепида с ним рассталась? Говорят, он был в постели как бог! Вы ведь, конечно, помните херуска Квинта, который служил в вашем доме? Все наши рабыни были от него без ума.
Если бы у Мессалины было больше сил, она бы отхлестала по щекам дерзкую служанку, но сейчас ее хватило только на то, чтобы не слушать ее болтовню, которая в другое время доставила бы ей массу удовольствия. Но слушать разглагольствования о том, как Квинт, ублажая ее мать, не пропускал и домашних рабынь, было выше ее сил.
– А еще говорят, – долетел до нее голос Порции, знающей о нелюбви своей хозяйки к Калигуле, – что сестра принцепса Друзилла очень плоха и почти не встает с постели. А он по нескольку раз в день приходит ее проведать, а в остальное время либо кого-нибудь казнит, либо трахает. Вот и ваш дружок тоже его ублажает. Я имею в виду Мнестера. Говорят, он одевается женщиной, и они такое вытворяют, что краснеют даже дежурящие во дворце преторианцы. Скоро этому актеришке некогда будет выходить на сцену. Мне рассказывала служанка Поппеи Сабины, что та такие ему скандалы закатывает, что слышно даже на улице. Как только ее муж терпит! Или он слеп, как крот, или наплевал на честь семьи. Я думаю, что первое, потому что Сципион мужчина видный и держится с большим достоинством… Все! Готово, домина Мессалина, вы, как всегда, будете прекраснее всех!
Увы, все усилия Порции пропали даром: в комнату стремительно ворвалась Лепида, срывая на ходу украшения. Покусывая губы, она критически оглядела дочь, а затем махнула рукой:
– Можешь раздеваться, мы никуда не идем. Только что сказали, что скончалась Юлия Друзилла, и принцепс объявил по ней траур, да такой, что по почившим императорам бывает не столь строгий. Смеяться нельзя, болтать нельзя, даже обедать вместе всей семьей запрещается. За нарушение траура – смертная казнь. Давай быстрее снимай парадное платье и умывайся, пока кто-нибудь не донес, что мы пренебрегли указом Калигулы. Сейчас такое время, что надо бояться собственной тени.
Со вздохом облегчения Мессалина переоделась в домашнюю тунику, позволила смыть с себя косметику и по-домашнему расчесать волосы. Объявленный траур как нельзя лучше подходил к ее настроению. Пусть считается, что он по Друзилле, которая, в общем-то, была неплохой девицей (Мессалина вспомнила, как та вовремя вмешалась в ее разговор с Калигулой в Септе, чуть не ставшей для нее роковым), но она будет носить его по Квинту и Макрону, создавшим ее, как Пигмалион – Галатею. Первый научил ее предаваться чувственным радостям, ощущать их каждой клеточкой тела; а второй – мудрости, умению разбираться в самых запутанных хитросплетениях императорского двора.
Посмотрев на себя в металлическое зеркало, девушка горько улыбнулась: наконец, все совпало – она готова покорить сердце Гая Цезаря и, как нельзя кстати, скончалась ее самая сильная конкурентка. Путь свободен, но… При одной мысли об объятиях Калигулы ее передернуло, словно от прикосновения змеи. А ведь когда-то она была твердо уверена, что может поступиться всем, ради того, чтобы стать хозяйкой Палатинского дворца. Оказывается, не всем. Какая-то часть ее души еще хранила целомудрие. И пусть ее тело побывало под многими самцами, ее сердце не успело окончательно развратиться.
Мать, как всегда, права: надо выйти замуж и превратиться в уважаемую матрону, окруженную толпой детей. Политическая карьера не для нее. Слишком уж омерзителен путь, который ведет на ее вершину.
* * *
Трудно поверить, но Калигула действительно любил Друзиллу и тяжело переживал ее смерть. Кидавшийся из крайности в крайность, он в горе оставил Рим и пешком побрел на юг, а за ним на почтительном расстоянии шествовал отряд преторианцев, присматривая за тем, чтобы с принцепсом не случилось ничего плохого.
Рим полнился слухами. В семьях сенаторов и всадников шептались, что боги лишили его разума за кощунства. И действительно, что можно было ожидать от человека, превратившего храм Кастора и Поллукса в прихожую собственного дворца и наряжавшегося то Юпитером, то Марсом, а то и Венерой.
