Текст книги "Гелен Аму. Тайга. Пионерлагерь. Книга первая"

Автор книги: Ира Зима

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Да вы что, дед меня за сигарету обещал с балкона скинуть, хорошо, что живем на первом этаже! Конфеты это мой предел, или он лишит меня «группы» и всего оборудования, с дедом не забалуешь и ничего от него не утаишь! Малая, пошли, а то дед ведет себя как пенсионер, спать ложится с коровами, под закат.

Мы вместе вышли с веранды, но потом разошлись в разные стороны: Ромка к деду, а я ловить Алену у вездехода, но мне казалось, что спиной еще долго, до самого пролеска я чувствовала их взгляды, Валевского и Кима, а может, еще чьи-то, все-таки разгар сезона и мест свободных в «пансионате» нет.

Хозяйственные сараюшки, оставшиеся еще со времен «первой версии» нашего лагеря, когда он представлял собой «деревянный сруб», а местами лагерь и вовсе был «палаточный», – с тех самых пор кривые потемневшие домишки так и не снесли, оставили для всяких нужд, хотя бы для того, чтобы собирать куда-то хлам. За сараюхами действительно валялись ржавые кровати, какие-то деревяшки и другое беспредметное барахло, этим хозяйством ведал шофер вездехода Жора, он обеспечивал наш лагерь всем необходимым, что привозили на станцию с «большой земли» каждый день. В основном это хлеб, молоко, другие скоропортящиеся свежести и какие-то личные передачи-посылки, но все это он доставит только к завтрашнему утру. Поэтому в поездку вездеход отправляется всегда в ночь, и это единственный доступный в лагере транспорт, если кому-то приспичило в город не по расписанию «спецрейсов», предназначенных все же для начальников и высокочинствующих гостей «пансионата», чем простым смертным. Так что пассажиры у Жоры всегда есть, и всегда все стартуют отсюда, от старых сараев, где почти «невидимкой» и притулился вездеход, крашенный как военный объект исключительно потому, что «военные» нам его и подарили. Когда-то вместо вездехода использовали грузовичок, но он только и делал, что ломался и застревал где попало, и весь лагерь сидел без хлеба по несколько дней. Когда появилось это техническое чудо, «западные» тупиковые ворота вдруг превратились в место паломничества, все хотели приобщиться, покататься, ощупать этого механического, вполне живого зверя. Но пару лет как страсти поутихли, к «зверю» привыкли, и не представляю сейчас наш лагерь без этого вездехода, так что теперь тут кроме отъезжающих никого постороннего и не бывает.

Спускаюсь с пригорка, издалека замечаю, что Жора уже готов отъезжать, вытирает спешно руки грязной тряпищей, берется за ручку кабины. Аленка наверняка сидит внутри, и я тороплюсь, спешу их задержать, а Жора нас подождет, если я успею – он хорошо ко мне относится! Но, еще не обогнув хозяйственные препятствия, увидела, что Алена выскочила из грузовой части вездехода, бессветно отделенной от шоферского места и, хлопнув дверцей, стремительно удаляется в сторону нашего корпуса. Она же так никуда не успеет, и Жора уедет без нее?! И пока я обегала сараи, Алены и след простыл. Вездеход все не трогался, и, предположив, что Жора все же ждет Алену, видимо, что-то она оставила у нас в комнате, я решила не терять времени, поспешила сразу за ней, не обдумывая, насколько это уместно. Мне ее надо догнать, когда тут думать! Исчезла она спиной в елках на пороге подъема к «Красной горке». Что она там могла забыть? Это должно было меня насторожить. Но я уже взбиралась на гору и не по ее следу, а вслепую, резко стемнело, и ни черта не было видно. Позже я уже сообразила, что этот ее таинственный благоверный мог ей написать, и поймал он ее своим «посланием» видимо в последний момент, она сунула в карман какую-то бумажку, наверно, записку, это я успела заметить даже издалека. Такое предположение меня сначала сильно обнадежило, может, этот парень и есть повод всех ее истерик? Стать причиной душевного расстройства подруги тяжкое бремя, и все же, если это я, то… извинюсь… Глупо!? Ну, я должна сделать что-то! Да пусть забирает себе это «капитанство»! Почему мне так страшно за нее?

Забираюсь все выше-выше, темень уже без просветов, иду на ощупь, ветки шелестят за спиной, в лицо не бьют, под ногами скалистые прикорневые ступеньки не дают оступиться и соскользнуть вниз, ничего опасного тут нет, но получить растяжение мне совсем неохота, так что пробираюсь медленно и осторожно. Потом я резко тормознула и удивилась своей глупости: Алена с парнем, а я в это влезу? Совсем дура! Слепая эгоистка, со своими переживаниями дальше своего носа и не вижу, может, им помириться предстоит, а тут я! Идиотка! Но ноги меня несут и несут наверх. Несмотря на очевидные доводы разума, сила притяжения тащит, и мне все страшнее. Никак не могла развернуться, словно это мой последний шанс исправить неисправимое, и я решила отсидеться прямо тут, в лесу. Может, поймаю ее позже? Вряд ли они с ее тайным поклонником пойдут в лагерь под ручку, раз Алена его от всех так рьяно скрывает?! Вот тогда я с ней и поговорю, тем более, вездеход уже уехал. Жора никак не сможет так долго ее ждать, а значит, появится время обсудить все без свидетелей, все-таки Алена не могла толкнуть меня со скалы. Конечно, сама она не признается, но мне это и не нужно, я и так все пойму, мне даже не важно, что она говорить станет, главное сама услышу.

Подглядывать за ними, за Аленой и тем, с кем она встречалась, я совсем не собиралась, и подслушивать тоже, до скалистого мыса осталась всего пара-тройка кустов, и я затихла всеми своими мыслями и планами, чтобы все же случайно не выдать себя. Запряталась под порослью, за толстыми стволами старых сосен почти у самого подножия площадки, с которой открывается потрясающий вид, и если Аленин парень хотел помириться, то лучшего места и не найти! Тиха я как мышь и слышу сквозь шелестение листьев Аленин голос, раздраженный и даже злой, но мне не понятно, что она говорит. Из долины еще не ушли отголоски закатного солнца, и глянцевые листья ясеня у моих глаз окрашены этими топлеными отблесками. Мне совсем уже тревожно, появилось желание выскочить, вмешаться якобы случайно в то, что там между ними происходит, но разумом я твержу себе: «Этого делать нельзя, так я вообще все испоганю». Ситуация очень терпкая, от волнения кусаю ногти, чего отродясь никогда не делала! Решаюсь: проползу и посмотрю осторожно, чего она там так клокочет. В интонациях у Алены уже истерика, я припадаю к земле и руками, и коленками перебираю прикорневые отростки-уступы, как же по-идиотски глупо я выгляжу! Что я вообще тут делаю!? С этими мыслями я высунулась из кустов почти у земли, лежа по-пластунски на вытоптанном, вынесенным скалой в пропасть мысу и…

Алена стояла лицом ко мне и спиной в чернопорванное жилой закатного солнца небо, что-то невнятное темное промахнуло, перекрыв мой взгляд, а Алена, западая скобкой в обрыв, широко распахнув руки, падала назад… Она уже падала! Буквально мгновение, такое затяжное и длинное, но Алена видела меня, она смотрела мне прямо в глаза! Глаза ее были полны удивления, а падение было безмолвным, беззвучным, безвозвратным, не оставившим даже секундного шанса на спасение. Тень исчезла, освободив мыс от своей тяжести, я выстудилась от страха, зажимала себя рукой и прокусила ладонь под большим пальцем, соль крови попала на язык, я была уверена, что если обнаружу себя, то место мое будет там же, под скалой. Эхом из пропасти выхлопнулся шлепок тела, упавшего к подножию. Алена так и не вскрикнула… Во рту кровь, тошнит, но я боюсь отнять руку, боюсь, что над пропастью разнесется мой вопль, а надо молчать, и я молчу. «Некто» присутствует все еще близко, и я чувствую его всеми своими нервами, не могу опознать, где слышу шорохи, внутри себя или снаружи. Но ужас вытащил меня из собственного тела, болтаюсь где-то за его пределами, не осознавая его, и кровь уже не мешает мне…

Сколько времени я сижу под сосной в кустах? Не могу сказать… Все тихо, уже не осталось «чужого» присутствия, ничего, кроме лесных звуков; снова вылезаю на площадку все так же ползком на животе и смотрю вниз, под определившейся в ночи Луной на плите вижу Алену, кусаю руку снова, провисаю лицом в пропасть и ору в кулак беззвучно:

– Сейчас, я сейчас, я тебе помогу, я спущусь, я к тебе спущусь, ты не одна… – все это время всасываю свою кровь, мне кажется, если я оставлю эту кровь тут, хоть каплю, то убийца по следу найдет и вычислит меня, и спасения мне нет, ведь я не понимаю, кто это…

Алена лежит внизу на плите, подсвеченная как в багетной рамке, с разметавшимися волосами, юбка в складку разложилась, белолунные ноги согнулись причудливо, повреждений не видно, и кажется, что это какая-то странная художественная выдумка… Вот сейчас кто-то крикнет, хлопнет в ладоши, и Алена встанет, начнет тут же поругиваться и ворчать в своей привычной манере! Но она не встает… Никак не оценивая рациональность своего порыва, сначала очень тихо, на карачках, а потом все быстрее и смелее, бегу вниз по пологому спуску, мне нужно попасть под скалу, самой увидеть все, только тогда я поверю, что это случилось! Но пусть я останусь психом, которому все показалось… Мне все показалось? Этого не было? Темень выдри глаз, ползу на ощупь и причитаю какую-то галиматью себе под нос как деревенская бабка-повитуха. Спуск потерял меня во времени, не понимала, сколько я здесь, словно вечность, но уже плещутся отголоски Маны, сворачиваю под гору, последние скальные камни, обхожу их, они сухие, река не достигает здесь их боков, несмотря на свою суровость. Вот уже светится камень, совершено плоский валун под «Красной горкой», он несколько дальше, чем само подножие, тот, кто толкнул Алену, сделал сильный бросок, и ее тело, словно по заказу улеглось на плиту. И уже издалека я поняла, что плита пуста, и только зеркально светится лунным отблеском… Испытываю счастье, облегчение! Ура! Я сошла с ума! Это мой бред! Ничего этого не было, Алена жива! Невероятное ощущение… полной гиблости… потому что я знаю – Алена мертва, даже если я сошла с ума, она мертва…

Запах мертвечины стоит столбом и вкус крови во рту… Дохлая рыба, побитая Маной, валяется у берегов и богато тухнет весь день под летним прямым солнцем, дух нестерпимый, и даже живность это не жрет. Подхожу к плите вплотную, она мокрая… Плита мокрая? Кто-то помыл плиту? Скинуть тело в реку тут никак нельзя, здесь ни черта не тонет, а выныривает наружу! Обреченно, цинично, как человек, который делает такую работу по профессиональной участи, шарю вокруг плиты, темно, воняет, кровь во рту… и нахожу нечто в кустах под самой скалой: ноги, юбка… я готова, уже сорок минут к этому готова. Или даже целый час? Открываю наконец кусты, и глаза, они не хотели фиксировать находку, отказывались это видеть, но я всматриваюсь в то, что нашла… С этого отрезка реальности я мало что осознаю, крик, скорее рысий, животный, разносится по долине самым душедрожащим воем, я знаю что это я, но не чувствую напряжения связок, словно тело не участвует в этом, звук изливается не с помощью физического усилия, а иначе…

Сколько я ору? Сколько я тут? Мне нужно закрыть глаза и уйти сначала в глубь космоса, затем в свой собственный дух, а потом вообще пропасть в темноте без начала и конца. Не хочу быть «тут», не могу быть «тут», у меня больше ничего нет, мне нечего дать больше… я исчерпана.

– Тихо, тихо, ну тихо, тихо… – Егор стоит на коленях рядом со мной, а я склонилась над…

– Это Оля? Это Оля? Да? – он прижимает меня и не дает смотреть на раскуроченный труп, но узнать ее по одежде, в которой я ее видела в тот вечер – мне не требуется даже мгновения.

– Ну, слава святым, пришла в себя! Думал, ты все, не вернешься… – Егор поднимает меня, но держит собой, я не чувствую тела, словно это меня уже нет… – Ты все время кричала: «Алена»…

– Потому что здесь была Алена… – он наклонился мне прямо в лицо, близко-близко, проверяя, а стоит ли воспринимать то, что я несу.

– Алена уехала, я ее проводил, и Викуша там была… – и прижимает к себе, обнимает за плечи, словно уже прощается с моим разумом как со мной.

– Нет, не уехала, она тут, только пропала… и плита мокрая…

– он смотрит на плиту, поднимается, проверяет пальцем, убеждаясь, что это не миражный лунный блик, а очень мокрый валун, один такой мокрый из всех, что разложились рядом.

– Сейчас мы вернемся в лагерь, отведу тебя к Тае, и ты будешь спать. И ни с кем кроме меня не станешь обсуждать это, никому ни слова не скажешь, пока мы все не выясним. Ты точно понимаешь, что я говорю? – он снова задирает мой подбородок себе в лицо, ему важно видеть мимические, не одурманенные психозом реакции, и это сделать не просто под бедной на свет Луной.

– Хотела бы не понимать, но понимаю…

Глава 6. КВН

Утро после «снотворного» всегда муторное, токсичное. Теперь всегда будет так? Можно ли примириться с тем, что девчонок больше нет? Никак нельзя…

Алена, ее непримиримая позиция – причина всех моих проблем с самого начала сезона, и мне все еще не дает покоя, произошедшее на «Черной скале». Могла она пойти на такое, решиться убить меня? Возможно… Наверно, все получилось случайно, как бы цинично это ни звучало. Олю она столкнула случайно? Произошло это как раз накануне «зарницы», и совершить вдохновенный, решающий все ее проблемы шаг, стало легко. Столкнув Олю, она поняла, как просто избавиться и от меня??? Алена могла ждать моего появления на вершине «Черной», она очень хорошо знает мои пристрастия, она знает про меня, наверно, все… Долецкая – «психопатка» с тем же прицелом, что и Алена, передо мной многогранно развернулся мотив ее действия в тот день, готовность совершить такой поступок; я «услышала» ее желание толкнуть меня в обрыв, как только она увидела Женьку Маслова со мной. Но кто совершил это на самом деле? Долецкая просто не помнит своих реакций, она была в самозабвенном угаре, в «психушку»-то ее на полном серьезе определили! Алена же воспалилась сродной идеей, чувствовала это в ней, но осознать так буквально беспочвенную вообще-то агрессию именно ко мне я не могла. Но с тех пор как Валевский в радиорубке сказал ей слово поперек, так еще в мою пользу, она вообще стала перекрученной, словно ее подменили буквально, казалось, это и не Алена уже вовсе. И с этого места ничего нельзя вернуть и исправить. Оля не должна была погибнуть, я могла, но не она – все это немыслимая случайность. Алене мешала только я. Оля должна быть в «живых», ее жизнь мне видится такой длинной… И вот вопрос: как в пропасти оказалась сама Алена, что произошло? Никто из тех, кому я близка, даже защищая, не способен на такое, они вполне осознают разницу между угрозами, обидами и реальным действием – все, кроме Алены… Кто ее убил так намеренно? Почему?

Натянув кое-как свои потрепанные вчера вещи, выбралась из кровати, что стоит за стеклом медбокса, и пошла к Тае в ее каморку, пристройку к корпусу, где она и живет круглый год. Невыносимо торчать с этим грузом одной, нигде и никак такое событие не укладывается, такого просто не может быть, я так любила Олю и особенно Алену… Как можно продолжать жить, словно ничего не случилось и идти дальше? Я не могу, изменилось все, и ничего никогда не пойдет по-прежнему, кто-то на всем для меня важном поставил крест, словно этот крест поставили на мне. Тая в белом халате сидит не у себя, а за медицинской конторкой на входе в изолятор, видимо, меня сторожит; увидев, протягивает мне с подноса горячий чай и плитку шоколада «Сказки Пушкина»; из золотинки развернулся сладкотерпкий вкус детства, беспечности, теплоты, как будто мама на секунду отвлеклась от своих новых дел и погладила меня по голове.

– Тебе сейчас нужно много сладкого, детского, ты всю ночь плакала… – Тая присела со мной рядом на диван, обняла, стало тепло. – Ромка твой приходил, но Егор настрого запретил хоть кого-то к тебе пускать, ты уж прости…

Тая знает, нашла Олю я, это она предложила версию «для всех», что случилось «отравление», и с раннего вчерашнего вечера я проторчала тут, в изоляторе; это версия для моей безопасности, чтобы я вообще отношения ко всему этому не имела.

– Как такое может происходить? Как это исправить! – у меня очень болит грудная клетка, тяжело дышать, словно я там внутри раздумываю, готова ли оставаться здесь, стоит ли в этот раз продолжать жить?

– Вот и ответ… – Тая ждет моей реакции, и я смотрю на нее в недоумении. – Ты не спрашиваешь: «Почему это произошло со мной, чем я провинилась?» и не думаешь: «Хорошо, что такое случилось не со мной!», и даже: «Как жалко, но что поделаешь?». Тебя задевает другое, ты не понимаешь, как такое вообще возможно, тебе нужно, необходимо все исправить, для тебя это не проходной случай, словно колокол всегда звонит по тебе… Как только у большинства людей будет такая реакция, то и исправлять ничего не придется, все исправится само.

– Я другая? Откуда ты знаешь? – ощущение, что она знает меня лучше. И вообще, что я о себе знаю? Ничего…

– У тебя смещенное сердце, – она показала рукой, где мое сердце. – Твое сердце развернуто к центру…

– И у тебя так же? – я смотрю на Таю совсем иначе, это так странно, что она говорит обо мне, словно знает все то, что у меня внутри. Она меня знает?

– Да, и у меня… Такое встречается все чаще, но пока этого недостаточно для глобальных перемен. Но ты и сама все знаешь, ведь так? – и это не вопрос, а утверждение.

– Знаю… Мне очень тяжело без мамы, но она уже родилась где-то, а я совсем одна, даже ее «дух» не обитает рядом.

Тая обнимает меня, словно это такой обычный разговор, и мне с ней так легко, мне с ней не нужно притворяться.

– Вот глупышка, а я здесь зачем? Сижу тут сто лет и жду тебя… – я стала улыбаться, двухсотграммовый шоколадный гормон радости возымел свое действие.

– Тая, ты выглядишь сильно лучше, я думала раньше – тебе лет семьдесят, но сейчас кажется, ты даже моложе моей Зои! – у Таи гладкое чистое лицо без старческих отметин, она маленькая, хрупкая, ниже меня ростом, и волосы у нее не седые, раньше я этого и не замечала!

– Возраст не в теле, а в голове, в какой-то момент календарное исчисление утрачивает значение, важно только, чем я живу «тут», – Тая показывает на сердце.

Расширенный «дух» не имеет возрастных ограничений – то чем живет Тая, видимо, слишком важно, старушкой ее можно назвать только, когда она сама этого хочет, и одевает на себя этот образ, который почему-то ее устраивает.

Наконец появился Егор. Тая сразу исчезла куда-то по своим делам. Он сел на диван рядом, полубоком ко мне, подвернув ногу под себя – белая майка, серые простые штаны – облокотился рукой о махровую спинку дивана и, вороша обросший каштановый бардак на своей голове, весь обратился в сплошной вопрос в мою сторону:

– Как ты там оказалась? Валевский тебя потерял, он искал тебя в лагере, а меня заставил идти в лес, утверждал, что только из-за Савицкой ты могла пропасть, он хорошо тебя знает… Ты так орала! С обрыва тебя увидел, вообще не понял, что случилось, решил уже, что это ты сорвалась… Представляешь, как я бежал, думал, сам убьюсь по дороге! – говорит все же тихо, близко-близко наклонившись ко мне, словно нас кто-то может подслушать.

Он мне верит?

– И ты была невменяемая, пришлось в Ману тебя окунуть! – он зажал свое лицо руками, растер щеки от какой-то глобальной усталости.

– Ну да, я пошла за Аленой, она выскочила из вездехода. Жора-то, наверно, и не заметил, что пассажир сбежал, и спокойно уехал? Я хотела извинится, может, даже вернуть ее в команду… Но она упала в обрыв, – говорю и сама себе не верю.

– Почему за мной не пошла!? На хрена сама туда полезла!? – он не понимает, злится.

– Помочь, не могла оставить ее там одну, не поверила себе… Ну я не знаю, зачем, побежала к ней и все!

«Не хотела найти Алену там, – думаю про себя, – вот и не нашла, мне надо было убедится, что ее там нет».

– Не знаю, как ты к этому отнесешься, но я напряг своих ребят из «отдела», они не просто запрос сделали. Серега сгонял в аэропорт лично, так вот, Савицкая села на самолет! Зарегистрировалась и улетела в Москву очень рыжая девица, ее опознали по описанию на контроле, ну и паспорт ее… – Егор смотрит на меня с тревогой.

– Ну и, слава богу! Хочу, чтобы это было так! Я очень этого хочу! И мне плевать, что у меня крыша съехала, лишь бы Алена была жива, и Оля… – и говорить не могу, в горле шквал рыдания, но я держусь зачем-то, не реву.

– Вероятнее всего с Олей несчастный случай произошел, «бригада» следственная быстро прибыла, на вертолете прислали всех, кого можно. Сезон не закрывают, но путь к «Красной горке» проволокой опасной перекроют и площадку забетонируют, ограждения поставят, короче, все как всегда, ждали, пока что-то не случится! Это точно несчастный случай, она, видимо, в темноте не рассчитала шаг, пыталась за кусты держаться, они так у нее в руках и остались, умерла мгновенно… Сегодня траур объявили… Хорошо, что Викуши в лагере нет, ее возню и переполохи я бы точно не вынес, она с тренерами московскими укатила, отпрыска своего им навязывать, – Егор рассказывает все подряд, лишь бы не молчать, молчать тяжело, ему очень тяжело, поэтому я и не реву.

– Со мной все в порядке, правда, можно мне уже выйти отсюда? Никто ведь не знает, что я там была, верно? Так чего мне тут торчать? – я взяла Егора за руку, все сейчас на нем, ему еще предстоит Олиным родителям все это сообщить… уж со мной точно возиться не стоит.

– Версия прежняя, со вчерашнего обеда ты траванулась и провалялась в «изоляторе», ясно!? Тебя на «Красной» вообще не было, и только Валевский в курсе, «для всех» я Ольгу нашел, – он тычет в меня пальцем, чтобы я даже не смела рыскать сама, типа того.

– Да поняла уже… Мне же лучше! Все, я ушла, а то полдня тебя жду, Тая даже Ромку ко мне не пустила! – я обулась в свои трофейные кроссы и вышла, а он остался решать какие-то вопросы с Таей.

Вышла на свет и воздух, но внутри меня все оказалось таким же запертым, сморщенным, словно мое старение уже началось; если я не нахожу в себе резервы для пополнения юности, значит начну сохнуть и скукоживаться. Но прежде чем это случится, прежде чем я сменю «мир», сделаю «переход», я хочу знать, что произошло на самом деле! Согласна, я давно не в себе, всегда была такая, и мне может показаться все что угодно, и Алена действительно жива! И пусть я точно знаю другое, не глазами и фактами, а сердцем, всей собой внутри знаю, что ее больше нет, но и все же, я доверюсь внешним фактам, от всей души доверюсь; если она жива, то и искать ее мне не придется! Значит, и труп ее найти мне не предстоит, а ведь тело просто необходимо захоронить, иначе она не сможет сделать «переход» и «возродиться»; так получается, что колотиться по этому поводу мне и не нужно, у Алены же все хорошо, это у меня все плохо, и это хорошо! Пусть так и будет! Когда погибла Оля, сама того не ведая, я проводила в сумерках именно ее, а накануне выполнила свое внутреннее обещание: нашла ее тело, оно будет упокоено, оплакано, ее смерть не останется безымянной, а сама Оля уже далеко-далеко… Случайностей не бывает, и если это так, значит, таково ее время. Значит так надо? Но вру себе, я знаю – это неправда, никакой это не несчастный случай! Не должна была Оля никуда уходить! Место ее здесь еще долго-долго, и дети ее должны прийти, и следующие за ними… Как с таким смириться?

Но все это мои глюки и умствующие несуразности! Да? Да. Да!

Видеть сейчас «чужих», алчных, злых никак не могу, мне нужен только Ромка, и как его найти без погружения в этот общий эмоциональный котел? Решила, что пройду через пролесок по верхней кромке лагеря и там мимо административки выйду с другой стороны «столовки», где нет обычно никого, там смогу поймать его после обеда, возможно тогда и общаться ни с кем не придется. Но встретила Ромку намного раньше, и я к такому не готова, только не сейчас! За радиорубкой как раз и увидела его, он привалился к стене и находился в длительном «засосе» с Бабочкой, стоявшей ко мне спиной. Не вполне осознавая, что делаю, только бы не быть пойманной его взглядом, метнулась сразу за корпус и оказалась под прямым, слепящим, раздваивающим реальность солнцем, и уже на карачках проползла вдоль травяного газончика, отделяющего цивилизацию от тайги, окна здания высоко над моей головой, а я осталась на раскаленной плитке, и нет сил встать. Ну, вот и все, это я – «бабочка», прилипшая крылом к горящей лампе, упала, действительно упала, и бабочкой лежу на заезженной колее, уже слышу переваливание телеги, которая намотает цветное полотно крыльев на грязью облипшее колесо, и все! И нет меня.

Валяюсь под стеной и не дышу, нет вздоха, грудная клетка не совершает характерный толчок, и как заставить ее это сделать, как заставить себя дышать? Не знаю! Как мы дышим? Кто дышит за нас?

Солнце плющит беловареным диском, и конкретный его луч пробрался сразу под мою грудину, душа слепящим паучком выползла на него и поплелась деловито наверх, вбирая конец луча за собой, она со светом одно и сейчас растворится. Вся я в нем, в этом крохотном шарообразном энерготельце – внизу меня уже нет, оборачиваюсь и смотрю на свое физическое отражение – хрупкая, прозрачная, глаза открыты и пусты без меня, а луч вбирает и вбирает все то, чем я тут являлась. Слишком стремительно я сбросила не только физическую оболочку, но и все другие тела-наслоения, что выстраивали здесь мою жизнь: прозрачное казуальное, призрачное астральное, светящееся энерго-тепловое; оболочки хранят телесную память, но мне они больше не нужны, я не привязана к одноликому образу, моя свобода принять любую форму. Оказывается, мне совсем не требуется время на «смерть», сделать «переход» я способна мгновенно и без ритуалов-отпеваний, спокойно и сознательно я покидаю тело и устремляюсь, куда захочу, в любую точку вселенных – и это всегда я. И он не найдет меня, следа не оставлю, даже своего отголоска, и пусть все катится обратно в утробу, раз так тотально несвершим этот сознательный планетарный скачок. Люди до сих пор так и не готовы спасти себя? И я отвернулась от меня прежней, мне уже все равно, это все что я могла сделать; еще секунда и ускорение не остановить; теперь я знаю себя в полном свойственном мне сознании, где бы я ни была и в какой форме ни оказалась: в теле, без тела – это всегда я. Появилась привычная готовность сделать мысленный рывок во вневременье, подальше в млечное пространство, которое, я уверена, ждет меня…

Ледяная волна хлопнула, отдалась во мне не ощущением, а именно звуком, и последний крайний отросток призрачной пуповины, все еще связывающей меня с телом, мгновенно вернул светомерцающую жемчужину обратно. «Хлоп», и я снова сижу под стеной административного корпуса! По лицу, по майке, по рукам льется поток ожигающе-холодной воды, отираю глаза и поднимаю голову – сверху из окна с пластиковым дачным ведром наперевес высунулся Женька. Вот достал!

– Совсем плохо? Зову-зову, а ты не шевелишься, может, тебя обратно в «изолятор»? Погоди, я сейчас… – он лихо выпрыгнул из окна и подхватил меня на руки, словно я кукла и вес мой умозрительный, и оттащил в тень на скамейку. – Ты чего тут на солнце делаешь? После отравления конечно плохо станет! Ты мне теперь две жизни должна! – как в точку, все-таки парень внутри сильно развит, вот только наружу все это никак не вытянет, все применения не найдет такому богатству.

– Спасибо, конечно, но как «долг» принимать будешь, а то уже не расплачусь… – сижу и все еще отираюсь от ручья с неба.

Вода настолько ледяная, что моя душа-беглянка не просто влетела на место, а прилипла, настигнутая шоком, и закрепилась под ребрами накрепко, как ей и положено; что-то щелкнуло и пристегнуло ее замком, даже щелчок я характерный услышала словно наяву.

– Жертвами не беру, так что успокойся, не влипай в истории и этого будет достаточно! – он присмотрелся ко мне. – Ты совсем мокрая, сейчас сам в корпус схожу, принесу сухую майку, тут жди, – и сразу ушел, а я сижу, зажавшись, прикрывая обнаружившуюся наготу под мокрым бело-молочным трикотажем, Женька еще и мою репутацию стережет.

Именно это событие, пусть для посторонних недоказуемое, поставило все по местам, если, теряя тело, я остаюсь «собой», то, как я могла принять Алену за игры воображения!? Сейчас я тут, а не где-нибудь в районе Кассиопеи и не на Поясе Ориона, я тут, а не по дороге в морг! Пора мне прекратить все эти ханжеские внутренние метания, мне про себя все давно понятно! И плевать, что знают или не знают об этом мире другие, я никому ничего не втолковываю, не навязываю и не собираюсь этого делать! Душевные метания, околочности вокруг действительности уже порядком мне надоели, больше я не могу позволить себе тщедушные сомнения, когда мне давно пора поднимать задницу из детства и действовать, делать то, что я должна – как верю, как знаю, как вижу, как могу. У меня есть «мое я», это все, чем я располагаю, и это единственная настоящая реальность, буквальная, безвременная, вечная. Это я.

Женька принес мне сухую мою майку, я спряталась за кустом, переоделась и поняла, что дико хочу есть, нестерпимо уже! И мне не страшны «чужие» с их отрицательно заряженными энергиями, наверно, ко мне вернулось и защитное «куполообразное» тело, которое когда-то сорвали с меня, убив мою мать. С лицом джентльмена Женька проводил меня в «столовку», где обед был все еще в разгаре и, какое счастье, мне ничего не нужно выпрашивать у этих вредных поварих! В зале колышатся равнодушные реакции, лица у большинства присутствующих подавлены, но шок от новости о гибели Ольги уже рассеялся, видимо, перебит новостью покруче – все обсуждают что-то более жизненное. Села со своим подносом к Маринке, последнее время я все больше общалась с ней, раз Наташка совсем забыла дорогу к нам; и махнула Ваньке, а Валевского для меня нет, все, я не знаю его! Он встал и пересел ко мне, развернул к себе, я не смотрю ему в глаза, а вижу Егора в конце стола и его настороженность происходящим. Ну что еще произошло?

– Видела тебя и Бабочку, так что отвали! Совсем! – я скинула Ромкину руку и обратилась вниманием в тарелку.

Ванька подскочил, подсел к нам:

– Сашка, прекрати, Ромка ни причем! Эта больная вену себе порезала у него на глазах, да ему плохо стало! Эта психическая объявила, что убьет себя как Караулова! Посмотри на ее руки! – Бабочка радостная от такого скандала сама мне помахала перевязанным запястьем.

Господи, зачем я вернулась? Что это за проклятое место? И сила протеста подхватила меня:

– Да хоть бы она сдохла, эта Бабочка, это ее святое право! – я вскочила со стула помимо своей воли, а ведь есть хотела.

– Если у нее внутри вообще ничего нет, так ей и терять нечего, она же и не вспомнит ни хрена, ни хорошего, ни плохого! На хрен должен был ее послать! Понял! На хрен! Кто ее научит, а? Пусть сама за себя отвечает! Пошел ты! – выскочила и ушла, выносить его присутствие совершенно невозможно, и пусть меня слышат все.