Текст книги "Лесной царь"

Автор книги: Иоганн Вольфганг фон Гёте

 
Разбив красивейший бокал,
Не скрыл я безутешность.
Припомнил всех чертей и клял
Неловкость и поспешность.
Считал осколки, слезы лил,
Кричал – что хочешь делай!
Господь другой мне смастерил,
Такой же, только целый.
 

 
Покинув раковины мрак,
Весьма горда собою,
Жемчужина сказала так
Трудяге-златобою:
«Пропало все! Погиб мой мир!
Теперь на нити клейкой
Меня ты спаришь, ювелир,
С какой-нибудь плебейкой».
«Все дело в деньгах! Я жесток,
Поверь, лишь с этой целью.
Зато ты красоту, дружок,
Прибавишь ожерелью».
 

 
Я был изумлен, друзья-мусульмане,
Увидев перо павлина в Коране.
Добро пожаловать в Книге святой,
Созданье, блистающее красотой!
В тебе, точно в звездах, являет нам зренье
Величие Божье в малом творенье.
Он, мир вместивший в Свой кругозор,
Остановил на тебе Свой взор
И перьям дал небывалый узор.
Напрасно даже цари и царицы
Пытались заимствовать роскошь у птицы.
Не чванься славой, – следи за собой
И будешь достоин святыни любой.
 

 
У шаха было два кассира,
Один для даянья, другой – для взиманья,
Один не считал и давал без вниманья,
Другой не знал, где добыть полтумана.
Даятель умер. Шах был не рад:
Найти такого – нелегкое дело!
А публика и моргнуть не успела,
Как стал взиматель безмерно богат.
Стоило выплате прекратиться,
Дворец от золота начал ломиться.
И только тогда до шаха дошло,
Откуда беда, где кроется зло.
Казалось бы – случай, а пользы немало:
Даятеля место потом пустовало.
 

 
Велик иль мелок человек,
Свой мир он ткет себе весь век
И с ножницами посредине
Сидит уютненько в той паутине.
Но щеткой туда саданут – и конец!
А он кричит: какой подлец
Разрушил мой несравненный дворец?
 

 
Чтоб дать Евангелье векам,
Христос в наш мир с небес сошел
И стал внушать ученикам
Святой Божественный глагол.
Потом вознесся ввысь опять,
Они ж, во славу Божества,
Пошли писать и повторять,
Кто как запомнил, те слова.
И все различно, как обычно, —
Но и способны все различно!
И вот у христиан беда:
Терпи до Страшного суда!
 

 
Адам уснул. И твердь спала.
Лишь Бог не спал, и Еву Он
Слепил, дабы она легла
С Адамом, и послал ей сон.
Он в плоть облек две мысли смелых
И, дав им жизнь в земных пределах,
«Добро!» – сказал с улыбкой Бог
И долго отойти не мог.
Так чудо ли, что нам с тех пор
Дарит восторг ответный взор,
Как будто с ним мы, с тем, кто нас
Измыслил, создал в добрый час.
И позовет он – мы пойдем,
Но только вместе, но вдвоем!
И – Божью мысль – тебя повсюду
В пределах рук хранить я буду.
 

Хульд-наме
Книга рая

Перевод М. Кузмина

Гурия

 
Охраняю я на страже
Двери райской высоты.
Как мне быть, не знаю даже!
Подозрителен мне ты.
 
 
Нашим верным мусульманам
Ты действительно сродни?
Предан битвам, предан ранам,
Доблестно окончил дни?
 
 
Ты в ряду каких героев?
Ран своих ты не скрывай, —
И, сомненья успокоив,
Проведу тебя я в рай.
 

Поэт

 
Ну к чему придирки эти?
Не томи перед концом.
Человек я был на свете,
Это ж значит быть бойцом!
 
 
Заостри свое ты зренье,
В этой груди улови
Лжи житейской пораненья,
Сладость раны от любви.
 
 
Пел, как верным подобает,
Верность милой, как-никак,
И что мир, хоть и блуждает,
И признателен и благ.
 
 
Находился в лучшей стае,
Наконец достигнуть смог,
Что в сердцах, огнем пылая,
Свое имя я прожег.
 
 
Нет, я не был неизвестным.
Пусть ведет твоя рука,
Чтобы по перстам прелестным
Мог отсчитывать века.
 

Поэт

 
Как сладки поцелуи твои!
Расспросов не надо, если тайна,
Но знать хочу: не ты ль была, случайно,
Там, в земной юдоли?
Помнится мне все против воли.
Готов я поспорить, готов я покляться:
Тебе пришлось Зулейкою зваться.
. . . . . . . .
 

Гурия

 
…Ты во вселенной не робел,
В глубинах Божьих был ты смел.
На милую взгляни ты снова!
Что ж, песенка уже готова?
Как ты звучала у ворот?
Как пел? просить я большего не буду.
Пусть про Зулейку мне она поет:
Ведь лучшей и в раю я песни не добуду.
 

 
Спать теперь вам, песням милым,
У народа в братском лоне!
В легком мускусном заслоне
Пусть хранится Гавриилом,
Кто любезно утомился;
Светлый облак пусть поможет,
Чтоб он бодрым сохранился,
И скалу раздвинуть сможет,
Чтоб божественные дали
Всем героям доступ дали
Проходить там без печали,
Где краса и обновленье
Широко произрастали,
Всем даруя утешенье,
И собачку за смиренье
С господином обласкали.
 

Proamion

Перевод Вяч. Иванова

 
Того во Имя, Кто себя творил
От вечности в творящем действе сил;
Его во Имя, Кто нам дал в удел
Любовь и веру, мощь и волю дел;
Во имя Оного, чьи имена
Столь разнствуют, но тайна всем одна:
Докуда досягает глаз иль слух,
Подобье лишь Его встречает дух,
И вдохновенья пламенным крылам
Довлеет тень одна Того, Кто Сам.
И знак Его, один, тебя влечет
И дале мчит, и сад окрест цветет;
Утерян счет, смесились времена,
Безмерность – каждый шаг, нет выси дна…
Что был бы Бог, когда б громаду тел
Извне толкал, вкруг пальца твердь вертел?
Его достойно внутреннее деять
Себя в природе, мир в себе лелеять,
Дабы ничто в нем алчущее жить
Ни сил своих, ни духа не лишить.
 

Парабаза

Перевод В. Вересаева

 
Жадно стремится, уж многие годы,
Дух человека, восторгом горя,
Смело проникнуть в глубины природы,
Знать, как природа живет, творя.
Вечноединое духу предстало
В многообразье вселенского лика.
Все равноценно: великое – мало,
Самое малое в мире – велико;
На всем отпечаток особенный, свой.
Неудержимо и вечно меняясь
И изменениям сопротивляясь,
Катится жизни поток огневой.
Так образуя, преобразуя,
Чтоб удивляться, в мире живу я.
 

Правило жизни

Перевод В. Вересаева

 
Хочешь радостно и счастливо прожить,
Научись о невозвратном не тужить,
Научись ничем не раздражаться,
Настоящим полно наслаждаться.
Сердце ненавидеть отучи,
Будущее Богу поручи.
 

Притча («Ужасный дождь, и град, и тень…»)

Перевод М. Кузмина

 
Ужасный дождь, и град, и тень,
И без любви к тому же день.
Ты спряталась сонливо.
В окно стучу, стучу я в дверь, —
О выйди, душенька! поверь, —
Ты, как всегда, красива.
 

Притча («У Муз явилась мысль одна…»)

Перевод М. Кузмина

 
У Муз явилась мысль одна:
К искусству приобщить Психею.
Методики твердят затею,
Но прозе Душенька верна.
Не слишком лиры звук прекрасен,
Хоть ночь прелестней летних снов,
Но вот Амур приходит, страстен,
И курс учения готов.
 

Всегда и везде

Перевод А. Бестужева-Марлинского

 
Ключ бежит в ущелья гор;
В небе свит туманов хор, —
Муза манит к воле, в поле
Трижды тридевять и боле.
 
 
Вновь напененный бокал
Жарко новых песен просит;
Время катит шумный вал,
Но опять весну приносит.
 

Трилогия страсти

Перевод В. Левика

 
О дух многооплаканный, ты снова
Явился гостем в мир земной.
Средь новых нив возник, как тень былого,
И не робеешь предо мной.
Ты мне напомнил то златое время,
Когда для нас цвели в полях цветы,
Когда, дневное забывая бремя,
Со мной закатом любовался ты.
Тебе – уйти, мне – жить на долю пало.
Покинув мир, ты потерял так мало!
Казалось бы, для счастья жизнь дана:
И прелесть дня, и ночи глубина!
Но человек, взращенный в неге рая,
На раннем утре жизненного мая
Уже бороться обречен судьбою
С чужою волей иль с самим собою.
Одно другого не восполнит, нет!
Снаружи тьма, а в сердце яркий свет,
Иль в сердце – ночь, когда кругом светло
И счастье вновь неузнанным прошло.
Но вот оно! В каком восторге ты
Изведал силу женской красоты!
И юноша, блестящим предан снам,
Идет в весну, весне подобен сам.
Он изумлен: весь мир ему открыт,
Огромный мир ему принадлежит.
Он вдаль спешит с сияющим лицом,
Не скованный ни домом, ни дворцом.
Как птица под лазурный небосклон,
Взмывает ввысь, любви коснувшись, он
И с неба вновь к земле стремит полет, —
Там взор любимой в плен его зовет.
Но рано ль, поздно ль – все ж узнает он,
Что скучен плен, полет его стеснен,
Свиданье – свет, разлука – тьма и гнет,
Свиданье вновь – и счастьем жизнь блеснет.
И миг прошел, года в себя вместив,
А дальше вновь прощанье и разрыв.
Твой взор слезой умильною блестит,
Прощаньем страшным стал ты знаменит,
Оплакан всеми в свой последний час,
На скорбь и радость ты покинул нас.
И вот опять неизъяснимый рок
По лабиринту страсти нас повлек,
Вновь обреченных горестной судьбе,
Узнать разрыв, таящий смерть в себе.
Как трогательно пел певец любви:
В разрыве – смерть, с возлюбленной не рви!
Страдающим, просящим утешенья
Дай, Господи, поведать их мученья!
 

Там, где немеет в муках человек,

Мне дал Господь поведать, как я стражду.

«Торквато Тассо»

 
Что принесет желанный день свиданья,
Цветок, не распустившийся доселе?
В нем ад иль рай – восторги иль страданья?
Твоей душой сомненья овладели.
Сомненья нет! Она у райских врат,
В ее любви – твой горний вертоград.
И ты вступил в блаженные селенья,
Как некий дух, достойный жизни вечной.
Здесь нет надежд, желания, томленья,
Здесь твой Эдем, мечты предел конечный.
Перед лицом единственно прекрасной
Иссяк источник горести напрасной.
Крылатый день влачился так уныло,
Ты исчислял мгновения, тоскуя,
Но и в лучах полдневного светила
Не таял след ночного поцелуя.
Часы текли скучны, однообразны,
Как братья, сходны и, как братья, разны.
Прощальный миг! Восторги обрывая,
В последний раз ты льнешь к устам любимым.
Идешь – и медлишь – и бежишь из рая,
Как бы гонимый грозным серафимом.
Глядишь на темный путь – и грусть во взоре,
Глядишь назад – ворота на запоре.
И сердце вдруг ушло в себя, замкнулось,
Как будто ей себя не раскрывало,
Как будто с ней для счастья не проснулось,
Своим сияньем звезд не затмевало.
Сомненья, скорбь, укоры, боль живая
Теснят его, как туча грозовая.
Иль мир погас? Иль гордые утесы
В лучах зари не золотятся боле?
Не зреют нивы, не сверкают росы,
Не вьется речка через лес и поле?
Не блещет – то бесформенным эфиром,
То в сотнях форм – лазурный свод над миром?
Ты видишь – там, в голубизне бездонной,
Всех ангелов прекрасней и нежней,
Из воздуха и света сотворенный,
Сияет образ, дивно сходный с ней.
Такою в танце, в шумном блеске бала,
Красавица очам твоим предстала.
И ты глядишь в восторге, в восхищенье,
Но только миг – она здесь неживая,
Она верней в твоем воображенье —
Подобна той, но каждый миг другая.
Всегда одна, но в сотнях воплощений,
И с каждым – все светлей и совершенней.
Так у ворот она меня встречала
И по ступеням в рай меня вводила,
Прощальным поцелуем провожала,
Затем, догнав, последний мне дарила,
И образ тот в движенье, в смене вечной,
Огнем начертан в глубине сердечной.
В том сердце, что, отдавшись ей всецело,
Нашло в ней все, что для него священно,
Лишь в ней до дна раскрыть себя сумело,
Лишь для нее вовеки неизменно,
И, каждым ей принадлежа биеньем,
Прекрасный плен сочло освобожденьем.
Уже, холодным скована покоем,
Скудела кровь – без чувства, без влеченья,
Но вдруг могучим налетели роем
Мечты, надежды, замыслы, решенья.
И я узнал в желаньях обновленных,
Как жар любви животворит влюбленных.
А всё – она! Под бременем печали
Изнемогал я, гас душой и телом.
Пред взором смутным призраки вставали,
Как в бездне ночи, в сердце опустелом.
Одно окно забрезжило зарею,
И вот она – как солнце предо мною.
С покоем Божьим, – он душе скорбящей
Целителен, так сказано в Писанье, —
Сравню покой любви животворящей,
С возлюбленной сердечное слиянье.
Она со мной – и все, все побледнело
Пред счастьем ей принадлежать всецело.
Мы жаждем, видя образ лучезарный,
С возвышенным, прекрасным, несказанным
Навек душой сродниться благодарной,
Покончив с темным, вечно безымянным.
И в этом – благочестье! Только с нею
Той светлою вершиной я владею.
В дыханье милой – теплый ветер мая,
Во взоре милой – солнца луч полдневный,
И себялюбья толща ледяная
Пред нею тает в глубине душевной.
Бегут, ее заслышав приближенье,
Своекорыстье, самовозвышенье.
Я вспоминаю, как она сказала:
«Всечасно жизнь дары благие множит.
От прошлого запомнится так мало,
Грядущего никто прозреть не может.
Ты ждал, что вечер принесет печали,
Блеснул закат – и мы счастливей стали,
Так следуй мне и весело и смело
Гляди в глаза мгновенью! Тайна – в этом!
Любовь, и подвиг, и простое дело
Бери от жизни с дружеским приветом.
Когда ты все приемлешь детски ясно,
Ты все вместишь и все тебе подвластно».
«Легко сказать! – подумал я. – Судьбою
Ты избрана для милостей мгновенья.
Тебя мгновенно каждый, кто с тобою,
Почувствует любимцем Провиденья.
Но если нас разделит рок жестокий,
К чему тогда мне твой завет высокий!»
И ты ушла! От нынешней минуты
Чего мне ждать? В томлении напрасном
Приемлю я, как тягостные путы,
Все доброе, что мог бы звать прекрасным.
Тоской гоним, скитаюсь, как в пустыне,
И лишь слезам вверяю сердце ныне.
Мой пламень погасить не в вашей власти,
Но лейтесь, лейтесь горестным потоком.
Душа кипит, и рвется грудь на части.
Там смерть и жизнь – в борении жестоком.
Нашлось бы зелье от телесной боли,
Но в сердце нет решимости и воли.
И как? Могу ли? Умертвить желанье?
Не видеть лик, во всем, что суще, зримый,
То в дымке предстающий, то в сиянье,
То ясный, яркий, то неразличимый.
И с этим жить! И брать, как дар счастливый,
Приход, уход, приливы и отливы.
Друзья мои, простимся! В чаще темной
Меж диких скал один останусь я.
Но вы идите – смело в мир огромный,
В великолепье, в роскошь бытия!
Все познавайте – небо, земли, воды,
За слогом слог – до самых недр природы!
А мной – весь мир, я сам собой утрачен,
Богов любимцем был я с детских лет,
Мне был ларец Пандоры предназначен,
Где много благ, стократно больше бед.
Я счастлив был, с прекрасной обрученный,
Отвергнут ею – гибну, обреченный.
 

 
Ведет к страданью страсть. Любви утрата
Тоскующей душе невозместима.
Где все, чем жил ты, чем дышал когда-то,
Что было так прекрасно, так любимо?
Подавлен дух, бесплодны начинанья,
Для чувств померкла прелесть мирозданья.
Но музыка внезапно над тобою
На крыльях серафимов воспарила,
Тебя непобедимой красотою
Стихия звуков мощных покорила.
Ты слезы льешь? Плачь, плачь в блаженной муке,
Ведь слезы те божественны, как звуки!
И чует сердце, вновь исполнясь жаром,
Что может петь и новой жизнью биться,
Чтобы, на дар ответив щедрым даром,
Чистейшей благодарностью излиться.
И ты воскрес – о, вечно будь во власти
Двойного счастья – музыки и страсти.
 

Герман и доротея
Поэма

I
Каллиопа
Судьба и участие

 
«Я не видал, чтобы площадь и улицы были так пусты!
Город – шаром покати! будто выморочный, и полсотни,
Кажется мне, изо всех обывателей в нем не осталось.
Вот любопытство что делает! Всякий бежит до упаду,
Чтобы только взглянуть на печальный изгнанников поезд.
Будет с полмили до той дороги, которой им ехать,
А, невзирая на пыль и полуденный зной, – побежали.
Право, я с места не тронусь затем, чтобы видеть несчастье
Добрых бегущих людей, с уцелевшим именьем. Несчастным
Чудные страны за Рейном оставить пришлось и, на нашу
Землю ступя, захватить уголок безмятежно, счастливый
Этой обильной долины, следя за ее направленьем…
Ты поступила прекрасно, жена, что, из жалости, сына
К бедным с холстиною старой, с питьем отпустила и пищей
Для раздачи, затем, что давать – есть дело богатых.
Малый-то как покатил! Да как жеребцами он правит!
Право, повозочка новая очень красива, удобно
В ней четверым поместиться, и кучеру место на козлах.
Нынче один он поехал, смотри, как свернул в переулок».
Так, доволен собой, у домовых ворот против рынка
Сидя, жене говорил «Льва золотого» хозяин.
И на слова его так отвечала разумно хозяйка:
«Право, старую я дарю неохотно холстину:
Часто на множество нужд ее и за деньги не сыщешь,
Если понадобится. Только нынче с такою охотой
Много рубашек получше и наволок я отдавала:
Слышала, дети и старцы идут по дороге, раздеты.
Только – простишь ли ты мне? – и в твоем я шкапу похищала,
И особливо, что твой халат с индийским узором
Я отдала. Он и жидок, и стар, да и вышел из моды».
Но, улыбнувшись на то, ей ответствовал добрый хозяин:
«Все-таки старого жаль мне халата из ситцу – индийский
Был настоящий; такого теперь ни за что не достанешь.
Правда, его не носил я. Теперь хотят, чтоб мужчина
Все ходил в сюртуке иль всегда красовался в бекеше;
Вечно ходи в сапогах, – в изгнании туфли и шапки».
«Видишь, – сказала жена, – иные из тех воротились,
Что смотрели на поезд: должно быть, уж он миновался.
Как башмаки запылились у них, как лица пылают!
Каждый держит платок носовой и пот утирает.
Нет! в такую жару далеко так на зрелище это
Я не кинусь бежать. И мне, право, довольно рассказов».
Ей, на такие слова, сказал с удареньем хозяин:
«Редко такая погода к такому жнитву подходила:
Хлеб мы так же сухой уберем, как и сено убрали;
На небе ясно кругом, не видать ниоткуда ни тучки,
И с востока отрадною дышит прохладою ветер.
Вот постоянное вёдро, и рожь совершенно созрела;
Завтра начнем понемногу косить мы обильную жатву».
Так говорил он. Меж тем мужчины и женщины больше
Все прибывали и больше, в дома проходя через площадь.
Так наконец с дочерьми воротился, резво подъезжая
К обновленному дому, сосед через площадь. Богатый
Был он хозяин в дому, да и первый купец в околотке.
(Ехал же он в открытой коляске ландауской работы.)
Улицы ожили все: городок населен был довольно:
Много и фабрик в нем, и много ремесл процветало.
Так у домовых ворот сидели оба, довольны,
Острым словом насчет проходящей толпы забавляясь.
Только хозяйка достойная так начала и сказала:
«Видишь ли, пастор идет сюда, а с ним и аптекарь,
Наш сосед: мы от них до подробности все разузнаем,
Что́ они видели там и что́ видеть не радует сердца».
Дружески оба они подошли, поклонились супругам,
На деревянные скамьи садясь у ворот, отрясая
Пыль на ногах и платками в лицо навевая прохладу.
Первый после взаимных приветствий с речами своими
Так обратился аптекарь, сказав почти голосом грустным:
«Точно, таков человек – и один тут не хуже другого:
Рад позевать, если где-нибудь с ближним беда приключилась,
Разве не всякий бежит смотреть на картину пожара
Иль на преступника, в час его шествия к месту кончины?
Вот и теперь все бегут смотреть на несчастия добрых
Изгнанных; даже никто не подумает, – может быть, сам он
Скоро подобным несчастием будет испытан. Такая
Ветреность хоть непростительна, только сродна человеку».
И на это в ответ, благородный разумный им пастор —
Он украшеньем был города, юноша, к мужеству близкий,
Был он проникнут высоким значеньем Святого Писанья
(В нем изучаем наклонности мы и судьбу человека),
Также знал хорошо и лучшие книги мирские —
Он-то сказал: «Не должно бы, по мне, осуждать нам невинных,
В грудь человека природой вдохнутых, способностей: часто
То, до чего не легко ни уму, ни рассудку достигнуть,
Тайно-счастливым и темным стремленьям доступно бывает.
Вот, не влеки любопытство к себе человека так сильно,
Что же, узнал ли бы он отношенье чудесное в мире
Всех предметов друг к другу? Сначала он нового ищет,
Дальше стремится к полезному всем прилежаньем и силой,
А наконец и к добру, почерпая в нем дух и значенье.
В юности – легкая спутница – ветреность с ним, и она-то
Все покрывает опасности, все исцеляет недуги
Сердце томящей беды, как скоро она миновалась.
Точно, отдашь предпочтенье тому, кто в позднейшие годы
Эту веселость развил в положительный разум, который
В счастьи, равно как в несчастьи, деятельно, смело стремится.
Он утраты свои заменяет познанием блага».
Дружески речь прервала, горя нетерпеньем, хозяйка:
«Что, говорите, вы видели? Сильно хотелось бы знать мне».
«Вряд ли, – на просьбу такую сказал с удареньемаптекарь, —
После всего, что узнали мы, буду я весел так скоро.
Да и кому рассказать все различные виды несчастья?
Только что в поле мы вышли, уже в отдалении стала
Пыль нам видна; от холма до холма необъятною цепью
Поезд тянулся; в пыли различить было трудно предметы.
Но когда мы сошли поперечной дорогой в долину,
Много и конных и пеших толпилось еще перед нами.
Да! к несчастью, довольно мы видели бедных скитальцев,
Слышали кой от которых, как тяжко и горько изгнанье,
И как сердцу отрадно сознанье, что жизнь уцелела.
Грустно было смотреть на имущества разного рода —
В доме их не видать, потому что хороший хозяин
Все расположит кругом и на месте, затем, чтобы тотчас
Были они под рукой; тут все полезно и нужно, —
Ну а теперь это все увидеть на разных подводах
Без толку, наскоро, все перемешанным в быстром побеге!
Шкап, на нем решето с шерстяным лежит одеялом,
Зеркало под простыней, в корыто попало постеля.
Ах, как и сами мы видели за двадцать лет на пожаре,
Страх до того человека лишает сознанья, что он
Часто хватает безделицу, а дорогого не помнит.
Так и эти везут с неразумной заботою вещи
Не пригожие, только волу и лошади тягость:
Старые доски да бочки, гусиный садок и насести.
Жены и дети влачатся, под ношей узлов задыхаясь,
Тащат кульки и корзины с вещами, ненужными вовсе,
Да, тяжело человеку с последним добром расставаться!
Так по пыльной дороге тянулся толпящийся поезд,
В беспорядке мешаясь. Тому, кто на тощих животных,
Хочется ехать потише; другой впопыхах погоняет.
Вдруг послышался крик детей придавлённых и женщин,
И между ревом скота собак раздалось завыванье,
Голос мольбы стариков и больных, которые сверху
Громоздко-грузной подводы в постелях сидели, качаясь,
Но, колею потеряв, колесо забирает со скрипом
К самому краю дороги, и с насыпи фура в канаву
Падает. С маху людей, закричавших ужасно, далеко
Кинуло в поле, – но, к счастию, так, что никто не убился:
Им вослед сундуки повалились, но ближе упали.
Право, кто видел падение, тот ожидал, что увидит,
Как тяжелые шкапы и ящики всех передавят.
Фура сломалась, и люди лежали без помощи – каждый
Мимо ехал и шел, озабоченный только собою.
Всех за собой нетерпенье и общий поток увлекали.
Мы поспешили на помощь – и что же? Больные и старцы,
Те, которым и дома едва выносимо страданье
Долгое, здесь распростерты лежат, от боли стоная,
Солнечным зноем палимы и в серой пыли задыхаясь».
Тронут, на это сказал человеколюбивый хозяин:
«Если бы Герман нашел и снабдил их платьем и пищей!
Я не желал бы их видеть: мне больно смотреть на несчастье.
Тронуты первою вестью такого страданья, мы тотчас
Скудную лепту от наших избытков послали, чтоб только
Нескольким помощь подать, а тем и себя успокоить.
Но не станем печальных картин обновлять перед нами:
Страх проникает и то очень быстро во грудь человека,
А забота мне даже и самого зла ненавистней.
В дальнюю комнату лучше пойдем: там очень прохладно,
Солнце в нее никогда не вступает, и воздух горячий
В толстые стены нейдет; а маменька полный стаканчик
Старого нам принесет, чтобы было, чем думы рассеять.
Здесь не весело пить: мухи вьются, жужжа, над стаканом».
Все удалились они и довольны были прохладой.
Мать принесла им заботливо чистую влагу напитка
В светло граненой бутылке, на ясном подносе из цинка
С зеленоватыми рюмками – истым бокалом рейнвейна.
Так все трое они обсели светло налощенный
Круглый коричневый стол на тяжелых, незыблемых ножках.
Весело пело стекло у хозяина и у пастора;
Только третий сидел, неподвижно задумчив над чашей.
И к нему обратился хозяин с доверчивой речью:
«Пей, сосед дорогой, покамест милость Господня
Нас хранит и в грядущем также будет хранить нас!
Кто не сознается, что со времени злого пожара
Он, наказав однажды и строго, нас радовал снова
И охранял непрестанно, как сам человек охраняет
Более всякого члена любезную ока зеницу?
Что ж, неужели Он впредь нас оставит своей благодатью? —
Только опасности нас научают сознать Его силу —
И неужели Он, город цветущий, который из пепла
Вновь Он руками прилежными граждан построил, осыпав
Щедро дарами, опять разоря, уничтожит усилья?»
С кроткою радостью речь перервал рассудительный пастор:
«Веруйте в Бога и верны останьтесь таким убежденьям,
Ибо и в счастьи они наш ум укрепляют, и в горе
Лучшей отрадой дарят и сердца оживляют надеждой».
«Да, – заметил хозяин, исполнен созрелого слова, —
Сколько я раз с изумленьем приветствовал рейнские воды,
Если, смотря по делам, я в дороге к нему возвращался,
Вечно велик представал он мне, чувство и дух возвышая;
Но и представить не мог я, чтоб этот приветливый берег
В непродолжительном времени стал нам окопом от франков
И русло это рвом и защитой от всякого худа.
Видите, так защищает природа и верные немцы,
Так защищает сам Бог – и кого ж поборает сомненье?
Все уж борцы утомились, и все намекает на мир нам.
Если бы мне с наступающим праздником вместе дождаться
В это же время, когда в нашей церкви звонят и под голос
Труб и органа «Те Deum» высокая слышится песня,
Если бы, батюшка, я говорю, в тот же день и мой Герман,
У алтаря, перед вами, с невестою вышел своею.
И повсюду торжественный праздник в грядущие годы
В то же время и днем мне домашнего счастья являлся!
Право, мне как-то нерадостно юношу видеть, который
Дома прилежно заботлив, а в людях медлительно робок,
Мало веселья находит в люди казаться и даже
Он убегает сообщества девушек и равнодушен
К танцам веселым, которые всю молодежь привлекают».
Так говоря, стал прилежно он слушать. И скоро далекий
Топот копыт раздался, и повозка, стуча колесами,
Быстро под своды ворот подкатилась с грохотом тяжким.