Текст книги "Танец на тлеющих углях"
Автор книги: Инна Бачинская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Глава 12
Предчувствие радости
– Это мы уберем! – Сэм Вайнтрауб был деловит и решителен. Знакомил Васю со своим видением перемен для дома и сада. Он тыкал указательным пальцем в заросли дикого винограда и говорил: – Это убрать! Освободить окна. Нам нужен свет. Битые стекла на веранде заменить, крышу к черту убрать – поставим стеклянную, пропускающую свет. Будет летняя студия.
Вася ходил следом, кивая, слушал вполуха, согласный на все. Он был полон неясных видений и замыслов, ощущая себя деревом, в котором по весне забродили соки. Кубик, в свою очередь, ходил за Васей, полный любопытства, и совал нос в каждую дырку. Он с удовольствием принимал перемены в жизни – было весело и кормить его стали лучше.
– Барахло выбросить, – продолжал Сэм. – Мебель тоже. Тряпки, банки, бутылки, бочку – к такой-то матери в костер! Устроим аутодафе. Художнику нужен простор. Эти деревья – срубить на дрова! Дом… – он задумался на миг. Васе показалось, что он сейчас скажет, дом – снести! Но Сэм сказал: – Дом побелить, окна вымыть. Полы тоже. Кухню привести в божеский вид. Прикупим мебель, самое необходимое на первый случай, по минимуму. Можно еще занавески… какие-нибудь. Но это потом. И непременно плафоны для света. Хорошо хоть, электричество у тебя есть! Вода тоже ничего, похожа на минеральную, ее бы еще пустить на кухню. И ванну обязательно! – Он мельком взглянул на заросшего бородой Васю. – Поставим танк… ну, этот… как они называются? В старых домах? Титан! Поставим титан, заодно и дом обогреет.
– Но это же страшно дорого, – бормотал Вася. – Это же чудовищные деньги!
– Постараемся обойтись малой кровью. Завтра я привезу контрактора, пусть оценит, будем считать и торговаться. И клининг-леди, пусть разгребет все внутри, и сразу же начинаем ремонт!
– Кого ты привезешь? – не понял художник.
– Контрактора, который будет делать ремонт.
– А… еще кого? Ты сказал «леди»?
– Клининг-леди! Уборщицу!
– Уборщица называется «клининг-леди»? – удивился Вася.
– Какая разница! – отмахнулся Сэм. – Я ее видел: здоровенная, как битюг, бабища, контрактор порекомендовал.
– А может, мы сами как-нибудь?
– Нам тоже хватит. А с теткой этой потом договоримся, чтобы приходила раз в неделю убирать. И готовить. И сразу же едем в художественный салон, присмотрим материалы. Кисти, краски…
– Сема, я все забываю спросить. Холст ведь нужен старый!
– И что?
– Откуда у нас старый холст?
– Это мои проблемы, Василек. Достанем, очистим. Пусть тебя это не волнует.
– А как ты вывезешь старый холст? Говорят, с этим строго!
– Куплю сертификат. У вас тут все покупается и продается. Это же будет картина Рудницкого, а не какого-нибудь корифея. Картины Всеволода Рудницкого никакой художественной ценности не представляют. Пока. Еще есть вопросы?
– Нет. То есть да. Я подумал… краска ведь будет свежая, а картинам Рудницкого лет восемьдесят должно быть или даже все девяносто.
Вася наконец высказал то, что его мучило. Он всей душой хотел, чтобы волшебник Сема Вайнтрауб разубедил его, сказал, ерунда, Василек, все решаемо, это мои проблемы. Он боялся расстаться с надеждой. Его пальцы уже вздрагивали, предвкушая кисть. Он боялся задать вопрос, на который у Семы не будет ответа. Но и промолчать не мог, мучился…
Сема не обманул его ожиданий.
– Отстал ты, Василек, от передовой техники производства фальсификатов, – сказал он бодро. – И состарить картину можно, и кракелюры нанести, и даже заполнить их грязью, причем современной холсту. И высушить в микроволновке. Наша задача облегчается тем, что подлинного Рудницкого не существует в природе и наш опус не с чем будет сравнивать. Ну, там, длину мазка, технику и подобную фигню. А кроме того, история знает таких мастеров подделки, которые оказались не по зубам даже самым зубастым экспертам. Слышал про Ван Меегерена? Вот кто виртуоз был! Подделал картины Яна Вермеера Делфтского, и, если бы сам не раскололся в минуту слабости, никто бы никогда ни о чем не догадался. Но это уже другая история. Так что расслабься, Василек, ты ничуть не хуже. Все будет о`кей.
Позже, когда они сидели за столом под корявой яблоней, которую решили пока пощадить, и перекусывали, Сэм вдруг сказал:
– Забыл рассказать, я ведь видел ребят! До того, как нашел тебя. Их Борик Басов собрал. А тут я подвернулся, совершенно случайно! Посидели в «Английском клубе», потрепались за жизнь.
– Наших ребят? – встрепенулся Вася. – А кто был? Я никого не видел после диплома…
– Ну, во-первых, Борька Басов. Ты его, конечно, помнишь, у него кликуха была Барс, чем он страшно гордился. Хотя, какой там Барс! Мелочь пузатая, щеки все надувал.
– Где он теперь?
– В Германию залетел. Вышел замуж за немецкую аристократку, чуть ли не графиню или баронессу, о чем не преминул упомянуть, сноб несчастный! Ухватил бога за ноги. Торговый бизнес, говорит, старый, семейный, магазины антиквариата в Риме и Берлине, и у него лично не сегодня завтра открывается художественная галерея. Говорит, давай держаться вместе, старик, мы же коллеги. Вальяжный, высокомерный, на пальцах антикварные перстни из семейной лавки. Говорю, покажи хоть фотографию жены, как, интересно, выглядят немецкие титулованные особы? Где она у тебя: в антикварном медальоне, под сердцем, или в бумажнике, рядом с кредитными карточками? Он откосил, бормотал что-то вроде нет с собой, не взял, оставил у себя в люксе… Представляю себе это страшилище!
– Почему страшилище? – улыбнулся Вася.
– Да если бы не страшилище, он бы всех забодал своей баронессой! Ты что, Борьку не знаешь? Он же вечно свистел про дядю-министра и тетю – оперную певицу. А тут настоящая графиня, шутка ли сказать!
– А кто еще был?
– Братья Данилины, Степа и Петруша. Богомазами заделались, представляешь? Расписывают церкви, идут нарасхват. С бородами вроде твоей, степенные, основательные. Сурьезные.
– Они и в училище такие были. Помнишь, Сема, они и раньше всегда держались вместе, даже на свидания ходили вдвоем. Как близнецы. Но Степа постарше… Или Петя?
Вася растроганно улыбался, слушая о бывших однокашниках. Он забыл, что есть мир, где живут нормальной жизнью его бывшие соученики и знакомые и многие другие, незнакомые ему люди, мир, где смеются, ходят друг к другу в гости, встречаются с женщинами и покупают им цветы. Для него всегда существовали только Люся и этот дом на краю света. Ни одной живой души рядом, только Люся, и некому сказать и рассказать, да и не хотелось, если честно. О чем рассказывать? Жаловаться? Просить помощи? Не умел Вася ни жаловаться, ни просить… У него было чувство, что остался он один как перст на всем белом свете, а тут вдруг Семка свалился как снег на голову!
– Степан старше на два года. И водку не пьют. Женаты, по трое детей у каждого. Я бы не удивился, если бы оказалось, что на сестрах.
– А ты, Сема, женат? Все хотел спросить…
– Был. Развелись. Американка, хороший человек, а жизни не было. Не можем мы ужиться с ними в силу разности потенциалов. Теперь дружим, ее новый муж, лойер, отличный мужик, ведет мои дела.
– И ты один?
– Почему один? Есть герлфренд, снимаем квартиру на Манхэттене. Все как у людей. Мы и тебя обженим, дай срок. Кстати, и девчонки были!
– Кто? – живо заинтересовался Вася.
– Твоя, с качелей, не пришла. Я узнал только одну, раскрашивает детские книжки в каком-то издательстве. Остальные не с нашего курса. Потом еще одна пришла, Изабо, помнишь?
– Изабо! Помню, конечно! Ее настоящее имя… подожди, сейчас!.. – Вася потер рукой лоб. – Нина? Лиза?
– Я думал, она действительно Изабо!
– Нет, у нее курсовая была, портрет какой-то испанской принцессы – в темно-красных тонах, бархат, кружева, жемчуг. Под Веласкеса. Старик был в восторге, он любил ее… Он-то и назвал ее Изабо. Принцесса Изабо. И говорили, у них роман. Неужели не помнишь?
Сэм энергично взмахнул рукой:
– Прекрасно я ее помню! Изабо! Что-то в ней было такое… готическое, еще тогда. Потрясающе интересная женщина, с чертовщинкой и тайной. Сидела молча, ушла раньше всех. Не похоже, что состоялась…
– А кто еще был?
– Шурик Самойленко. Он теперь ведущий дизайнер у главного архитектора города, все хорошо, говорит, семья, дети, работа творческая. Почти творческая, но, как подумаю, говорит, что жизнь запрограммирована, все известно наперед, так прямо… охреневаю! Бестолковости, наверное, не хватает, так и тянет сложить рюкзак и слинять куда-нибудь… в Непал, например, – пожить при монастыре. Какое, к черту, творчество, говорит, когда уже поддал. Творчество не любит сытых – сатур вентер нон стадет либентер [8]8
Satur venter non stadet libenter ( лат.) – Сытое брюхо к ученью глухо.
[Закрыть], помнишь, профессор Комов все повторял? А мы разожрались!
Вася кивал, что помнит.
Был Виталя Щанский, известный авангардист и популярная в городе фигура. Помнишь его вечные альковные истории и скандалы? Такой же ходок, как и раньше, ни одной бабы не пропускает, живет уже с четвертой женой.
Колька Башкирцев пришел. Этот заделался придворным портретистом, малюет, как по секрету открыл мне Виталя, всякие гоголевские хари.
Был еще один, не помню имени, специалист по интерьерам, тощий такой.
Вообще ребята почти не изменились, разве что уверенности прибавилось и юношеский пушок облез, состоялись, но, знаешь, Василек, говорить нам было не о чем. Семья, работа, то-се. Ты же сам вспоминал наш бесконечный «кухонный» треп, какие планы строились, какие крики были, свобода, равенство, братство! Я думал, ну ладно, я уехал, я далеко, но вы-то все здесь! Кроме Борьки Басова, который тоже уехал, но этот кадр никогда погоды не делал. Почему не общаетесь? Куда все делось? Скучно живут, Василек. Деньгу зашибают. Спрашиваю, кто слышал о Васе Монастыревском? Где он? Адрес, говорю, очень нужен. Переглядываются – никто не слышал. Загомонили – Васька Монастырь, божий человек, где, куда пропал, кто-то вроде припомнил, что видел… сто лет назад. Виталя Щанский кричит, позор, в кого мы превратились! Суки позорные! Мать вашу! И рубашку на груди рвет…
– А я бы повидал ребят…
– Повидаешь. Ты меня не слушай, Василек, хорошо было. Все упились в хлам, стали целоваться, девочки визжали. Мы снова почувствовали себя щенками. Потом расстаться никак не могли, визитками менялись, обещали писать и звонить, ходили туда-сюда, провожали друг дружку. Даже песни орали какие-то глупые, студенческие. Ты знаешь… – Сэм запнулся.
– Что?
– Я тут подумал, может, галерею открыть? Проталкивать молодые таланты… Пошарить насчет спонсоров, на такое грех не дать. Мысли всякие, идеи так и скачут, как блохи, честное слово! И такой мне показалась моя жизнь там… как бы тебе сказать, далекой и несущественной, что ли! Невыразительной! – Он помолчал и сказал, махнув рукой: – Ну, да ладно, это я так… это отдельный разговор. Будет видно. Ностальгия, наверное. Или климат здешний действует, или твой овраг расслабляет!
– Конечно, овраг! – Вася рассмеялся. – Это произведение искусства, а не овраг… Мистика, а не овраг!
– Мистико-ностальгический овраг. Ты хоть внизу-то был? На дне?
– Не был. У него нет дна. Он – бездна. В тихий день слышно, как оттуда гуд идет. И берега дрожат.
– Как это нет? У всех оврагов есть дно! Поднимайся, сейчас проверим! – Сэм решительно направился к оврагу.
Вася поднялся, улыбаясь неуверенно. Он вдруг подумал, что ему и в голову не пришло бы лезть вниз, ему интереснее представлять, чем знать, чтотам, на дне, а Семке надо знать наверняка. Они все-таки разные… Семка и он, ящерица с перебитым хребтом…
– Василий, давай за мной! – кричал Сэм, исчезая внизу. Только голова оставалась в пределах видимости. Но вот и она исчезла.
– Иду! – закричал Вася, бросаясь следом. – Иду! Подожди!
Сэм, ускоряясь, летел вниз по крутому склону, кричал что-то, звал Васю, чертыхался, цепляясь за ветки. Вася кричал в ответ. Им отвечало проснувшееся овражное эхо, крики раздавались со всех сторон. Казалось, в овраге их не двое, а целая вопящая компания.
Вася несся вслед за Сэмом, чувствуя себя захваченным неким физическим полем, стремительно тащившим его вниз. В напрасной надежде хоть чуть-чуть затормозить полет, он, обдирая руки, хватался за кустарник, но овраг держал крепко и тащил, и не вырваться было.
Они рухнули на влажное мягкое дно, ошеломленные стремительным низвержением, потревожив заросли реликтовых папоротников. С дикими глазами, с широко раскрытыми ртами, хватая сырой воздух. Сначала Сэм, потом Вася. Посмотрели друг на друга – грязные, исцарапанные, в паутине, облепленные сухой травой, репейником и мелкими ветками – и как по команде захохотали.
– Ну, овражина, блин! Я чуть с нарезки не слетел! – с трудом выговорил Сэм, и они снова захохотали.
– Слышишь, гудит! – сказал Вася, отсмеявшись и вытирая слезы. – Послушай!
Сэм нахмурился, прислушиваясь. Ему показалось, он и вправду слышил гуд, идущий из-под земли, что почва под ними слегка подрагивает и вибрирует.
– Черт! – воскликнул он, удивленный. – Что это?
Вася пожал плечами:
– Акустика такая, наверное. Или река там глубоко… подземная.
– Вряд ли река. Я думаю, пещеры или пустоты. Весь твой овраг гигантский естественный музыкальный инструмент вроде органа!
– Орган? – удивился Вася.
– Воздух, Василек! В пещеры задувается воздух, возникает сквозняк, вот они и вибрируют, как орган. Такое у меня видение твоего оврага. Ничего, мы с ним еще разберемся.
Вася не ответил, задумался. Они посидели на влажной траве немного, слушая подземный гуд. Сэм вдруг вскочил на ноги. Протянул руку Васе.
– Подъем! Пошли, поищем пещеру!
– Пещеру? Сейчас? Но…
– Идешь?
– Сем, может, не сегодня… – Васе идти не хотелось.
– Мы уже на дне! Сейчас пробежимся в одну сторону, потом в другую! Давай! – Он посмотрел на Васю. Махнул рукой – сиди! И зашагал прямо под папоротники. Через минуту его уже не было видно.
А Вася принялся рассматривать мохнатое растение с крошечными лиловыми колокольчиками. Потрогал его пальцем. Один цветочек отвалился, и Вася положил его себе на ладонь. Природа сотворила цветочек походя, но был он все равно совершенен. Идеальная форма, зубчики по краям, тонкие не то тычинки, не то пестики внутри. И цвет… Лиловый, переходящий в синий и красновато-сизый у стебля. Зачем так сложно, подумал Вася. Зачем так невероятно сложно?
Он не слышал шагов Сэма и вздрогнул, когда тот подошел. Взглянул вопросительно.
– Там дыра! – сообщил Сэм. – Гудит вроде оттуда. Я бы залез, но там темно. Надо было захватить фонари…
Глава 13
Снова капитан Мельник
– Я знал, знал, что все еще будет, я ждал! Ты и не представляешь, как я ждал! Я говорил с тобой, я видел сны про тебя, перебирал наши фотографии!
– Я тоже часто думал о тебе, Малыш! Поверь, мне было несладко. Все так неопределенно и непредсказуемо… Я виноват, прости…
– Ты здесь, и это главное. Мы снова вместе. И теперь навсегда.
– Да…
– Я благодарен судьбе, что мы снова встретились! Ты веришь в судьбу?
– Не знаю, наверное.
Он радовался встрече, но ему казалось, что он играет в плохой пьесе, пошлой и грустной, о встрече старых любовников. Они кружатся на сцене под сентиментальный вальс, в природе не то снег идет, не то облетают лепестки цветущих слив, что-то такое он видел когда-то. Сладость воспоминаний… Ему казалось, он постарел, стал опытным и матерым, а для Малыша время остановилось, и он остался тем же нежным и глупым мальчиком, нисколько не повзрослев, и говорить с ним можно только о прошлом. Их прекрасном прошлом. Лишь нежное личико стало суше, морщинки наметились в уголках рта и глаз, да волосы теперь коротко острижены вместо давнишней косы.
Тонкий стремительный Малыш все еще волновал его, и он часто вспоминал… Часто? Ежели честно, то не очень – впечатлений в его жизни хватало с избытком. Он – строитель, он идет вперед, а Малыш – мечтатель, ему бы все держаться за руки да звезды считать.
Какие были времена! Это сейчас все можно, и клуб геев открыли на Пятницкой – он видел, наткнулся случайно, а тогда! Тайна придавала остроту их отношениям, за это можно было и срок схлопотать, он помнит, как они переглядывались, как их тянуло друг к другу, как они касались друг друга словно случайно рукой или плечом, передавая книгу или конспект, вспыхивая и изнывая от желания, как летели к нему домой, пропуская лекцию по истории искусств, по разным улицам для конспирации, как вваливались в квартиру в полуобморочном состоянии – сначала он, дрожащими руками повернув ключ в замочной скважине, и следом за ним бледный от нетерпения Малыш…
Все проходит, как в той песенке из сказки Андерсена, – все проходит, только свиная кожа остается. Так, кажется. Почему свиная кожа? Ничего не остается, даже свиной кожи, только светлая память. А иногда и память уходит – время берет свое.
Как они любили друг друга! Он растроганно улыбается, проводит пальцами по лицу Малыша. Тот целует его руки.
– Как будто и не было разлуки, – говорит Малыш. – Ты не изменился, ты стал мужественнее. Я люблю тебя! Я схожу с ума от любви!
– Ты тоже не изменился…
* * *
Звонок раздался, когда женщина в длинном розовом халате вышла из ванной. Она подошла к домофону и спросила, кто. Доставка из «Земляничной поляны», ответил искаженный динамиком голос. «Земляничной поляной» назывался самый популярный в городе цветочный магазин. Рассмеявшись, она спросила, кому цветы. Голос назвал ее имя…
…Убийца протащил ее из прихожей в комнату, усадил на диван, подпер подушками. Оберегая себя от неожиданностей, вернулся в прихожую и запер дверь. Потом снял с жертвы халат, поморщившись – он терпеть не мог розовый цвет. Скомкал и засунул под диван, с глаз долой. Уселся в кресло напротив и задумался. Он смотрел на нее, выстраивая в уме картину. Потом принялся за дело. Раскрыл принесенную с собой папку, достал серебристую плоскую коробочку с французской косметикой…
…Капитан Мельник стоял, мертвая женщина полулежала на диване. Смотрела на него тусклым взглядом из-под полуприкрытых тяжелыми синими веками глаз. Заострившиеся черты и серая кожа уже проступили на размалеванном лице под толстым слоем макияжа. Остриженные иссиня-черные волосы торчали нелепо на макушке; засохший букет, переплетенные пальцы рук сложены поверх скукоженных цветов. На шее – красный шарф, тот самый – орудие убийства, скрывающий черную полосу.
В квартире стоял тяжелый удушливый запах. Убийство, по предварительному заключению врача-судмедэксперта, произошло около трех дней назад. В полицию позвонила некая Зоя Кривенко, не сумевшая сначала дозвониться, а потом достучаться до приятельницы. Она плакала и кричала дежурному, что подругу убили. Сейчас она стояла рядом с капитаном Мельником, схватив его за локоть, зажимая рот рукой, с вытаращенными глазами, и он боялся, что она упадет в обморок. Но Зоя Кривенко не упала, а побежала в ванную комнату.
В квартире убитой Роксаны Пуховой кипела работа. Работала бригада криминалистов, переговаривались негромко, щелкали блицы. Озабоченный капитан Мельник беседовал с плачущей Зоей Кривенко. От свидетельницы пахло валерьянкой. Она комкала в руках салфетку и твердила, что Роксана знала, что умрет. Предчувствовала свою смерть. Когда-то один хиромант, сволочь, между прочим – разве можно так пугать людей? – нагадал ей, что она не доживет до тридцати шести, а Роксе послезавтра исполняется тридцать шесть. Исполнялось то есть… исполнилось бы… Зоя зарыдала.
Капитан Мельник был терпелив. Он совал свидетельнице свежие салфетки, принесенные из ванной, и отпаивал ее валерьянкой. Зоя успокаивалась на время, почти связно отвечала на вопросы, даже не столько отвечала, сколько бурно ругала хироманта и рассказывала о том, каким замечательным человеком была Рокся, какой умницей, какой доброй, какой красавицей, и как ей не везло в личной жизни – муж оказался сволочью, тот самый хиромант, на которого она потратила семь лет жизни, капитан полиции, между прочим, переехал на Дальний Восток, торгует красной икрой, детей не было, он не хотел, а посмотреть – обходительный, вежливый, и по руке так гадал, аж мороз по коже.
– Рокся не то чтобы верила в предсказание, не подумайте, она не такая, она в подобную чушь не верила, развелось их сейчас ужас сколько, всяких ясновидящих и жуликов, не верила, но и не забывала, нет-нет, да и вспомнит, а неделю назад я спрашиваю, что тебе подарить на день рождения, а она говорит, а помнишь, Витька – это ее бывший, тот самый хиромант, мент поганый… – Ой, извините! – Зоя запнулась и побагровела. Капитан Мельник сделал вид, что не заметил ее смущения. – Ну, этот, бывший… Помнишь, говорит Рокся, Витька типа нагадал мне, что я не доживу до тридцати шести, что линия жизни у меня короткая? Ну, я и накинулась на нее, дура, говорю, он же брехло, твой Витька, он же все время врал и про оперативную работу, и про спецзадания, и про бандитские пули, бабы просто под ноги ему падали от такого беспримерного мужества. Он же сволочь, забудь! А она говорит, он мне японскую открытку прислал, а на ней черный букет!
– Что значит черный букет?
– Ну, такой… как бы из шелка, орхидеи, серые и черные! Показала, а у меня аж в глазах померкло! Это же каким идиотом надо быть, чтобы такое дарить на день рождения! Такое только на похороны можно вроде погребального венка. Горбатого, говорю, могила исправит. Плюнь! И как напророчил, колдун! Она не хотела ехать с ним, он скандалил, даже ударил ее однажды, и вот! А чего, спрашивается, с ним ехать? С этим бабником! Чего она там не видела? У нее работа хорошая, агент по продаже недвижимости, заработки приличные, знакомства, связи. Мы вместе работаем… работали.
Бедная Рокся! Да никого у нее не было! После развода, правда, один ошивался, алкоголик, а с тех пор никого, я же знаю. Я все про нее знаю. Я тоже одна, есть, правда, человек, неплохой, но ни рыба ни мясо, жена и двое детей, и никогда не разведется, да я и сама не хочу! Вроде как для тела, а для души – шиш с маслом. Разве сейчас мужики? Мы были с ней как сестры. И кто такое мог сотворить? Нелюдь, садист, за что? Рокся добрая была, ее клиенты любили, иногда, знаете, так кишки мотают, прямо бы залепила по лбу, а она ничего, все терпеливо объяснит, с улыбочкой… У кого рука поднялась? И волосы обрезал! У нее были волосы шикарные! Сволочь!
Зоя снова плачет. И капитан Мельник протягивает ей салфетку.
…Французская косметика, та самая, слишком яркая, из квартиры актрисы Зинаиды Ермаковой. Нарочито грубая раскраска на лице, ухмыляющийся красный рот от уха до уха, синие веки, алые пятна румянца на щеках – вавилонская блудница. Под диваном розовый купальный халат, который убийца зачем-то туда сунул. Грубо остриженные волосы.
Снова жертва открыла убийце сама. Видимо, подруга не все знала о личной жизни Роксаны. Был кто-то, кому она открыла дверь. Он задушил ее в прихожей, сразу же, не теряя времени, и затащил в комнату, чтобы проделать с ней то же, что проделал с Зинаидой Ермаковой. Он раздел обеих и раскрасил им лица.
На вопрос о том, знает ли она актрису Зинаиду Ермакову, свидетельница ответила отрицательно. Возможно, это клиентка Рокси. Она также ничего не слышала и об убийстве актрисы. Газет не читает, нет ни времени, ни желания, а по телику – только кино.
Что связывает этих двух женщин? Что связывает их с убийцей? Что послужило мотивом? Где они перешли ему дорогу? Или убийство носило случайный характер? Убийца тыкал наугад в карту города, в телефонный справочник или бесцельно слонялся по улицам, высматривая жертву?
Зинаида Ермакова и Роксана Пухова не похожи. Актриса – блондинка. Агент по недвижимости – брюнетка. Но обе одинокие, примерно одного возраста, красивые…
Что-то подсказывало капитану Мельнику, что продолжение последует. Он был скорее пессимистом, чем оптимистом, и считал, что все вокруг становится только хуже. Насилие на экране, порнография, шальные деньги или их отсутствие, жажда острых ощущений, а что может быть острее, чем убийство?
Возможно, это серия. Но, как правило, серийный маньяк убивает поближе к тому месту, где живет. Он чувствует себя увереннее среди родных стен. Да и исчезнуть легче, когда знаешь местность. Жертвы он выбирает примерно одного типа и возраста, часто схожего рода деятельности. В данном случае не наблюдается ни географической общности – жертвы живут в разных районах, ни общности во внешности или роде занятий – лишь возраст и одиночество. Или свобода. Ему нравятся одинокие или свободные молодые женщины. Ему нравится раскрашивать им лица, обрезать вкривь и вкось волосы, бросая пряди на пол… Грубо, нарочито небрежно, со злобой и остервенением, словно есть у него счет к жертвам.
Возможно, женщина?
