Текст книги "Убийца манекенов"

Автор книги: Инна Бачинская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Смысл есть, – сказал Федор.

– В чем? – Дима остановился, заглянул ему в лицо. – От нас ничего не зависит. Всем правит случай. Это унизительно. Человек может быть велик или низок, но он не хозяин своей судьбе. Случай правит миром.

– Вы правы, Дима, – задумчиво отвечал Федор. – Вы не против, если я буду называть вас так? Вы правы. Так было, так есть и так будет. И ничего нельзя изменить. Но, согласитесь, Дима, что человек, несмотря на то что смертен, кратковременен, обижаем, оскорбляем и унижаем, и вообще случаен, бывает счастлив. И это удивительно, не правда ли? Может, смысл жизни в том, чтобы стать счастливым?

– Как?

– Давайте подумаем. Рассмотрим, в каких именно ситуациях человек бывает счастлив. Вот вы, Дима, например? Вы были счастливы?

– Был. Я полюбил женщину, – ответил Дима печально. – Я был очень счастлив. Целых три недели. Она погибла. Как же мне теперь стать счастливым?

– Да… – Федор помолчал. Потом спросил: – Дима, а вы согласились бы изменить свое прошлое? Ну, если бы у вас появилась такая возможность?

– Как изменить? Чтобы Лидия не умирала?

– Ну… не совсем. Допустим, некий маг и волшебник скажет вам, извини, друг, этого я не могу. Этого никто не может. Но я могу изменить прошлое так, чтобы вы не встретились. Вы бы согласились?

Дима задумался. Потом сказал:

– Наверное, нет. Лида – самое прекрасное, что было у меня в жизни с тех пор, как не стало мамы. Я не могу отказаться от нее, это будет предательством.

– Если жизнь не имеет смысла в принципе, то так ли это важно?

– Мне важно. Даже если в жизни нет смысла, мы все равно живем по нравственным законам внутри нас… По моему нравственному закону это было бы предательством.

– Почитываете философов?

– Да, иногда.

– Я думаю, причина не только в нравственном законе. Причина в том, что воспоминания о Лидии, какими бы горькими они ни были, дают вам возможность пережить еще раз… все. Они дают вам ощущение счастья, пусть даже в бледной и расплывчатой форме…

– Кажется, я понимаю, – произнес Дима. – Возможно, вы правы. Мне больно, но я не хочу ничего забывать.

– И не забывайте. Но… маленький совет старшего опытного товарища, Дима. Воспоминания – это омут, могут затянуть. Не уходите далеко от берега. Научитесь переключаться. Для меня, например, лучшее средство от больной памяти – работа. Вы чем занимаетесь?

– Литературой. Обрабатываю надиктованные тексты… разных людей. Политиков, военных.

– Мемуары?

– Да. Но и для себя тоже… пишу. Свое.

– О чем?

– Разное. О смысле жизни, исторические аналогии… Все повторяется. В развитии мировой цивилизации существуют определенные закономерности. И если дать себе труд проследить взлет и падение разных цивилизаций, то можно с определенной долей вероятности предсказать… Нет, я не люблю слово «предсказать». Все должно основываться на доказательствах. Предвидеть! Можно предвидеть развитие и закат нашей.

– Какие закономерности?

– Хотя бы их волнообразность. Развитие цивилизаций носит пульсирующий характер.

– Об этом многие писали.

– Я знаю. Но одно дело прочитать об этом в книжке, а другое – прочувствовать самому. Я много думал над этим. Иногда мне кажется, я вижу… вернее, представляю себе, как из некоего эпицентра испускается импульс… и зарождается цивилизация. Я уверен в существовании высшего разума и космическом происхождении импульса. И от этого чувствую себя еще безнадежнее. От нас действительно ничего не зависит. Нас держат на коротком поводке.

– Я мог бы поспорить с вами, Дима. И мы непременно поспорим в более подходящей обстановке. А сейчас я хочу спросить о другом. Что вы испытываете, когда пишете?

– В каком смысле?

– Зачем вы это делаете?

Дима задумался.

– Когда я читаю, мне хочется оспорить автора, – сказал он после долгой паузы. – Или поговорить с ним. Мои тетради – возможность общения с интересными людьми, которых в жизни вокруг меня просто нет. Ну, и всякие мысли… я уже сказал…

– Они есть, – ответил Федор. – Интересных людей много. Вы не пробовали их поискать?

– Где?

– Дима, я приглашаю вас на семинар по философии в педагогический университет, – торжественно сказал Алексеев. – Завтра, в восемь сорок пять утра, аудитория двести двенадцать. Тема – русская философская мысль девятнадцатого века.

– Вы преподаете философию?

– Да. Придете?

– Приду, спасибо. Я не могу оставаться дома. Даже работать не могу.

– Вы не хотите рассказать мне, что случилось? О Лидии?

– Лидия умерла. Тридцать первого декабря. Она осталась в старом году. Ее убили. Я думаю, ее убил муж. Она боялась его… – Он замолчал.

– Она была красива?

– Очень. Добрая, красивая, умная. Ее муж богатый человек. Деньги изменяют людей. Лидия была доброй, богатство не испортило ее. Я говорил ей, уходи от него сразу, не нужны нам его деньги. Я буду писать, у меня много идей… Если бы только она послушалась… Она приходила ко мне, приносила всякую еду, заставляла есть. И все время спрашивала: ты не голоден? Так мама спрашивала… Она принесла свой любимый ликер – «Амаретто»… Она пахла этим ликером, абрикосовыми косточками… Он так и остался стоять в моем серванте. Самое ужасное то, что люди уходят, а вещи остаются… Это несправедливо. Я чувствую запах ее духов… иногда слышу смех – как искорка сверкнет… теплые ладони на лице. Я не верю, что Лиды больше нет. Я даже не хотел идти на кладбище. Думал, если не увижу ее… там, то буду думать, что она жива. Но потом решил, что она там одна… а я единственный, кого она любила. Она будет меня ждать… И пошел. Но смотреть на нее не мог…

Дима забыл про Федора. Он рассказывал о Лидии не ему, а себе. Вспоминал каждое ее слово, каждую тропинку в парке, где они бродили… как она приходила к нему… Федор слушал, не задавая вопросов.

В природе меж тем похолодало. Выплыл на небо узкий костяной серпик месяца. Шаги их гулко раздавались в пустом городе.

Дима замолчал. Он выговорился, сбросив хоть частично груз своего горя. И теперь чувствовал себя разбитым и опустошенным. Острота чувства притупилась, боль в сердце утихла, и он смог вдохнуть полной грудью ледяной воздух. Впервые с тех пор, как умерла Лидия.

Они попрощались у троллейбусной остановки, как раз подошел Димин номер. Федор напомнил ему о семинаре.

Оставшись один, Алексеев поднял воротник плаща, надвинул шляпу поглубже, забросил концы длинного шарфа за спину и зашагал домой. Он не взял такси, на ходу ему лучше думалось, а подумать ему было о чем.

Глава 11
Регина

Регина Чумарова бушевала четвертый день. Орала на Веру, доводила до слез швей, выдавала по первое число «прислуге за все» – завхозу Степану Ильичу. Увеличила ежедневную дозу виски, била стаканы, ругалась по телефону с поставщиками. Страдала, одним словом. На пятый выбросила белый флаг и пригласила дизайнера Игоря Нгелу-Икиару на ужин в «Прадо», лучше этого ресторана в городе был только «Английский клуб». «Прадо» был известен «кусающимися» ценами, и ходили туда в основном преуспевающие бизнесмены. Не столько развлечься, сколько обсудить деловые вопросы и договориться о сделке. Тут не было ни хора цыган, ни сомнительных исполнителей всякой попсы. Звучала негромкая музыка – Штраус, Вивальди, Моцарт. За роскошным роялем сидел крупный седой человек во фраке. Вышколенная прислуга, негромкие голоса гостей, приятный глазу интерьер, много зелени – «Прадо» был идеальным местом для деловых встреч.

Игорек заказал запредельные устрицы. Регина только зыркнула исподлобья, но промолчала. Сделав над собой усилие, по-матерински смотрела на Игорька, мило улыбалась. Улыбка у нее получалась кривоватой, насквозь фальшивой и слегка судорожной.

– Ты не меняешься, Регина, – галантно говорил Игорь. – И, по-моему, похудела. Так держать. Знаешь, я рад, что приехал. Повидал друзей, к тебе зашел. Молодец, держишь марку. Последние модели свадебных платьев просто фантастика. Рад, рад… Нам с тобой неплохо работалось, правда? Сколько воды утекло с тех пор. Говорят, у вас традиционный показ в День святого Валентина?

Игорек знал, что наступает на больную мозоль Регины, и его коричневая блестящая физиономия кривилась в ухмылке. Для ужина с бывшей работодательницей он нарядился в костюм из любимой им тонкой лайки оливкового цвета с резными костяными пуговицами, изготовленными африканскими умельцами, и в атласную малиновую рубаху а-ля рюсс, с воротом-стойкой. Дежурную серебряную серьгу в левом ухе он поменял на платиновую, с крошечным изумрудом.

Он сидел против Регины в мягком сиянии бесценного костюма, рубахи и полированного черепа, часто улыбался, показывая безукоризненные крупные зубы, такой немыслимо элегантный, что, несмотря на дурное настроение, Регина не могла этого не отметить. Игорь совершал массу изящных ненужных движений руками – поддергивал рукава пиджака, поправлял ворот рубашки, теребил серьгу в ухе и поглаживал себя ладошкой по гладкому черепу с мощной затылочной костью. Насупленная Регина ревнивым взглядом следила за движениями его рук. Руки у Игорька были красивые и гибкие, с длинными пальцами и младенчески розовыми ладонями. Регина – бой-баба, и всякие дамские штучки и ужимки, которыми в совершенстве владел Игорек, были ей недоступны. Но оценить их она могла.

Она сидела, прочно установив локти на столе, крупная, широкая, с мощными плечами борца, испытывая сложные чувства по отношению к бывшему коллеге. С одной стороны, она прекрасно знала цену Игорю как дизайнеру, а с другой – не хотела эту цену платить. Если бы она только не выгнала Митрофана, этого сопляка и подонка! Если бы… Не сдержалась, когда узнала про его шашни со своим соперником Рощиком. Нет верных людей. Все предатели. Чертушка (так Регина называла своего бывшего дизайнера) тоже предатель. Свалил в столицу. Но, видимо, там не заладилось что-то. Это тебе не Африка, в столице и своих полно, покруче. И нечего заливать про истоки и самобытность провинции. Сидел бы у себя в Африке, если так. Вот уж где провинция. Мысли эти легко читались на ее сильно накрашенном одутловатом лице.

«Давай, давай решайся, чучело, – думал Игорь, приветливо улыбаясь. – Без меня ты ноль. Ничто. Посмотрим, что ты выставишь на показ. Митрофановы остатки?»

– Ты знаешь, Регина, – ностальгически обратился он к Чубаровой, – я часто вспоминаю наши театрализованные показы, триумф, аплодисменты… Они превращались в праздник, мистерию. Город ждал их. Что ты выставляешь в этом сезоне?

– Оставайся, посмотришь, – сквозь зубы отвечала Регина, изо всех сил скрывая раздражение.

– С удовольствием. Если мы заключим договор… Ты подумала над моим предложением? – Он выдавил на устрицу половинку лимона, положил ее в рот, зажмурился от удовольствия.

«Господи, за что? – подумала Регина, сжимая кулаки. – За что такие унижения?»

– Ты забываешь, Игорек, – начала она, сдерживаясь изо всех сил, – что начальный капитал был мой. Я вложила не только деньги. Кровь, нервы, бессонные ночи… А я ведь женщина, Игорек. Женщина! В бизнесе все держится на мне! Ты даже не представляешь, до какой степени все на мне. Я так устала…

Она забыла, что нужно улыбаться, и говорила не столько для дизайнера, сколько для себя. Обвисли брылы щек, отчетливее проступили мешки под глазами.

– Представляю, Региночка, представляю, – участливо сказал Игорь. – Признаться, меня всегда удивляло, как ты справляешься. Тебе не кажется, что пора бы и отдохнуть? – Он сделал паузу и нанес удар в самое сердце: – Да и возраст со счетов не скинешь.

– При чем здесь мой возраст? – взвилась Регина. – Я прекрасно себя чувствую!

– Конечно, прекрасно. Ты и выглядишь замечательно. Но есть предел даже твоим возможностям. – Он поднял гибкий указательный палец. – Производство не может стоять на месте, производство должно расширяться. Наше детище выросло из «беби-дресс». Нам нужно открыть новую страницу нашей истории, заявить о себе на весь мир, ураганом ворваться в затхлую атмосферу… – Он запнулся, загнав себя в словесный тупик, и умолк. Но фраза, повиснув в воздухе, неожиданно приобрела значимость.

«Что он несет? – думала Регина угрюмо. – Совсем сбрендил в столицах. Какой ураган?»

– Ты же видел нашу новую коллекцию свадебных платьев, – сказала она. – Самый ураган и есть. Идет на ура.

– А дальше что? – проникновенно спросил дизайнер. – Ты осталась одна, Регина. Я ведь знаю про твоего последнего модельера Митрофана. Я все знаю. Тебе нечего выставить на святого Валентина. Ты прекрасный менеджер, но не самый лучший художник, если честно. А я – напротив, отличный художник, но плохой бизнесмен. Поэтому наш тандем был таким успешным. А Митрофан… Признаю, что-то в нем есть, но он не личность, не художник. Он ремесленник. Ты держала его под каблуком, а художнику нужна свобода. Мы обречены на союз, Региночка.

– Хочешь стать генеральным директором? – Регина с ненавистью смотрела на Игорька.

– Нет. Я хочу быть совладельцем и придумывать одежду. За деньги не беспокойся, я состоятельный человек. У тебя есть три дня, Регина. Через три дня я уезжаю.

Он поднял с коленей салфетку, встал и бросил ее на стол.

– Подожди. Сядь, – приказала Регина, которой в голову пришла некая мысль. – Дай подумать, такие вещи с ходу не решаются. – Она смотрела на африканца, и во взгляде ее светилось едва сдерживаемое торжество. – Считай, что ты меня убедил… почти. Я поговорю с адвокатом и позвоню. Все не так просто, ты же сам понимаешь.

– Разумное решение, – похвалил озадаченный внезапной капитуляцией Регины дизайнер. Снова водворил салфетку на место – на собственные колени. – За успех! – Он разлил коньяк в рюмки.

– За успех! – повторила Регина, ухмыляясь, и привычным жестом опрокинула рюмку, даже не поморщившись. Сунула в рот лимон, загадочно прищурилась.

«Интересно, какую гадость она замыслила? – подумал Игорь, прекрасно знавший сильные и слабые стороны своей бывшей патронши. – Ну ничего, так даже интереснее. Я умру от позора перед моими предками-масаи, если позволю этому бегемоту унести ноги. А поэтому наострим копье, раскрасим лицо боевыми узорами, воткнем в прическу перо красного кардинала – и вперед, на баррикады!»

Насчет пера красного кардинала в прическе дизайнер сильно преувеличил – как уже упоминалось ранее, голова его была гладкой, как бильярдный шар.

Далее они говорили о разных вещах, не имеющих отношения к бизнесу. О Лидии Роговой, так трагически окончившей жизнь. Полиция, конечно, не найдет истинного убийцу. Там, в мэрии, были уважаемые люди, сливки общества. В голове не укладывается, что кто-то из них мог… Это сделал случайный человек, который каким-то образом попал в зал. Он хотел ее ограбить. Колье из настоящих рубинов – сильная приманка. Удивительно, что никто его не видел, убийцу то есть. Мистика. Но в городе вообще творятся странные дела. Какой-то маньяк вешает манекенов. Разбивает витрины, вытаскивает кукол и вешает их. И никак поймать его не могут. Удивительно, что убийство Лидии совпало с появлением маньяка…

– Ох! – Закрыв рот рукой, Регина в ужасе смотрела на Игорька. – Это он!

– Кто? – Игорь обернулся.

– Маньяк! Это он убил Лидочку! Шарф! – возбужденно прошептала Регина. – Неужели никто не догадывается? Шарф! Везде шарф! Орудие убийства – шарф. И женщины! Манекены и женщины!

Игорь пожал плечами:

– Убить человека и повесить манекен – это далеко не одно и то же. Вряд ли. И потом, в полиции тоже не дураки сидят. Был у меня когда-то знакомый из полиции, то есть тогда еще милиции… – Он мечтательно облизнулся.

В одиннадцать вечера дизайнер привез Регину домой, и они распрощались самым сердечным образом – расцеловались и пожелали друг другу спокойной ночи. Регина выждала в подъезде, когда такси, увозящее дизайнера, скрылось из глаз, и вышла на улицу. Машину она поймала почти сразу. Выйдя у нужного ей дома, властно бросила водителю: «Подождите меня здесь!»

Она поднялась на третий этаж, нажала на красную кнопку дверного звонка. В глубине квартиры раздалась мелодичная трель. Регина снова надавила на кнопку. Новая трель где-то внутри – и по-прежнему тихо.

– Черт бы тебя побрал! – процедила она сквозь зубы и заколотила в дверь кулаком.

* * *

В два ночи сработала сигнализация в магазине «Марина».

– Привет от Столыпина! – брякнул один из охранников, Пашка.

– Прикуси язык, придурок, – отозвался товарищ.

Парней было четверо. Именно в их дежурство совершили надругательство над первым манекеном. Это они стояли в остолбенении, уставившись на танцующих кукол за разбитым стеклом витрины «Арлекино», а потом, не веря своим глазам, рассматривали качающуюся на ветке дерева женщину в вечернем платье.

Пашка оказался прав. Снова разбита витрина, с той только разницей на сей раз, что сработавшая сигнализация продолжала негромко и пронзительно звенеть. Снова пустынная улица, и легкий снежок кружит в неярком свете уличных фонарей.

– Где она? – спросил старший, оглядываясь по сторонам.

Пашка, самый шустрый, махнул рукой.

Женщина висела на громадном щите, рекламирующем кока-колу. Прямо на фоне жизнерадостного семейства, чокающегося фирменными стаканами. В пышном белокуром парике, в пышном белом платье, слабо мерцающем атласной отделкой и бисером. Невеста! Ослепительная улыбка, широко распахнутые синие глаза в длинных ресницах – дорогая кукла американской фирмы «Америглоб». Легкий ветер шевелил концы длинного черного шарфа.

– Сука! – с чувством произнес старший. – Своими руками бы его! Рядом!

Через двадцать пять минут прибыл специалист по манекенам, старший лейтенант уголовного розыска Николай Астахов.

– Я сейчас тоже повешусь, – сказал он. И добавил еще много крепких слов…

Здоровенные мужики стояли молча, как на панихиде. Женщина все еще висела на щите. Ждали криминалистов на предмет отпечатков пальцев и других следов. Накал ненависти к преступнику достиг такой точки, что, попадись он им в руки, растерзали бы на месте без суда и следствия.

Тихо падал снег, редкие медленные снежинки. В небе стыли острые игольчатые звезды. С любопытством смотрел вниз молодой месяц с острыми рожками. Сцена была неправдоподобной, слишком много декораций – и снег, и месяц, и звезды. И сверкающая игрушка, вздернутая на щит с нахальной рекламой, венчающая картину.

Прибыла хозяйка магазина, поднятая с постели. Увидев манекен на щите, она громко охнула.

– Откуда кукла? – спросил Коля.

– Манохинская, совсем новая. Заберете ее с собой?

– Временно заберем, – ответил Коля. – Скоро музей у себя откроем, паноптикум. Я пойду экскурсоводом. – В голосе его слышался горький сарказм.

Снимать невесту вызвался Пашка, как самый молодой и расторопный. Словно белка, юрко вскарабкался он на щит и повис рядом с жертвой. Развязал шарф и осторожно опустил ее на подставленные руки товарищей.

Она стояла, прислоненная к щиту, разведя руки в стороны, улыбаясь и таинственно сияя глазами. Хорошенькое личико не портили даже глубокие царапины.

– Ну, честное слово, мужики, жальче, чем настоящую, – заметил один из охранников. – Приду со смены – напьюсь! Это ж какую поганую душу надо иметь, чтобы такую красоту испортить.

– У меня есть водка, – вызвалась хозяйка. – В кабинете в сейфе. Я сейчас.

Коля выпил со всеми.

«Все, ухожу к брату в бизнес, – думал он, чувствуя, как жжет в гортани самогонной крепости водка, настоянная на какой-то дряни. – Это же никаких нервов не хватит. И ни следов, ни мотива. Не за что ухватиться. Немотивированные преступления практически нераскрываемы ввиду отсутствия логики. Пора завязывать. Витька давно зовет».

Глава 12
Посиделки в «Тутси»

– Настроение – впору самому вешаться, – жаловался старлей Астахов друзьям. Савелий Зотов печально кивал. Федор Алексеев был серьезен, молчал, слушал. – Третий манекен! Третий! И ничего! Хоть бы позвонил и взял на себя ответственность, подлец. Ни-че-го! Выставил бы требование – что-нибудь вроде того, чтобы не строить автостоянку рядом с городской площадью, а то он всех перевешает. Ведь ему нужны публика, аплодисменты. Ему нужна реакция общественности, иначе на фиг вся эта самодеятельность? Он должен испытывать чувство глубокого морального удовлетворения, видя растерянность правоохранительных органов. Он должен позвонить и сказать… да хоть что-нибудь! По логике. Но логики нет. Эта сволочь молчит!

– Что за женщину нашли в театре? – спросил Федор.

– Некая Зверева Мария Тимофеевна. Обыкновенная женщина. На ней не то что рубинового колье не было, а и приличных часов, можно сказать. Бухгалтер в турфирме «Северная Пальмира». Разведенная, проживала с племянницей в двухкомнатной квартире. Муж был горький пьяница, она с ним всю жизнь нянькалась, мыла его, чистила, содержала, сдавала на лечение. Два года назад это чмо наконец излечилось от хронического алкоголизма, встретило другую и ушло к ней. Звереву жалели – вот, мол, какие неблагодарные мужики. А она сказала приятельнице: «Да я самый счастливый человек на свете. Бросить его я не могла, совесть не позволяла, а жизни не было. А тут он сам ушел – ну и скатертью дорога. Теперь ни одно двуногое мужского пола не подойдет ко мне ближе чем на пушечный выстрел!»

Выписала троюродную племянницу из провинции и зажила кум королю. Повеселела, приоделась, по театрам и концертам ходить стала. Ни одной премьеры не пропускала. И вот тут самое интересное, господа. Ходила Зверева чаще всего одна, потому что не с кем было. Подруга говорит, что и рада бы ее сопровождать, да муж выражал недовольство – сам по театрам ходить не привык и жену не пускал. Ну почему мы, мужики, такие сволочи? А, Савелий? – обратился Коля к Зотову. Тот только пожал плечами и промолчал. Риторика – она и есть риторика, ответа не требует.

– Билет Зверева покупала с рук перед спектаклем, – продолжал Коля. – Это вроде охоты, дополнительный фактор азарта и удовольствия. Всегда попадется кто-то с лишним билетиком. Корешок билета нашли у нее в сумочке. Седьмой ряд, четырнадцатое место. Я проверял в кассе. Кассирша сказала, что все места в седьмом ряду были раскуплены, кроме одного, последнего. Их там четное количество. На это последнее не нашлось желающего – что неудивительно, в театр, как правило, ходят вдвоем. А кроме того… оказалось, что нечетное число билетов было продано еще в одном ряду, одиннадцатом. Как правило, кассирша вычеркивает проданные места на плане зрительного зала. Четырнадцатые кресла в седьмом и одиннадцатом рядах вычеркнуты красной шариковой ручкой. Такой ручкой пользуется только одна из кассирш, она на больничном уже две недели. Она продала всего сорок мест, в основном в первых рядах, и по одному в седьмом и одиннадцатом. Это прекрасно видно на плане. То есть получается, что эти два билета были куплены одновременно, предположительно одним и тем же лицом на места под одинаковыми номерами, но в разных рядах…

– …Что не говорит о высоком интеллекте возможного убийцы, если это был наш преступник, или свидетельствует о его вере в собственную безнаказанность, – сказал Федор.

– Именно. После чего один из билетов он продал жертве. Случайно или намеренно…

– Кассирша должна была запомнить этот случай. Не каждый день зритель покупает два билета в разные ряды.

– Она помнит случай, но не помнит человека. У нее была температура, она с нетерпением ожидала сменщицу. По ее словам, она только в троллейбусе вспомнила о странном покупателе и удивилась. Она даже не помнит, мужчина это был или женщина.

– Жаль, – произнес Федор. – Такая красивая комбинация наметилась. Как в головоломке – каждый кусочек на месте. А последнего нет. И картинка не сложилась. Получается, наш эксгибиционист со страстью к публичным убийствам заранее намечает день и покупает два билета… Кстати, когда он купил билеты?

– Восьмого января.

– Через восемь дней после смерти Лидии Роговой. За две недели до спектакля. Что-то здесь… – Федор затруднился в поисках подходящего слова, – …что-то не вяжется.

– Почему? – спросил Зотов.

– Тут холодный расчет, Савелий. План. А, как правило, психопаты действуют спонтанно.

– А с чего ты взял, что наш убийца психопат?

– Ни с чего, рассуждаю вслух. Принимая во внимание манекены… Если он не психопат, то, значит, есть причина так действовать. Хотя не представляю, что может связывать Лидию Рогову и эту женщину, Марию Тимофеевну Звереву. Одна – светская львица, другая – скромная служащая. Мужа допросили?

– Допросили. У него алиби. Он все повторял, зачем ему убивать Машу, она прекрасной души человек, так много для него сделала… Нелепость, говорит, какая-то, трагическая случайность.

– Враги?

– Да какие враги! Обыкновенная женщина. На работе характеризуется нормально. Деньги из сейфа не пропадали. Никто не звонил и не угрожал, во всяком случае, никому ни о чем таком Зверева не говорила. С клиентами дела не имела, все больше с накладными. Соседи говорят: спокойная, вежливая. Как Степан ушел, так и не было у нее больше никого – тишь, гладь да божья благодать.

– Племянница?

– Деваха лет двадцати, учится в торговом техникуме. Плачет, говорит, тетя звала с собой в театр, а у нее зачет на носу. Если бы знала, ни за что не отпустила бы одну.

– Что говорят криминалисты? Почерк тот же, что в мэрии?

– Неясно. Узел всего один, похоже, такой же, но это ни о чем не говорит. Захват сзади… а как еще можно захватить? Шарф убийца принес с собой. Желтый. Маленькая деталь: шарфик копеечный, с блестками, для молодняка. А предыдущие – подороже. Зверева, видимо, ожидала, когда все разойдутся, чтобы не стоять в очереди в раздевалку. Торопиться некуда, она женщина свободная. Возможно, убийца подошел к ней, заговорил. Она купила у него билет, то есть они уже вроде как не чужие. Он увел ее в дальний конец коридора – там полумрак, в целях экономии люстры в театре выключают сразу после спектакля, горели только боковые светильники, – достал из кармана шарф и… Потом затолкал ее за портьеру и спокойно ушел. И никто ничего не видел, как и в случае с Лидией Роговой. Полно народу, но никто ничего не видел. Ни одного свидетеля. Две жертвы, три манекена, и ничего!

– Схема, – задумчиво заметил Федор. – Манекен – человек. Снова манекен и потом человек. Чет – нечет. Говоришь, повешен уже третий манекен?

– Типун тебе на язык! Повешен. Дорогой, американский, в свадебном платье. Снова от Манохина. Магазин «Марина», хозяйка – отличная баба, между прочим, понимающая. Вынесла бутылку, мы прямо там дернули. А она стоит и смотрит…

– Кто?

– Да невеста! Хорошенькая, тоненькая, просто за душу берет… Платье длинное блестит. И удавка из черного шарфа. Вот тут у меня фотографии. – Коля потянулся за портфелем, достал конверт с цветными фотографиями. Разложил на столе. На первой – манекен в черном вечернем платье из «Арлекино», висящий на блестящем шарфе на ветке дерева, слегка припорошенный снежком. Похожий на гигантскую летучую мышь.

На второй – Лидия Рогова в ярко-красном платье на мраморном, в черно-белую клетку, полу в мэрии. Красный шарф…

Снова манекен в сверкающем платье из магазина «Эльдорадо» – как сосулька на металлическом штыре мелочного киоска. Голубой шарф.

Сидящая на полу в театральном фойе Мария Тимофеевна Зверева с желтым шарфом на шее.

И последний снимок: красивая, как мечта, невеста на фоне счастливого семейства, пьющего кока-колу, висящая на черном шарфе. Из дамского магазина «Марина».

Пять ярких фотографий, пять неправдоподобных сюжетов. Федор и Савелий склонились над снимками.

– Кэп! – вдруг раздался радостный возглас над их головами. – Вы? Неужели? А мы с Региной вас вспоминали недавно – где это наш старый друг капитан Алексеев?

– Кажется, Игорь Нга… Нге… – произнес Федор. Ответной радости в его голосе не было.

– Нгелу-Икиара! Я! – Игорек наклонился к Федору и запечатлел на его щеке смачный поцелуй. Федор отшатнулся было, но опоздал. – Рад, очень рад, – щебетал дизайнер. – Часто вспоминал вас! Честное слово. А это ваши друзья? – Он приветливо посмотрел сначала на Савелия, потом на Колю. Зотов, не скрывая удивления, рассматривал Игорька. Коля криво ухмылялся.

– Мои друзья. Савелий, Николай, – представил их Федор.

– Очень приятно, – привстал Зотов, протягивая руку Игорю.

– И мне приятно, – заверил его дизайнер. – А вы тоже из полиции? – повернулся он к Коле.

– Оттуда, – не стал отпираться ухмыляющийся Астахов. – А вы… друг капитана Алексеева?

– О да, – многозначительно ответил дизайнер. – Мы с капитаном старые друзья. Правда, кэп?

– Правда, – ответил Федор. – Давненько не виделись. Вы все там же трудитесь? У Регины?

– С Региной я расстался два года назад, сразу же после смерти ее мужа. Помните, я говорил вам, что хочу уехать? И уехал. Вот прибыл на каникулы. Тянет сюда иногда. А вы капитан… или уже майор?

– Капитан… пока. – Федор не собирался рассказывать дизайнеру о переменах в своей жизни.

Игорь сел на свободный стул, не ожидая приглашения. На лице его появилось мечтательное выражение. Он, улыбаясь, расссматривал Федора, совершая массу изящных движений гибкими руками: гладил себя по гладкой блестящей голове ладонью, теребил серьгу, поправлял воротничок лимонно-желтой рубашки. В манжетах вспыхивали радугой цветные камешки.

– Можно я угощу вас… – предложил Игорь, но тут взгляд его упал на фотографии. – О, как интересно! – вскричал он. – Это же манекены! Те самые? И Лидия Рогова!

– Я видел вас на кладбище, – вдруг сказал Астахов. – С Региной. Вы были знакомы с Лидией Роговой?

– Не имел чести, – ответил дизайнер, не сводя взгляда с фотографий. – Сопровождал Регину по ее просьбе. Знаете, слабая женщина…

– А с Роговым? – спросил Коля, сгребая со стола фотографии и пряча их в конверт.

– Нет. А вы тоже занимаетесь расследованием? – Игорек с восхищением смотрел на Астахова. – Вместе с Федором? Вы тоже капитан? Уже нашли его?

– Кого?

– Убийцу!

– Тайна следствия, – ответил Николай.

– Значит, не нашли. Мы считаем, что это дело рук одного и того же маньяка. И Лидия, и манекены. А кто новая жертва с желтым шарфом? На фоне бархата цвета бургундского? Интересная цветовая гамма…

– Кто «мы»? – Коля проигнорировал вопрос дизайнера.

– Я, Регина, мои друзья. Весь город. Что вам заказать?

– Не стоит… – запротестовал было Федор, но Игорь живо его перебил:

– Кэп, я смертельно обижусь. Я так рад, что мы снова встретились!

Он положил руку на плечо Федору. Астахов ухмыльнулся и замаскировал смех кашлем.

– Хорошо, – сдался Федор, отодвигаясь. – Мне коньяк. Что тебе, Савелий?

– Тоже коньяк, – ответил тот. – Но мне, право, неловко, Игорь. Не нужно…

– Мне – водки! – перебил его Астахов.

– За дружбу! – провозгласил дизайнер. – За крепкую мужскую дружбу!

Они выпили, причем Коля едва не поперхнулся и снова закашлялся.

– А вы… когда к нам приехали? – спросил он вдруг, отдышавшись.

– Двадцать восьмого декабря, – ответил дизайнер.

– Двадцать девятого декабря повесили первую куклу, – сказал Коля, ни к кому не обращаясь.