Текст книги "Свой ключ от чужой двери"

Автор книги: Инна Бачинская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 15
Дела давно минувших дней

– Зовут меня Разумов Андрей Иванович, живу в Находке, приехал на свадьбу к Стасу Удовиченко, а тут такое… дело закрутилось, в голове не укладывается. И уехать пока нельзя, следствие. Я понимаю, а только… при чем здесь мы? Мы эту Лию и в глаза никогда не видели. Я за Ляльку боюсь, она у меня слабенькая…

У нас со Стасом бизнес был, консервный заводик, коптильня. В последний год мы брали в аренду две шхуны. Нас было трое – Стас Удовиченко, Серега Исаев и я. Мы с Серегой местные, еще пацанами дружили, начали свое дело, а Стас потом прибился. У него размах другой, вы, говорит, слабо крутитесь. Ну, и размахнулся.

Нет, я ничего, никто не виноват, все по-глупому получилось, я его не виню. У нас Самсон крышу держал, местный, сначала ничего, а потом наглеть стал. Я бы дал, чтоб не связываться. И мать говорила – дай, худой мир лучше доброй ссоры. Но Стас уперся, говорит: или мы их, или они нас. На войне как на войне. Вы, говорит, мужики, сядьте и подумайте: или они нас опускают, или как в Америке двести лет назад – за свое с ружьем. Мы с Серегой прикинули, прав вроде Стас. Значит, война.

Было плохо, а стало еще хуже. Я Стаса не виню, он хотел как лучше, но он не наш, мы бы сами как-нибудь договорились. Война так война. Только войны не было, нас сделали, как пацанов. Вскрыли сейф, забрали полмиллиона, и в тот же вечер Серегу убили. Прямо у дома. Из охотничьего ружья. Самсона в городе не было, его боевики – кто где, и все при свидетелях. Милиция особенно не напрягалась. Лучше бы мы заплатили. Как-нибудь утряслось бы. Мать Сереги слегла с сердцем и совсем умом тронулась. Отец у них пропал в море. Сереге тогда было семнадцать, а Ляльке всего четыре года. Дина Владимировна с тех пор как бы не в себе была.

А когда Серегу убили… она совсем плохая стала… Ляльку мы к себе забрали, Дину Владимировну в больницу свезли, там она и умерла через месяц. Лялька круглой сиротой осталась. Серега ей как отец был. У нас семья большая, брат, две сестры, все переженились, живут через дорогу, дети, племянники, Лялька и прижилась. А Стас уехал по-тихому. Посидели мы с ним в ресторане, мать не хотела его видеть в доме, говорит, если бы не он, Сережа был бы живой. Но я понимаю, Стаса вины тут нет, мы вместе решали. Я теперь знаю одно – всегда лучше договориться. Это, конечно, трусость, но жизнь дороже. А так – Серегу убили, денег нет. Стас звонил мне два раза – как дела, то да се. А мы с братом и зятьями начали новое дело, тоже рыба. На жизнь хватает. А тут Стас звонит, приезжай, говорит, женюсь, и дело есть. Я Ляльку в охапку и сюда. Мать говорила – не поедет. Она у нас домоседка. А Лялька возьми и согласись, мы даже удивились.

Мы всего год как поженились. Мать говорила женись да женись, а на ком? Возраст вроде солидный, по дискотекам не побежишь. Взять разведенку с ребенком собирался… Все мои одногодки успели и жениться, и детей нарожать, и развестись. А мать говорит – бери Леночку, она тебя любит. Я даже засмеялся – Лялька ж пацанка! А мать говорит, здоровый, а глупый, ты ж ничего не видишь, ты присмотрись. Ну, присмотрелся. И правда, краснеет, глаза отводит. Ей уже семнадцать было. Я к ней всегда как к своей. Ну раз такое дело… подождали до восемнадцати и расписались. Лялька все дома сидит, мать очень довольна. После смерти Сереги она бояться стала, из дома выйти не заставишь. Мать и не заставляла, говорила, перерастет. И правда, переросла. Мы тут еще в столицу надумали, повожу ее по музеям, да и у самого пробелы…

Как Лялька восприняла смерть Лии? Она ее и не знала совсем. Она и Стаса-то едва помнит. Я сам удивился, думал, она домой запросится. Нет, молчит, как будто и не случилось ничего, бегает по магазинам, подарки покупает всем, сестрам, племянникам. Радуется как ребенок. Причем другим, не себе. Я говорю, кофточку купи себе, а она – давай лучше Нине. Это племянница моя, Лялькина ровесница. Матери купила платок, я посмотрел, смешно стало, мать такой никогда не наденет, – Разумов улыбнулся, – но ведь дорога не вещь, а внимание. Зеленый, в красных цветах с золотом. У нас и дома на базаре таких же полно, японских.

Ну, вообще-то поговорить с ней можно. Но она ничего не знает, а потом… – Разумов мнется. – Лялька… она… находит на нее, одним словом, как бы не в себе делается, как мама ее, Дина Владимировна. Дрожит, боится чего-то. Забьется в угол и молчит. А то плакать начнет… Но если нужно… Мать ее чаями отпаивает. Лялька ее очень любит. Однажды мать слегла с простудой, так Лялька спала на полу в ее комнате, ухаживала, никого не подпускала…

– Елена Константиновна, – обратился к ней Федор, – вы у нас в городе впервые?

Его совершенно не интересовало, впервые она в их городе или нет, но ему хотелось как-то ее успокоить. Она смотрела на него испуганными глазами и мяла в руках диванную подушку. Федору казалось, что она сейчас расплачется.

– Я ничего не знаю, – сказала она умоляюще. – Я никогда раньше не видела эту женщину… Лию!

Она смотрела ему в глаза взглядом испуганного животного. На лице выступили красные пятна.

– Успокойтесь, Елена Константиновна… – Он с трудом удержался от того, чтобы не сказать «Леночка». – Наша встреча в известной мере формальность. Старшего лейтенанта Астахова вы уже знаете. Мы только поговорим, хорошо? Мы просто обязаны выяснить, что же произошло. Понимаете?

Она молча кивнула, не сводя с него завороженного взгляда.

– Нам нужна ваша помощь. Поможете нам?

Она снова кивнула.

– Постарайтесь вспомнить все, что происходило в тот день. Вы человек у нас новый, восприятие у вас свежее, вот и расскажите по порядку, как все происходило, кто там был, кто отлучался, кто стоял с вами рядом. Ладно? Вы раньше бывали на венчании в церкви?

– Да, – прошептала девушка неуверенно. – У нас дома венчалась моя подружка Света. В церкви Святой Троицы. И мы с Андрюшей…

– Вот видите, – обрадовался Федор. – Вы у нас опытный свадебный гость. А мне вот не довелось присутствовать. Хотя с удовольствием бы посмотрел. Мне кажется, это как театр, правда? Даже интереснее. Все такие нарядные, и священник в золотой ризе…

– Сейчас все венчаются в церкви, – осмелела Леночка. – Даже неверующие.

– Да, такие сейчас времена настали, – философски заметил Федор. – Вы были в церкви с самого начала?

– Да. Мы с Андрюшей приехали в полдвенадцатого. Станислав очень обрадовался. Бросился обниматься. Меня он даже не узнал.

– А вы знакомы с ним?

– Да, он приходил к нам домой. Еще Сережа был… Сережу убили, – глаза ее наполнились слезами. – Шесть лет назад. Четырнадцатого сентября, вечером. «Скорая» приехала, но ничего уже не смогли сделать. И мама… мама так страшно кричала! Меня тетя Даша забрала, мама Андрюши. Она не хотела, чтобы я шла на похороны, но я все равно пошла. Сережа был как живой, только очень бледный. Как будто спал. А под глазами синее… И цветов много. А когда его стали опускать на веревках… – Она закрыла лицо руками и заплакала.

Разумов шевельнулся, но остался сидеть на своем месте в углу. Федор налил воды в стакан, обогнул журнальный столик, протянул стакан молодой женщине. Леночка не заметила его. Он тронул ее за плечо. Она отняла руки от лица и помотала головой. Федор вернулся на свое место. Сел, задумчиво глядя на нее.

Леночка была похожа на подростка – тоненькая, беленькая. Что-то странное сквозило в ее лице, чего не бывает в лице взрослого человека, а только в лице ребенка. Что-то иррациональное – наивность? Испуг? И еще что-то… Безумие?

Полуоткрытый рот, красные заплаканные глаза, диковатый взгляд. Коля говорил, что мать ее была со странностями. Тронулась умом после смерти мужа, а потом и сына. И Леночка тоже… как он тогда сказал о ней? Малость не в себе, кажется. Разумов рассказывал, что мать его отпаивала Леночку травами… Какими, интересно?

– Леночка… – он все-таки назвал ее так, – Леночка, успокойтесь. У меня с собой где-то валерьяночка есть… – Краем глаза он перехватил изумленный взгляд Коли. – Хотите, накапаю? Сердце пошаливает, а выпью – и сразу легче.

Она покачала головой – нет.

– Бабушка меня травами отпаивает, – продолжал Федор, чувствуя себя душителем младенцев. – У вас, наверное, тоже травы собирают. Бабушка у меня верующая… А вы верите в Бога?

Леночка перестала плакать. Сидела неподвижно, наклонив голову, глядя в пол. Губы ее были плотно сжаты. Похоже, она не собиралась отвечать. Минута прошла в молчании. Руки ее вцепились в ремешок сумочки с такой силой, что побелели косточки. Вдруг она качнулась и стала медленно оседать вбок. Голова запрокинулась, глаза закатились. Федор вскочил и бросился к ней.

Разумов уже хлопал Лену ладонью по лицу, тормошил, бормоча при этом какие-то утешительные ласковые словечки. Федор переглянулся с Колей.

– Вызвать врача?

– Не нужно. На нее находит иногда, – ответил Разумов, хлопоча около жены. – Сейчас очнется.

«Находит»! На нее иногда находит, сказал Разумов, и мать отпаивает ее чаями. После смерти брата на нее находит…

Глава 16
Незваная гостья

– Где эта дура?! Я Мария, сестра Анны!

Голос у нее был сильный и резкий, как у сойки. Меня мороз продрал от дурного предчувствия. Она смотрела на меня исподлобья, в упор, наклонив голову, темными блестящими глазами. На губах играла кривоватая улыбочка. Она ожидала ответа, а я стоял молча. В ступоре. Исчезнувшая Анна, гроза, сон с кошмарами на закате – в итоге в голове не осталось ни одной стоящей мысли. Некоторое время я рассматривал шляпку с переплетенными полосками лакированной кожи, торчавшими из-за ленты вокруг тульи и напоминавшими антенны на шлеме пришельца. Откуда-нибудь из внеземелья. Внеземелье-подземелье. Подземелье тоже подходящее место. Пришелец из подземелья. С ее блестящего черного плаща натекла лужа. Ведьма!

– Анны нет.

Я откашлялся. Голос был чужой. Есть женщины, которые вдохновляют, как Анна. И есть женщины, которые вас с ходу мордой об стол. Стоишь, неприкрытый, весь на виду, с чувством, какое бывает после незаслуженного подзатыльника.

Мария, Мария, Мария… Библейское, скромное, как полевой цветок, и простое, как хлев, имя приобрело силу и резкость громового раската. Мар-р-рия! Молитва и щелканье бича. Стоило мне подумать о громе, как тут же над головой загрохотало, шарахнуло по окнам, тряхнуло стены звуковой волной. Мы, не сговариваясь, взглянули на дверь, словно ожидая, что она распахнется и на пороге появится постучавший… Но никто не появился. Мерно шумел ливень. Порывы ветра стали глуше.

– А где же она? – спросила Ведьма.

– Не знаю, – ответил я.

– Неужели опоздала? – в голосе досада. – Сбежала?

«Сбежала?» Обнадеживающая догадка забрезжила в моем мозгу. Конечно! Анна сбежала! Сбежала от Ведьмы! Второпях, не успев предупредить, схватила свои вещи и скрылась.

– Как вы узнали, что она здесь?

– Я едва держусь на ногах, – сказала Ведьма, видимо, чтобы выиграть время. – Возьмите плащ, – она протянула мне мокрый плащ из шкуры дракона, умершего насильственной смертью. – Она позвонила мне вчера…

– И попросила приехать?

В моем голосе звучали обличительные нотки, чем я сразу же напомнил себе следователя, который меня не любил – старлея Николая Астахова.

– Нет, приехала я сама. Предупреждая следующий вопрос, спешу сообщить, что адрес ваш я узнала по телефонному номеру.

– А… – Я сбился с мысли, так как собирался спросить, откуда она узнала мой адрес.

– Приехала увезти ее домой. – Проклятая Ведьма знала наперед все мои вопросы.

– Зачем? Анна взрослый человек. – Голос у меня был сиплый и неприятный, следопыт Коля подмигивал издали.

– Взрослый человек тот, кто отвечает за свои поступки. А тот, кто привык делать что хочет, не задумываясь о последствиях, предоставляя другим расхлебывать… тот не взрослый!

– К сожалению, Анна ушла, – сухо сказал я.

Ведьма рассматривала меня. Кривоватая улыбочка превратилась в синусоидную. Видимо, я ей не нравился. Взаимно. Мы в упор смотрели друг на друга. Все было сказано между нами. Добавить было нечего.

– Извините меня, я действительно едва держусь на ногах, – сказала вдруг Ведьма, и в голосе ее впервые проявились человеческие интонации. – У меня последние дни был слишком напряженный график, поездка к вам – сверх программы. Анна нужна мне дома как воздух, и моя резкость – это моя досада. Извините, ради бога. Она выбрала не самое удачное время для своих эскапад.

– Анна… – начал я и замолчал, почувствовав ком в горле. Имя сидело в гортани кусочком кисло-сладкого яблока. – Анна… она вернется. Она говорила, день-два…

– В прошлый раз она исчезла на два года, – перебила меня Ведьма. – На два долгих года. Ни строчки, ни звонка… Я готовила себя к худшему, – голос ее печально дрогнул.

Я внимал, и странное чувство нереальности происходящего охватывало меня все больше и больше. Я чувствовал себя на сцене. Партнерша – Ведьма Мария, сестра механической куклы Анны, подает реплики, причем довольно фальшиво, с преувеличенной печалью в лице и дрожью в голосе, приличествующими разговору о пропавшей сестре. Когда в самом начале она спросила: «Где эта дура?» – это было намного естественнее.

– Вы давно с ней знакомы? Как я понимаю, из дома она уехала к вам?

Быстрый взгляд-укол, и снова печаль на лице. Тонкие бледные пальцы – кроваво-красный лак на ногтях, – рассеянно помешивают чай серебряной ложечкой. Мы сидим на кухне и пьем чай. То есть притворяемся, что пьем. У нее тонкие запястья с острой косточкой сбоку. Манжет серой атласной блузки с перламутровой пуговкой. У Анны на манжете блузки тоже была перламутровая пуговка. У Ведьмы пуговка круглая, у Анны – овальная. В воздухе передо мной появилось лицо Анны. Голубые глаза цвета бледного чистого фарфора, веснушки на переносице, приподнятые уголки рта… Я вздохнул. Вздох вырвался у меня непроизвольно и походил скорее на стон.

– Нет, – ответил неохотно, – мы познакомились позавчера…

– О!

Удивление и негодование в голосе. Только позавчера? И сразу же осталась на ночь? У одинокого мужчины? Пфуй, как это можно? Заинтересованный, откровенно-оценивающий взгляд Ведьмы скользит по моему лицу.

– Прекратите, – хотел сказать я. – Хватит притворяться! Анна сбежала от вас, от вашего… от вашего насилия над ее личностью! От нее за версту несло страхом и неуверенностью, и теперь я понимаю, почему.

Мой инстинкт самосохранения мигал красными лампочками, вопия об опасности. Сирена готова была взорваться воем. Я исподтишка рассматривал ее так же, как позавчера рассматривал Анну. Анна была «Примаверой» Боттичелли, а эту следовало бы сжечь на костре. Хищница, леопардиха с сильными мускулами, жестким взглядом и предприимчивым характером ростовщика. С кровавыми когтями. Ее фальшивая мягкость, потупленный взор никого не введут в заблуждение. Я удивительным образом проник в ее суть. Мне было жаль Анну.

– Мы готовим выставку, – вдруг сказала Ведьма, видимо, почувствовав мое настроение. – Я без Анны как без рук. Вы себе не представляете, как не вовремя она ушла…

Теперь передо мной сидела усталая женщина, труженица, несущая на своих поникших некрепких плечах нелегкие женские судьбы – свою и сестры. Лишенная иллюзий. Подперев подбородок рукой, она, казалось, забыла обо мне, сидела, глубоко задумавшись. Мне стало стыдно за свои мысли…

– Мы готовим выставку, – повторила Ведьма. – Я не знаю, за что раньше хвататься. Помощь Анны неоценима. Она прекрасно умеет ладить с людьми. Я, признаюсь, предпочитаю работать с бумагами и счетами. Возможно, я немного резка…

Она заглянула мне в глаза. В глазах блестели непролитые слезы и еще что-то… любопытство? Как я восприму ее слова, поверю ли?

Я ответил спокойным и холодным взглядом. Не поддамся! Губы ее чуть покривились, она судорожно вобрала в себя воздух – всхлипнула? Alter ego сочувственно заморгал (заморгало?), но я топнул на него ногой. Не верил я ей! Не верил ни на грош! Не знаю, есть ли у меня шестое или седьмое чувство, но Лию и Сонечку я видел насквозь. Эту, как мне казалось, я тоже видел насквозь. Шерсть у меня на загривке стояла дыбом, верхняя губа вздрагивала, стремясь обнажить клыки, которых у меня не было (равно и как и шерсти на загривке), из горла рвалось рычание. Я воспринимал ее на уровне подсознания и генов, в отличие от цивилизованного alter ego, который (которое?) видел в ней лишь плачущую женщину, и зрелище это было для него невыносимо. Может, в незапамятные времена ее племя истребило мое… Или мое было простым честным племенем равнинных пахарей, а ее – лесных болотных колдунов, дружившим с верволками, черными котами и нечистой силой, наводившим порчу на честных пахарей с целью… с целью… А просто так, по причине вредности натуры! От нее за версту несло пороком, притворством и извращением не в вульгарно-сексуальном смысле, а в смысле человеческом, моральном и гуманитарном. Я сидел и смотрел на нее, якобы плачущую, закрывшую лицо руками.

«Изверг!» – вскрикнул (вскрикнуло?) alter ego, и я опомнился. Эвона, куда меня занесло! Здорово она меня зацепила! Хорошо, хоть не вслух.

– Не плачьте, – пробормотал я. – Пожалуйста!

– Извините, – с готовностью ответила Мария, отнимая руки от лица. – Извините…

Она приняла у меня из рук салфетку, а я вспомнил, как позавчера плакала на скамейке в парке Анна, и я протянул ей свой носовой платок. Вспомнил, вздохнул и подумал, что они такие разные, а плачут одинаково.

– Я, как ненормальная, примчалась, все бросила! Поверьте, Анна – все что у меня есть. Мне небезразлична ее судьба, поверьте…

Она проговаривала мыльнооперный текст низким сипловатым голосом, который уже ничем не напоминал резкий пронзительный вопль сойки…

В ней был класс. Красивая одежда, насколько я мог судить, стоила недешево. Она сбросила жакет и осталась в серой блузке с круглыми жемчужными пуговками. Длинная юбка с высоким разрезом на боку, в который я старался не заглядывать. Черные дорожные туфли на низком каблуке и черные прозрачные чулки. Часы – я узнал их, у Лии были такие же – изящные дамские часики обанкротившейся швейцарской фирмы «Лассаль». Лия свои не носила – слишком скромные, а мне они нравились, я сам подарил их ей когда-то… Браслет на правой руке – мелкие разноцветные камешки на тонкой золотой проволоке – единственное выразительное пятно в ее облике, если не считать красных ногтей. Волосы высохли и стояли дыбом, отчего она напоминала Медузу-горгону с древнегреческой вазы. Когда я, маленький, рассматривал книгу «Мифы и легенды Древней Греции», меня ставили в тупик подписи под некоторыми рисунками, например, рисунок на вазе. Я понимал это следующим образом – некий древнегреческий художник рисовал бегущих человечков, положив лист бумаги на плоскую вазу, и удивлялся, почему не на стол.

Моя непрошеная гостья была похожа на Медузу горгону или на полуощипанную курицу. Но, должен признать, это ее совсем не портило. У нее были поразительно синие глаза… и знакомые приподнятые уголки рта – видимо, семейная черта. Семейное сходство с Анной наблюдалось, но скорее в движениях, мимике и жестах, то есть во всяких непроизвольных проявлениях натуры, впитанных с детства от членов семьи. Красные ногти были лишними и являли собой диссонанс с обликом. Тонкие пальцы… «Настоящий средний класс, солидный, образованный, привыкший к деньгам… – думал я. – Буржуазия, не то что новодел Стас Удовиченко. Синяки под глазами – действительно устала. И взгляд… неприятно-насмешливый, пронзительный, как и ярко-красные ногти, который она всеми силами пыталась подавить. Взгляд выдает характер… подлючесть, как говорит Эдик Исоханов. Все-таки ведьма. Слезы, заламывание рук, синева под глазами… и все-таки ведьма! Довела Анну до бегства из дома… Если бы Анна была здесь, мы вполне по-семейному посидели бы, сказали бы: извини, Мария, так получилось… но Анна остается здесь!

– Анна поставила меня в трудное положение, – вздохнула Ведьма. Она смотрела на меня серьезно, в голосе вибрировали доверительные интонации.

Alter ego рыпнулось было попросить: ах, расскажите поскорее, в чем дело, но я его пресек. Ведьма держала паузу, заглядывая мне в глаза, и в конце концов я вынужден был спросить:

– Что-нибудь серьезное?

В голосе моем угадывалась мелкотравчатое ехидство, которое не понравилось мне самому. Не по-мужски.

– Мы зажигаем звезды! – сказала Ведьма выспренно. – Открываем молодых, никому не известных художников. Как я уже сказала, в данный момент мы готовим выставку.

– А где вы их берете?

– Подбираем где придется. Чуть ли не на улице. Вы не представляете себе, как много талантливых людей погибает, не умея пробиться. Природа наградила их уникальным видением мира, чувством цвета, формы, пропорций, но не дала шанса на выживание. Аномальные человеческие структуры, как правило, хрупки и беззащитны. Единицы приспосабливаются, причем не самые одаренные, а самые гибкие. Сейчас, например, мы готовим выставку американского художника-хиппи Стива Моравиа, необыкновенно искреннего человека, автомобильного механика по профессии. Божьего человека.

– Что значит «Божьего человека»?

– Это значит, что он гол как сокол, бос, сир и наг, подрабатывает в ремонтной мастерской на стакан кофе и кусок хлеба, а также на краски, бумагу и холст. Живет на чердаке у одной старой женщины и за это ухаживает за ее допотопным «Бьюиком», музейной реликвией шестьдесят второго года, а зимой переезжает из Нью-Йорка в Лос-Анджелес, где тепло и не нужна зимняя одежда. Там работает механиком у одного итальянца. У него нет семьи, зато есть друзья.

– Откуда вы его знаете?

– Это удивительная история. – Ведьма растроганно улыбнулась. – Три года назад я гостила у друзей под Нью-Йорком. И вот, представьте себе, проезжаю я как-то раз через маленький городишко Ардсли-на-Гудзоне, и вдруг мотор моей машины начинает чихать. Я едва успела прижаться к тротуару, как он заглох. Прямо перед лавочкой, у двери которой сидел на корточках молодой парень с бумажным стаканчиком кофе и глазел по сторонам. В Америке много чудаков, и я не особенно удивилась его внешнему виду – длинным волосам, бороде, усам, всяким цепочкам и бусам на груди, босым ногам. На голове у него красовалась ярко-красная бейсбольная кепка. Я сразу же обратила внимание на выражение его лица, поражающее какими-то удивительными, просто детскими простодушием и чистотой. Он поставил стаканчик с кофе на тротуар, поднялся, подошел, улыбаясь, к машине.

Ну, короче говоря, он помог мне и от денег отказался. Но согласился перекусить в дешевом китайском ресторанчике на перекрестке, где обедали шумные шоферы-дальнобойщики. Он охотно рассказывал о себе, а я рассматривала его приятное лицо, красивые руки, слушала мягкую правильную речь и удивлялась. Он упомянул, что любит рисовать, и согласился показать свои картины. Представьте себе старый разваливающийся двухэтажный дом, нежилой второй этаж с заколоченными окнами, наружную лестницу на чердак. Лестница скрипела и раскачивалась под нашими ногами и чудом не рушилась. Перила тоже были не везде. Весь чердак был увешан набросками карандашом, маслом – Стив рисовал людей, собак, кривые улицы, дома, машины, отдельно руки, лица, детали домов, небрежными летящими штрихами. Рисовал то, что видел вокруг. Люди были живыми, машины двигались, собаки, повернув головы, оглядывались на звук… И маслом – Гудзон. Зимой, с темно-свинцовой стремниной и ледяными берегами; весной, когда вода голубая от цвета неба; осенью, когда кажется, что река горит от буйных ярчайших красно-оранжевых красок окрестных рощ. У него есть сестра, которая после смерти родителей прибрала к рукам нехитрое наследство, но ему много и не нужно – рисовать и чинить автомобили. И я представила себе, что в одно прекрасное утро… то есть совсем не прекрасное, конечно, он не проснется у себя на чердаке – из-за первых зимних заморозков, не успев уехать в Лос-Анджелес. Или от сердечного приступа… Старая женщина, хозяйка «Бьюика», раздаст его картины соседям, а те, что останутся, просто выбросит. А может, они так и останутся висеть на стенах чердака. И через пару лет никто даже и не вспомнит его имени.

Недолго думая, я спросила его, не хочет ли он поехать в далекую заокеанскую страну. Он согласился без раздумий, обрадовался, в глазах засияла детская радость. Она замолчала, слабо улыбаясь, словно вглядывалась в события трехлетней давности. Потом добавила деловым тоном:

– Почти два года ушло на всякие формальности с обеих сторон, в итоге выставка открывается через месяц, Стив приезжает через неделю, а Анна исчезла.