Текст книги "Крысоловка"

Автор книги: Ингер Фриманссон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Роза

Внизу тишина.

Да. Так и должно быть.

Но, даже несмотря на звукоизоляцию, когда ребята играли в подвале, звук все равно просачивался. Зажигательное соло на барабанах. Вибрирующий перебор гитары. Глухо, приглушенно, но все равно слышно.

А сейчас внизу женщина. В дом к Розе непрошеной гостьей вошла незнакомка и провалилась в открытый люк. Точно в пропасть.

Живая ли? Надо выяснить. Не хочется, а надо. Только тогда станет ясно, что делать с этим безумием, вломившимся к ней в дом вместе с гостьей.

Если бы не сумка из коричневой замши, по-прежнему лежащая под стулом в гостиной, про изо шедшее казалось бы дурным сном. Но сумка здесь, обвисшая, смятая. Подняла. Сумку чужой женщины. Взялась за ручки, потемневшие от использования. Молния расстегнута. Ну да, она сама расстегнула, чтобы достать мобильник. Вспомнила о мобильнике, о Титусе и закрыла глаза, сделала долгий, глубокий вдох.

Спокойно, спокойно. Сердце стучало барабаном. Спокойно!

Раскрыла сумку, заглянула внутрь. Сиреневый складной зонтик. Перчатки. Кошелек. Записная книжка. Расческа с застрявшими волосами. Светлыми. Пластиковая косметичка: пудра, карандаш, помада. Связка ключей со стеклянным сердечком. На сердечке надпись. Je t’aime [15]15
  Я тебя люблю ( фр.).


[Закрыть], прочитала она.

Расстелила на столе свежий выпуск «Ежедневных известий», вывалила содержимое сумки. На самом дне – карманный ежедневник из черной кожи с женским именем, тисненным золотом. Ингрид Андерссон. Ага. Не Врун? Но они ведь женаты, она знает.

В свое время она сама ежегодно получала от Титуса такие календари. Он заказывал их в типографии, именные, с тиснением на обложке. Подарки сотрудникам и самым успешным авторам.

Осмотрела книжицу. Ингрид Андерссон написано золотом, изящный курсив «антиква». Шрифт выбирала сама Роза. Вспомнила, как он показывал ей варианты шрифтов и спрашивал, какой ей понравился. Она и выбрала. А он всегда прислушивался к ней, полагаясь на ее вкус.

Неохотно раскрыла записную книжку Ингрид Андерссон. Сладкий запах, будто конфеты или духи. На первой странице – имя и адрес, выведены детским, с наклоном влево, почерком. «Вот умная, – подумала она, – идеальная подсказка для грабителей. И связка ключей очень кстати».

Страницы записной книжки пусты, лишь несколько редких записей. Прием у гинеколога в среду. В конце блокнота – перечень имен и телефонов. Все незнакомые.

Раскрыла бумажник. Четыре сотенные купюры и две двадцатки. Несколько монет. Водительское удостоверение, действительно до марта 2015 года. Ингрид моложе ее, подсчитала Роза, на пять лет. Еще карты Visa и банка ICA. Проездной.

И тут она увидела фотографию. В пластиковом кармашке, искажавшем черты лица. Но это был он, Титус. Его голубые глаза смотрели прямо на нее.

Быстро сгребла все вещи Ингрид обратно в сумку. Завернула в газету, примяла. От сумки нужно избавиться, нельзя оставлять ее в доме. Отнесла к амбару, спрятала за мешками с садовой землей, оставшимися с прошлого лета.

«Что я делаю? – подумала она. – Что же я делаю, боже мой!»

Запрокинула голову, подставляя лицо тусклому небу: укрепи меня, очисти от грехов моих. Да, она чиста. И пора за дело. Жизнь – как здание, держится на точках опоры, на рутинных, ежедневных делах. Именно они, эти рутинные дела, поддерживают человека, толкают жизнь вперед. А она гений по части обыденности. Ведь именно обыденность помогла ей начать жизнь заново после той катастрофы.

Сегодня вторник. Оскар Свеидеен ждет корректуру завтра утром, в среду. У нее сутки, чтобы вычитать рукопись. В срочных случаях Оскар присылал за корректурой курьера на автомобиле. Наверняка пришлет и в этот раз.

Заварила большой чайник чая и соорудила пару бутербродов. Голода она не чувствовала, но поесть нужно, чтобы поддержать силы, необходимые для работы. Этим утром птицы надрывались как оглашенные. Пение пробивалось сквозь закрытые окна, заполняло дом. Оно впервые мешало Розе. Пристроив на коленях стопку листов, она попыталась сосредоточиться. Глянула, сколько еще предстоит прочесть, и тут же закружилась голова. Заставила себя глубоко вдохнуть, диафрагмой, как когда-то учили их на курсах релаксации. Хватило на несколько минут. Затем головокружение вернулось.

Чай был слишком горячим. Обожгла язык, выругалась. Сквернословие – это не по ее части. Ее всегда отличала чистая, красивая речь, лишенная слов-паразитов и бессмысленных выражений. Томас ее частенько за это высмеивал.

– Ну вот блин, мам, язык меняется и обновляется, это же естественно.

Томас, да. Который час? Для почты еще рано. Нет, нужно собраться. Она принялась читать текст вслух, чтобы сохранить концентрацию. Четыре страницы. Пять. Затем взгляд скользнул по комнате, к двери в кухню.

– Хватит! – подумала вслух.

Буквально заставила себя прочесть несколько страниц. Ни одной ошибки. Внезапно поймала себя на том, что опять смотрит в сторону кухни. Сидит и таращится, приоткрыв рот. Будто тот умственно отсталый мальчик, живший с ними по соседству, когда она была ребенком. Мать постоянно одергивала: «Роза, закрой рот, а не то станешь как Кони».

– Работа! – произнесла она громко.

Встала, закрыла дверь. Тугая, неподдающаяся дверь полностью не закрылась. К тому же ситуация странная, ведь дверь-то обычно нараспашку. Прочитала еще восемь страниц. Ну хоть бы что интересное происходило в тексте! А то какое-то переливание из пустого в порожнее. Нужно так и сказать Оскару Свендсену. Не книга, а полный провал. Какой запланирован тираж? Оскар, конечно, съязвит в ответ. Мол, Роза простой исполнитель. Не корректорское это дело лезть в финансы и издательскую стратегию. Она в этом ничего не смыслит.

Вспомнилось костлявое, лопоухое лицо Оскара. Рубашка поло и пиджак. Невольно представила его жену. Спальня. Оскар со спущенным исподним…

Содрогнулась от отвращения и отложила ручку.

Постояла на кухне, тихо, затаив дыхание. Слышны ли звуки, помимо птичьего пения? Лазоревки и большие синицы с рассветом подали голос. Позже к ним присоединился черный дрозд.

Моя любимая птица. А знаете, я люблю черных дроздов.

Нет, черт тебя взял! С какой стати я должна знать, какое мне дело?!

А знаете… До чего избитый оборот. Наверняка из какого-то местного диалекта. Некоторые вечно вставляют «а знаете» куда надо и куда не надо. Курт Людинг так любил выражаться. Он родом из северо-восточных земель, куда перебралось его издательство. И что это вдруг вспомнила про него? Ведь и встречались-то считанные разы. Титус приглашал домой знакомых из издательского мира, кто был ему наиболее симпатичен. Вспомнилось платье, которое она тогда надела. Белое, с короткими рукавами и с широким поясом-вставкой, который она пришила сама. Роза была счастлива. Титус ее обнял, он так и лучился гордостью. За столом нежно поглядывал на нее. Всплыли слова, которые тогда сказал Курт Людинг:

– А знаете, что, по-моему, вы красавица?

Наверняка задумывалось как комплимент. Но Роза отнеслась к этим словам иначе.

Сидела на полу. Обессиленная, погруженная в себя. Все вокруг кружилось и плыло. Сидела, пока не отпустило. Затем легла ничком на голый пол. Голову набок, ухо прижала к щели между люком и полом.

Снизу – ни шороха.

«Умерла, – подумалось безразлично. – Ингрид Андерссон умерла».

Да там ли она вообще?

И вновь то самое ощущение нереальности. Огладила ладонью пол, в большой палец впилась заноза. Когда она въехала в этот дом, пол был покрыт тусклым, стертым линолеумом. Под ним дощатый пол, довольно приличный, но занозистый. Она содрала линолеум, отшлифовала доски. Наверное, пропустила кое-где. Обычно здесь лежит ковер. Сейчас сушится на крыльце, и непонятно, как долго он там будет висеть. Такая сырость.

Лежа на животе, медленно вытянула руку. Смотрела, как та, сама по себе, ползет к кольцу в полу.

– Нет, – велела она.

Но словно была уже не властна над собственным телом. Пальцы уже достигли цели. Нащупали прохладный металл, цепко сомкнулись вокруг кольца.

Села на корточки. Глядя в сторону, открыла люк.

Ингрид

Скрежет и водопад слепящего света. Она лежала, сжавшись, закутавшись в одеяло. Ноги точно ледышки. Тонкие носки совсем не греют. Она села, попыталась заговорить:

– Роза?

Сдавленное, уродливое кваканье.

Пятно вверху обрело форму. Короткие светлые волосы, впалые щеки.

Ингрид соскользнула на пол и метнулась к свету. Не выключай, не закрывай, постой. Глядела вверх. На лицо, парящее над ней.

– Прошу, – с трудом выговорила она. – Я упала… Похоже, руку сломала. Прошу, помоги…

Восковое лицо. Глаза неподвижные, точно эмалевые.

– Прошу, ты…

Грохот упавшего люка. Точно удар. Ингрид закричала, слыша, как срывается на визг ее голос:

– Нельзя так! Мне нужно выйти, мне нужно домой! Роза! Открой люк!

Слова отскакивали, как камни.

На кухне светло. Вот и все, что она заметила. День. Значит, она провела здесь всю ночь. Здесь, внизу. А Роза – наверху. Ведь это ее дом. Роза знала, что она в подвале. Сомнений не осталось. Но почему она захлопнула люк? Что она собирается сделать?

Помещение Ингрид не успела рассмотреть. Когда люк открылся, все ее существо устремилось вверх, к узкому, точно звериная мордочка, лицу. Эту женщину когда-то любил Титус. Обнимал ее, ласкал, успокаивал. Неужто не догадывался о ее темной стороне? Или у Розы временное помешательство? Может, ее так потряс визит Ингрид, что помутился рассудок? Но ведь она должна прийти в себя? Конечно, придет. Так что следует соблюдать осторожность, чтобы не усугубить ее состояние.

Титус скоро примется ее разыскивать. Будет звонить по телефону, пока кто-то не ответит. Хватит ли в мобильнике заряда? Наверное, на какое-то время. А что, если Роза отыскала телефон и отключила? Тогда Титус только сильнее забеспокоится. Позвонит Розе, чтобы узнать, что произошло. Но тут она вспомнила, о чем думала несколько часов назад, и разрыдалась. Роза спокойно может заявить, что Ингрид ушла. Или что вообще никогда не приходила. Но тогда Титус позвонит в полицию. И полиция пришлет патруль, отрядит поисковый отряд. Они явятся и все тут перероют. Ингрид будет кричать, шуметь, ее услышат. У немецких овчарок слух исключительный. И нюх. Возьмут след по запаху, по вещам, которые ей принадлежали. «Принадлежат, – поправила она себя, – принадлежат. Это мои вещи. Собакам дадут обнюхать мои вещи, и они возьмут след. Доберутся до кухни, а затем кинутся к люку. И сделают стойку, и примутся лаять».

Она мерзла сильнее прежнего. Сползла с кровати, несколько раз присела. Кровь должна циркулировать. От движений тут же разнылась рука. Стиснула челюсти так, что зубы заболели.

– Эй, там! – заорала. – Эй, ты, наверху, слышишь меня?! Открой люк!

Время шло. Все та же густая тьма. Ей нужно пописать. Перебралась к краю кровати, спустила брюки, села на корточки. Несколько вымученных капель. И пить, все сильнее хотелось пить. А вдруг Роза больше не откроет? Мысль обжигала мозг. А вдруг Роза больше никогда не откроет этот проклятый люк? И не даст ей ни еды, ни воды. Не появится, пока она…

Нет. Не будет этого. Она должна стараться думать позитивно, пусть это и не в ее характере. Она законченная пессимистка. Титус постоянно корил ее: «Вечно ты видишь все в черном свете».

– Не буду! – пообещала она себе. – Как только выберусь отсюда, стану жизнерадостным и позитивным человеком. Ты еще увидишь, Титус, еще увидишь!

Титус ее спасет. Ее любимый, больной Титус. Беспокойство за нее придаст ему сил. Он выйдет из больницы и организует ее поиски. Скоро, совсем скоро она будет свободна.

Ингрид забралась на кровать, откинулась на спину. Сейчас кровать – ее безопасная гавань. Темнота душила, давила на глаза. Широко распахнув их, она неотрывно смотрела на четырехугольный контур света. Прислушивалась к шуму в доме Розы. Что это? Кто-то царапается. Прямо под ней. Скрежет. Кто-то грызет в темноте.

Резко села на кровати, спина как струна.

Закричала.

Роза

Незнакомая женщина стояла прямо под люком, грязная, опухшая. Как свинья. Хрюкает, визжит. Воняет свинячьей мочой и рвотой. Роза всматривалась, пытаясь осознать увиденное. Женщина все еще в подвале.

Больше смотреть нет сил. Захлопнула люк.

Мысли кружили в голове, роились, жужжали, будто пчелы. Будто в голове завелся пчелиный рой.

Этого не может быть. Что она здесь делает? Уничтожает снова. Однажды уже уничтожила мою жизнь. И вот вернулась и снова взялась за старое. Это невыносимо. Невыносимо!

Читать. Ей нужно читать.

Ушла в гостиную. Еще четыре страницы. Отложила в сторону, к вычитанным. Дело едва продвигалось. Кипа непрочитанных страниц толщиной с полдюйма. А готовых – всего несколько миллиметров.

Соберись, Роза. Ты справишься.

Заставила себя прочесть еще четыре страницы. Потом показалось, что где-то шумит мотоцикл. Посмотрела на часы. Половина первого. Накинула куртку, вышла на улицу. Было пасмурно, в воздухе висела холодная морось. Потрогала ковер, раскинутый на ограде крыльца. Ковер был мокрый насквозь, весь в хвое и старой листве.

К почтовым ящикам она почти бежала.

Почтовый автомобиль уже стоял там. Почтальон вскинул руку и чем-то помахал:

– Вам открытка. Как я погляжу, издалека.

– Благодарю.

Не глядя, сунула в карман. Почтальон улыбался ей. Левый резец чуть сколот.

– Прохладно сегодня.

– Да.

– Весна запаздывает.

– И пусть себе, – услышала она свой голос. – Я занята по горло.

– Да и я тоже. Но так проще мечтать о дальних странствиях. – Он посмотрел на карман, в который она сунула открытку.

– Да, – согласилась Роза, – о белом мягком песке и теплых волнах.

Она хорошо плавала. Могла доплыть до самого мыса, там развернуться и кролем назад. Ранним утром они с Томасом плавали наперегонки. Одно из немногих занятий, которое делало его по-настоящему счастливым. Особенно когда он ее победил. Она начала растирать его, как в детстве, длинное, мокрое тело. Он смущенно рассмеялся, вывернулся.

Почтовый автомобиль тронулся с места.

– Пока! – донеслось до нее. – Удачи в работе!

Помахала рукой в ответ.

Читать открытку в доме не хотелось. Вышла к пляжу, на берег накатывали маленькие волны с белыми гребешками. Она осторожно вытащила открытку из кармана. Тайские танцоры, мужчина и женщина, в конических головных уборах и в красивых, расшитых жемчугом одеяниях. У женщины большой пояс с крупной пряжкой чуть ниже пупка.

Перевернула открытку. Да, от него. От Томаса.

Дорогая мама,

прими мои самые теплые поздравления с твоим днем рождения. Свой я отмечаю в Уттарадите, где живу на берегу реки Нан. У меня есть для тебя подарок, но он прибудет позже. Когда наконец-то доберусь до дома.

Томас.

Читала и порадовалась тому, как он подбирал слова. Еще и подарок? Совсем на него не похоже. Не очень-то он любил традиционные поздравления.

Когда я наконец-то доберусь до дома.

Так, значит, он собирается вернуться. Но ни слова когда. Захлестнула радость от того, что он не забыл про ее день рождения. Прислал открытку. И тут же разозлилась из-за его беспечности и равнодушия. Когда я наконец-то доберусь до дома… Еще бы «если вернусь» написал.

Ингрид

Жажда нарастала. Слюна сделалась вязкой, тянулась точно слизь. Пересохшее горло саднило. Левая рука отзывалась на кашель острой болью, туманившей голову. От голода ныло в животе. Но при мысли о еде тотчас делалось дурно.

Сколько времени? Сейчас вечер? Какой день недели? Думалось с трудом. Она пришла сюда вечером в понедельник, провела здесь ночь, так что сейчас, наверное, вторник. Да. Вторник! Значит, скоро ее начнут искать. Если кто-то пропадает так надолго, люди начинают беспокоиться. Ее наверняка уже ищут. В любой момент люк может распахнуться и полицейские вытащат ее наверх. Полицейские и врачи. Ее укутают в теплые, чистые одеяла, положат на носилки. И «скорая» на полной скорости помчит в больницу.

От таких мыслей становилось легче. Ей даже почудилось, что это все уже происходит с ней. Что она уже на носилках, они раскачиваются в такт торопливым шагам. И всё позади.

Но ничего не изменилось.

Порылась в карманах – порой там заваливались леденцы от кашля, лимонно-желтые, в фантиках. Хорошо положить на язык, когда голод становится нестерпимым. Но в карманах пусто. Только смятый фантик. Она лизнула бумажку, но вкуса не почувствовала.

Наверху – тишина. Даже царапанье затихло. Может, и не было его, показалось. Вообразила, будто к ней подбирается крыса, будто еще миг – и запрыгнет на кровать. Запрыгнет в безопасную гавань, которая только и осталась у нее.

Время от времени она кричала. Плакала и умоляла:

– Роза! Дорогая Роза, милая, пожалуйста, открой!

Но чем сильнее становилось ее отчаяние, тем сильнее поднимался в ней гнев и тем яростнее становился крик:

– Да провались ты, сука проклятая, вконец спятила! Ну подожди, тебя поймают, сполна ответишь! Ты похитила меня! По тебе Хинсеберг [16]16
  Исправительное учреждение для женщин.


[Закрыть]плачет, на всю жизнь упекут!

После каждой такой вспышки сидела тихая, опустошенная. Испуганная до смерти. А вдруг Роза ее слышала. И никогда не отпустит. Никогда.

Но что там, наверху, делает эта сумасшедшая? Время тянулось и тянулось, и положение становилось все невыносимее. До сих пор сохранялся шанс, что все разрешится легко и непринужденно. Например, Роза объяснит, что у нее случился приступ, из-за которого она не смогла помочь. Да они вместе смогли бы найти разумное объяснение. Ингрид легко поверила бы такому рассказу, охотно, даже с удовольствием подыграла. Но чем дальше, тем менее реалистичным казалось такое разрешение ситуации. В любой момент Роза может осознать, сколь рискованно отпускать пленницу на свободу, что Ингрид придется рассказать, где же она пропадала так долго. Даже если она и поклянется ни слова не говорить о случившемся, Роза не поверит ее клятве.

Вряд ли она сможет держать ее здесь бесконечно. Без еды и воды, по крайней мере. Но если ей дадут еду и питье, то, значит, она и впрямь в заточении. И тогда картина поменяется полностью. До сих пор происходящее напоминает бессмыслицу. А тогда все обратится в умышленное преступление.

А если нет? Если люк так и останется запертым? И никогда больше не откроется?

Она снова заплакала. От чего люди умирают быстрее? От жажды или голода? Впадают ли сначала в кому? Это больно? Ее охватила паника.

– Я не умру! – вскрикнула она. – Я не так представляла свою смерть!

Лицо было мокро от слез и соплей. Не в силах совладать с собой, принялась здоровой рукой рвать волосы, тянула и дергала в исступлении. Погребенная заживо. Вот кто она. Ее похоронили заживо, и она никогда больше не вернется к свету, к чистому воздуху. Она как те заколоченные в гробу – впавшие в летаргию. Комья земли стукают о крышку гроба, и мертвецы просыпаются. Разевают рты и кричат: Я живой! Я здесь! Не хороните меня! В детстве она иногда рисовала себе эту жуткую картину. Глупо как. Неужели с ней случится именно это? И когда-нибудь, много лет спустя, вскроют пол и найдут ее иссохший труп…

С силой ударила себя по губам. Прекрати!

Встала в темноте, принялась ощупывать все вокруг. Может, все-таки есть выход? Как это типично для нее – сдаваться сразу же… Даже не обследовала толком тюрьму. Потому что ждала, что Роза выпустит ее. Но сейчас настало время осознать, что этого не будет.

Вытянув правую руку, она передвигалась вдоль стены, скользя пальцами по ее поверхности. Для чего Роза использовала это помещение? Почему оно обставлено как спальня? Если спальня, то как сюда спускаться, ведь лестницы нет? Слишком сложно. Да и мебели мало. Только круглый столик, три стула и кровать. А чуть позже обнаружилась книжная полка. Она поводила пальцами по корешкам книг, пытаясь угадать заглавия. Научные издания или беллетристика? Книги подарили надежду, успокоили. Справа от полки вверх и вниз уходили трубы. Иногда они гудели. Наверное, это Роза открывала краны. Или смывала за собой.

Хотя Ингрид и не пила ничего, снова болезненно захотелось в туалет. Как при цистите. Присела, выдавила несколько жалких капель. Это ее слабое место, всегда таким было. И после прихода климакса лучше не стало. Хорошо хоть, что трусики высохли. Она чувствовала запах, исходящий от них. Молнию на джинсах удалось застегнуть с трудом. И как раз когда она возилась с замком, вверху загрохотало.

Она застыла в неловком положении. Люк со скрежетом распахнулся, упал четырехугольник света. Прямо на нее.

Откинув голову, Ингрид ждала.

Роза

Сутки. Ровно столько было Томасу двадцать пять лет назад. Жалкая обезьянка со скрюченными лапками и маленькими глазками. Обезьянка смотрела на нее, точно спрашивала: «Эй, ты кто?» Да-да, она видела любопытство в этих заплывших глазках. С годами любопытства поубавилось.

После родов за ней присматривала акушерка. Оказалась разговорчивой.

– Да вы не волнуйтесь, все у вас нормально прошло.

Нормально? Что-то ей не верилось.

Роза помнила, как кричала и кричала, как было невмоготу. Ей стало стыдно. Ведь женщины мечтают родить.

– У вас чудесный мальчуган, – погладила ее по руке акушерка.

– Спасибо.

– Думаю, он на вас похож.

«Лишь бы не на отца», – подумала Роза.

Эта акушерка не задавала вопросов. Не то что принимавшая роды. Стоило Розе появиться в отделении, так и накинулась с расспросами:

– А вы что, одна? Отца ребенка разве не будет?

– Я не поддерживаю с ним отношений, – с трудом выдавила Роза; ей чудилось, что ее вот-вот разорвет от боли. Словно ее разбирали на части.

– Значит, вы одна пришли? – не отступала акушерка.

К счастью, скоро ее смена закончилась и она ушла. Розе она не нравилась – совсем чужая. И руки ее, нырявшие ей между ног, были такими холодными. То и дело взглядывала на часы.

– Роды могут затянуться. У вас раскрытие на три пальца…

Будто это она такое наказание приготовила.

Мама предлагала присутствовать при родах. Сидеть рядом, вытирать пот с лица. Массировать спину, если станет совсем невыносимо. Роза отказалась. Но после ночи адских схваток пожалела об этом.

В палате она была большую часть времени одна. Из коридора доносились протяжные крики. Персонал явно нервничал – самый наплыв рожениц.

Под утро дело пошло быстрее. Новую акушерку звали Инге гард. Она внимательно изучила медкарту.

– Поздравляю с юбилеем. Отличный подарок ко дню рождения!

– Нет! – застонала Роза. – Он не родится сегодня, я не выдержу!

Ингегард взяла ее лицо в ладони:

– Мы справимся, мы вместе, вы и я.

Она больше не была одна. Она была теперь в команде. И в четверть двенадцатого родился мальчик.

С ребенком проделали все положенные манипуляции и положили его рядом с ней – теплый, тяжелый сверток. Она устала и боялась, что столкнет малыша на пол. Сил у нее не осталось, даже не смогла к себе прижать. Ингегард, будто прочитав ее мысли, отнесла младенца в детскую кроватку.

Назовет его Томасом – это она решила задолго до того, как увидела его.

В больнице она задержалась на несколько дней. У Томаса началась желтушка.

В палате вместе с ней лежали еще две женщины. Их навещали мужья – с коробками шоколадных конфет и золотыми побрякушками. Соседки переглядывались – жалели. Она старалась держаться уверенно; расчесывая волосы в ванной, напевала.

«Я счастлива», – думала.

И в каком-то смысле действительно была счастлива.

А потом пришла мама.

И папа.

Новоиспеченные бабушка и дедушка.

У мамы глаза были на мокром месте:

– Сыночек малышки Розы! Какой же милый, хорошенький… Вы только гляньте на эти ушки. И носик, как у боксера.

Роза кивала. Поразительное совершенство. Растопыренные пальчики дергались и шевелились, этот ритм был ей знаком: малыш занимался этим и в утробе.

Мама взглянула умоляюще:

– Ты ведь поживешь у нас на первых порах, Роза? Мы уже привели в порядок твою комнату. Одолжили детскую кроватку и еще всякую мелочь для малыша, ну ты же знаешь Сисси и Джона, их дети уже большие, в школу ходят, а от младенческих вещей они так и не избавились. Наверное, подумывали еще об одном ребенке. И неудивительно – эти двое до сих пор влюблены друг в дружку.

Роза попыталась возражать, но довольно скоро сдалась. Слишком устала. В последние недели беременности она страдала от судорог в ногах и изжоги – стоило лечь, как желудочный сок подступал к горлу. А теперь можно сколько угодно валяться в кровати и спать, спать… Родители ходили на цыпочках. Ее девичья кровать была накрыта кисейным пологом. Мать так и осталась старомодной. Вышитый пододеяльник. Наволочки с кружевом и вензелями.

Мать научила ее ухаживать за ребенком. Менять подгузники, тщательно мыть между ножек. Следить за родничком.

Поначалу были проблемы с кормлением. Грудь у нее всегда была маленькой и пусть с беременностью налилась немного, но не верилось, что малыша она кормит досыта. Мама учила держать сосок: «На полную четверть, пусть сам хватается».

Сама она вскормила единственного ребенка. Розу. Тридцать лет назад. Но, кажется, все помнила до сих пор.

По вечерам, когда Томас поднимал крик, отец расхаживал по комнате, взяв внука на руки и напевая песенки Таубе [17]17
  Эверт Таубе (1890–1976) – популярный шведский композитор-песенник.


[Закрыть]. Роза понимала, что без помощи родителей не справилась бы. Уж точно все оказалось бы куда сложнее.

Время от времени они пытались поговорить про отца ребенка. Бывало, мама сядет рядом на диван и толкнет ее локтем в бок:

– Роза, неужто так и не расскажешь нам, кто отец малыша?

От очевидного упрека в ее тоне Роза тут же замыкалась.

– Кроме того, малыш имеет право знать, кто его отец, неужели ты не понимаешь, девочка? Ну же, не упрямься, родная.

Роза сидела на диване, напряженная, бледная. Мать сдавалась:

– Ну да ладно, зато у него есть мы втроем. Ах ты, мой проказник маленький!

Иногда Роза гадала, а как бы воспринял новость англичанин? Узнать бы его адрес в Лидсе да заявиться с ребенком на руках. Подошла бы к старому дому из красного кирпича, следом – стайка любопытной ребятни. Увидела бы, как он открывает дверь, одетый в футбольные шорты, из которых торчат долгие, тощие ноги…

– Who the hell are you? [18]18
  Кто ты, черт побери? (англ.)


[Закрыть]

Они оба были пьяны. Чудо, что им вообще удалось соитие. Зачать мальчугана, который теперь вырос в двадцатипятилетнего мужчину.

Она прошла в спальню, остановилась, разглядывая фотографии на комоде.

Угрюмое лицо Томаса-школьника.

«Мой сын».

Такой педантичный.

Тщательный во всем.

Похожий на Титуса…

Нет!

Прочь!

Веточки черники увяли. Забыла добавить воды в вазу. Будто бросила. Взяла вазу, отнесла на кухню. Из-под дивана выглянула Фига. Махнула длинным хвостом, покрутилась на месте. Было в ее поведении что-то странное. Крутится и крутится, словно не в силах остановиться.

– Фига, в чем дело? – прошептала она. Опустилась на колени, ухватила крысу. Крепко держала в руках. Ломкие усики подрагивали. – Ой, бедная моя, – тихо проговорила Роза. – Понимаю, малыша своего оплакиваешь.

Блестящие черные глазки точно расширились.

– Все просто, дружок. Наши дети, они ведь не наши на самом деле. Не принадлежат нам. Настает день, и мы должны вернуть их. Будто и не было у нас никогда детей, будто мы их никогда не рожали…

Опустила Фигу на пол. Грызун суетливо шмыгнул к люку, понюхал кольцо, прибежал обратно. Замер.

– Она там, – сказала Роза. – Убившая твое дитя.

По шее побежали мурашки.

Ей удалось прочитать пятьдесят страниц. Через силу. Каждый раз, когда мысли разбегались, она вставала и делала несколько кругов по комнате.

И снова за работу. Плохо, что в рукописи нет глав. Было бы куда проще, если бы она видела, сколько глав уже вычитано. Пятьдесят страниц – и то много.

А всего прочла семьдесят три страницы. Осталось каких-то четыре сотни. Без диалогов, пробелов и коротких строк.

Разболелась голова. Роза поняла, что забыла поесть.

Пошла на кухню, открыла холодильник. Что здесь? Да ничего. Каша для крыс. Купила в оптовом магазине манную и рисовую. Дешевле было самой приготовить, но на распродаже попались готовые каши в упаковках, очень удобно и совсем недорого. Достала коробку с рисовым пудингом, выдавила на тарелку. Молоко почти закончилось. «Нужно сходить в магазин, – подумала она. – Но не сегодня, не сейчас. После того, как дочитаю. Сейчас – работа. Ога et labora» [19]19
  Молись и трудись (лат.).


[Закрыть].

Поела каши. Запивала прямо из-под крана.

Вчера, в это время…

Женщина направлялась к ее дому…

И она еще тут.

Там, под полом.

Не хочу. А она там.

В комнате моего сына.

Роза расплакалась.

Наклонилась и дернула на себя люк.

С такой силой, что сломала ноготь.

Женщина стояла прямо под ней. Всклокоченные, сальные волосы.

– Лучше бы ты никогда сюда не приходила! – крикнула Роза.

И зарыдала, громко, в голос. Ненавидя себя за это. Никогда раньше не плакала. И вот теперь. Но теперь слишком поздно.

– Лучше бы ты никогда не приходила в мой дом, не пачкала его!

На подбородке у женщины засохла рвота. Баюкает одну руку. Такой жалкий вид. Открыла рот, закрыла – вылитая рыба.

– Прости, – пробубнила она, – Роза, пожалуйста, прости меня.