Текст книги "Четыре встречи (СИ)"

Автор книги: Инга Сухоцкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

– Что!? Получил?… Ты ж хотел чувств?! – набросилась она. Вызов и слезы мешались в ее голосе, волосы растрепаны, блузка застегнута наперекосяк, как у малого ребенка, в движениях – взвинченность, в глазах – отчаяние.

– Ну, все. Успокойся. Все хорошо, – может, не так уж она нечувствительна. Может ей больше других нужны его тепло и нежность. И то ли жалея, то ли успокаивая, он прижал к себе это растерянное создание. – Я рядом…

– Рядом!? – и в шаге от победы нельзя расслабляться. – Что мне твое «рядом»? Что ты меня мучаешь? Я ж до сих пор не знаю, буду ли твоей женой!

Вихрь сочувствия и винных паров подхватил мысли Алексея, и он подчинился стихийным началам:

– Будешь. Будешь ты моей женой.

– Значит, делаешь мне предложение?!

– Делаю, – чего не скажешь, чтоб утихомирить расстроенную женщину.

Татьяна выдохнула, отошла к зеркалу, поправила прическу, макияж, перезастегнула блузку, и вернулась, сияя улыбкой победительницы:

– Пошли-ка! – повела она его в зал. – Перед всеми скажешь!

Алексей послушно последовал за ней, – только б сейчас все закончилось, а как угар пройдет, все и разъяснится.

Уставшие музыканты играли абы что и абы как, у эстрады изгибаясь, топталось несколько полуобнаженных девиц, мужики скучали. Увидев вернувшуюся парочку, все притихли, будто этих двоих только и ждали, и даже девицы вернулись за столики.

– Давай, – указала Татьяна на эстраду.

– Может, без этого… – вяло отпирался Алексей.

– Давай! Давай! – раздались нетрезвые голоса.

Он неохотно подошел к эстраде, но подниматься не стал. Ему сунули микрофон, – не отмахнешься:

– Ну… в общем...

– Ну?! В общем?! – активно втягивала публику Татьяна.

– В общем… я делаю тебе предложение, – промямлил он.

– Еще раз… – не унималась Татьяна.

– Будь моей женой.

По залу прокатилось одобрительное «О-o-o!», но, очевидно, публику это волновало меньше, чем недавнее зрелище.

– Я согласна, – ответила Татьяна.

А это и вовсе никого не интересовало. Прощаться было излишне. Так и уехали, по-английски.

Первая ночь была жаркой: Татьяна упивалась победой и добычей, Алексею казалось, что именно благодаря ему она, может быть, впервые в жизни ощутила надежду, отчаяние, кураж, – целую палитру чувств. Но уже на следующее утро Татьяна обнаружила прежнюю невозмутимую приземленность: за завтраком сухо обсуждала предстоящую свадьбу, его переезд к ней, расписание на ближайшие два года: с ребенком лучше подождать, – сначала надо мебель купить, бюджет наладить, приготовить все. И снова Алексей изумлялся, – где та, бедовая, с горящими глазами? думал о диапазонах чувств: может, у каждого он свой, и все дело в умении соразмерять частоты? сосуществовать как-то…

Свадьбу старался не вспоминать: его ставили, сажали, поворачивали, фотографировали... А «молодая» еще несколько месяцев упивалась статусом замужней дамы, размахивая перед знакомыми и незнакомыми обручальным кольцом, собирая гостей, чтоб представиться молодой парой, то и дело роняя «мой-то, мой», и бывало, поддевая кокетством какого-нибудь ротозея, внушительно и с торжеством выговаривала ему: «Вы же видите, я женщина замужняя»…

И то сказать, жена из Татьяны вышла крепкая, надежная. Она лихо справлялась с бытовыми и будничными заботами, знала все о праздниках (светских, православных, языческих), традициях, приметах, скидках и распродажах, умела упрощать любые сложности, и главное, – всегда точно знала, что должна и не должна жена, и что должен и не должен муж, склонность Лешика к любовным похождениям принимала по-житейски мудро: его любвеобилия на всех хватит. А парень он симпатичный, язык подвешен, не пьет, – какая ж баба не позарится, вот и бросаются… А мужику того и надо, в природе у него – по бабам шляться. Со временем нагуляется. Главное, – чтоб детей на стороне не наделал и семейного благообразия не нарушал. Он и не нарушал: послушно отмечал праздники, когда надо, сидел с гостями, смеялся над пошловатыми анекдотами и уважал Татьяну за ее житейскую сноровистость, и за то, что однажды она совершила ради него такое, на что не каждая отважится.

Жизнь как жизнь. Семья как семья. Счастье как счастье, немножко тоскливое, похожее на старенький диванчик, пролежанный, обтрепанный, но такой привычный… А привычка, как известно, вторая натура. Вот только с обручальным кольцом он так и не смирился. И не потому чтоб оно мешало или нет его сердечным забавам, а потому что странным считал выставлять символ своей несвободы напоказ. Никому ж не приходит в голову украшения ради в арестантских наручниках ходить. И сколько Татьяна не воевала, – ничего поделать не смогла. Так и завалялось его кольцо в недрах семейного быта.

***

В купе проводницы что-то громыхнуло, послышались ворчанье, хихиканье, дверь открылась, выпуская хмельного довольного пассажира, вслед ему высунулась сонное, в разводах косметики, лицо проводницы, и с томным «с вами уснешь…» снова исчезло. Невзрачного вида мужичок, покачиваясь и покряхтывая, с видом победителя прошествовал мимо Алексея и скрылся за дверью своего купе.

«Вот так просто. Всем хорошо, ничто не нарушено, равновесие сохранено…И не замечаешь, как время вымывает из жизни все лучшее, бесследно, без остатка растворяя это лучшее в секундочках, в мгновениях… Кто знает, зачем? Может, чтобы дразнить этим «лучшим» тех, кто идет следом? Потом и у них отберет... Пройдет время, – и та же Марина будет смеяться над пошловатыми анекдотами и по-хозяйски тешиться «а мой-то, мой»». И на душе стало так тошно, так мерзко, что Алексей бросился обратно в купе убедиться, что пока – это только его догадки.

Здесь все было по-прежнему. Марина спала. За зашторенными окнами проносились редкие огни, и одинокий, и тусклый, превозмогая море тьмы и сновидчества, маленьким маяком мерцал у его полки ночник. Алексей улегся удобно и сразу, и с удовольствием вдыхая посвежевший воздух, думал, что каждому уготован свой путь, и лучшее, что может человек – двигаться по нему, никуда не сворачивая, ни с кем не сравнивая, не торопясь и не волнуясь, чтобы сердце билось четко и ровно, четко и ровно…

Встреча вторая. Глава 10. Сны и пробуждения

Спал он недолго, зато здорово и крепко, и едва проснувшись, хотел отправиться за кипятком, но вспомнив о вчерашней головной боли Марины, и чтоб ее не разбудить (пусть отсыпается сколько надо), как можно тише вернулся на место. Марина же в предчувствии скорого пробуждения спешила досмотреть удивительный сон.

***

Снились заросли тучных акаций, суматошливость солнечных бликов, стук колес и предчувствие чуда. Рядом с ней – синеглазый Алеша с лучезарной весенней улыбкой губ по-детски припухлых и чутких.

Зачем-то они собирались в Энск, хотели оговорить все детали, но кто-то следил за ними из-за кустов, чей-то взгляд упирался ей в спину, и она беспокойно оглядываясь, теряла нить разговора, потом возвращалась, с трудом вспоминая суть, снова видела пухлые уголки губ, и безумно хотела целоваться, но кто-то дышал за плечами… Разговор не шел, и Алеша предложил сбежать… немедленно… протянул ей руку… и исчез. А Марина, не зная что делать, проснулась. Верней, казалось, что проснулась, а на самом деле, перенеслась в следующий сон.

Стук колес и предчувствие чуда. И свежо. И дыханье Алеши. И не видишь, а знаешь, что рядом. Вне материй и логики – знаешь. «Получилось!» – смеялась Марина, – «получилось!» – теперь упивайся бархатистым целующим солнцем, золотистой пыльцою улыбки в уголках его трепетных губ.

– Какой сон хороший… Правда? – спрашивала она, еле приоткрыв ресницы, словно боясь расстаться с чудесным видением, и тянулась к нему.

Алексей понимал, что Марина не очень проснулась, но вместо того, чтоб дождаться ее окончательного пробуждения, осторожно присел к ней, и легко, удивительно нежно подхватил ее, мягкую, сонную, под спину, чуть притянув, замер на секунду «не проснется ли?», но она по-прежнему доверчиво льнула:

– Хороший сон… Хороший… – гладил он длинные волосы, шею, плечи, вдыхал запах чуть влажной кожи, шептал что-то ласковое, и целовал, целовал, целовал… И если отрывался на секунду от теплых, ласковых губ, то целовал глаза, виски, шею, и словно случайно, касался ее аккуратной и крепкой груди, еле-еле, едва-едва…

А там и сон отступил, и за окном, сквозь кипень летней листвы, то и дело слепяще вспыхивало солнце, но двое завороженных никак не хотели очнуться. Время истаивало в провалах меж сном и явью, и казалось, что вечность – рядом…

…ведь в его глазах – синее небо, на губах – откровение чуда, а в ладонях – притихшая юность; а в ее глазах – тихое море, на губах – легкий запах черешни, в темных прядях – вплетения солнца; а в касаниях – трепет свободы, драгоценной и жаркой как кровь…

***

Из-за двери донеслись шаги, стук, звонкое «Просыпаемся! Чай, кофе позже, кипяток в конце вагона!» Голос проводницы и стук в дверь утверждали примат материи над сознанием (и спящим, и не спящим).

– Я сейчас, только открою… – шепнул Алексей, и с сожалением оставив Марину, открыл дверь и отошел к своей полке.

Инна-Нина шумно и деловито подсела к столику, разложила папки, и покопавшись, выложила бумажки:

– Это вам. Билетики.

– А с бельем что? – торопилась потонуть в суете Марина.

– А что с бельем? Сложите аккуратненько, да и все. Голова-то как?

– Спасибо, прошла.

– Ну-ну… – понимающе подмигнула проводница. – А ты не робей, девка! Не робей! В дороге чего только не бывает! – бросила она, скрываясь в коридоре.

Марина даже из вежливости улыбки выдавить не смогла. Стыд, боль и ужас охватили ее душу: «Ну, Мрыська! Ну, скотина безмозглая! Ну щетина же… покалывала, щекоталась! Скажешь, не заметила? Права, получается, Твердушкина? И матушка права. А он... Как в глаза-то ему глядеть?!» Она забилась в самый угол полки, и спрятала лицо в ладони. Оно горело от украденных поцелуев, пусть спросонья, пусть неожиданных, заблудившихся на перекрестках сознания и подсознания, но украденных:

– Алексей, простите, я не… – заговорила, наконец, Марина, прижав руки к груди. – Вы замечательный, и жена у вас… вы бы не стали… а я… я… – осеклась она, не в силах договорить, опустив голову, и уронив руки на колени.

– Значит… я хороший, а ты коварная? – Алексей жил просто, с улыбкой, и лишнего драматизма не любил. Ну, забылась, на солнце перегрелась, с жары отсыпалась… – Коварная, потому что я женат? Или потому что ты – коварная?

– Потому что я…

– А если не так?

– А как? – не мог же Алеша на себя намекать, не мог сознательно потворствовать ее глупостям.

– Ну… допустим… Допустим, узнала ты, что была такая история: оказалась твоя подружка один на один с женатым пареньком, и нашло на них что-то…Не удержались… Да особо и не удерживались. Дело-то в дороге было, – в купе кроме них никого. И он вроде хороший, и подружка твоя… Соня, например. А не удержались… И что?

С собой Марина не церемонилась. Не надеясь достать высот человеческих, в лучшем случае оказывалась балдой, в худшем… Впрочем, каждый «худший» выявлял все новые грани ее низости. (В этот раз – то ли коварство, то ли то, за что камнями забивают.) Но судить других? Кто она? Бог? Судья всезнающий? А Соня… Как ее не любить?.. глазки живые, яркие, как вишенки, щечки румяные, кудряшки непослушные в тяжелый узел убраны… а умненькая какая! Веселая! Да кто ж не захочет такую расцеловать! От мыслей о Соне на сердце у Марины так потеплело, что даже смеяться захотелось, просто так, потому что хорошо. Губы в дурацкую улыбку растягиваться начали.

– Нет, Мариш, коварство, – это не про тебя, – веселился Алексей.

– А что про меня?

– Какая разница? Главное, ты рядом – смешная, милая, нежная...

Женщины любят ушами. Но странное дело, мужчины, нет, чтоб прислушаться к старой проверенной истине, упорно отстаивают право быть грубыми и безъязыкими. Алексей одаривал комплиментами щедро и проникновенно. Где разница между искренним словом и обычной галантностью Марина не понимала, и добросовестно ринулась перетряхивать свою душу. Смешная? Насколько смешной бывает глупость (есть же «абсурдный» юмор), – пожалуй. А вот остальное…

– Вы уверены? – с недоверчивостью спросила она.

– В чем?

– Что милая, нежная?

– Думаю, уверен, – с нарочитой серьезностью ответил он, с еле сдерживаемой улыбкой вглядываясь в темные внимательные глаза. – И это идет тебе больше, чем всякие строгости… «Выкаешь» вон… зачем? Чтоб опять отдалиться? От меня? От себя? – и уловив выжидательное молчание Марины, вернулся к вопросу о коварстве, – Понимаешь, человек иногда поступает так, как требует его природа, душа, жизнь, поступает, потому что поступает, потому что поступи он иначе – и это будет не он. И как узнать, когда человек поступает по случаю, а когда по природе? Вот и получается, что судить-то и нечего, и некого. – Он любовался на ее спокойные, чуть улыбающиеся губы…

– Прибываем через десять минут! Внимание пассажирам, прибываем… – голосила Инна-Нина на весь вагон.

– Марин, ты сейчас куда?

– На заводе отмечусь – и домой. А вечером в институт.

– А может – ну его… Отметимся завтра, в институте еще день пропустишь – не страшно. А сами съездим куда-нибудь… Погуляем.

Марина отрицательно помотала головой: ей этих счастливых мгновений на всю жизнь хватит, потому что много ли, мало ли, – счастье есть счастье. Стоит о нем вспомнить, и вся душа озаряется, и силы прибывают, и можно жить дальше. Такими мгновениями не рисковать – дорожить надо.

А вот Алексей от своего счастья отказываться не собирался. Не для того оно приоткрыло им двоим свои тайны, не для того обволакивала сиреневыми тенями, не для того живило розовые, на пледе, цветы, чтобы вот так, непознанным, неприкаянным изойти из его жизни.

Поезд тяжело проскрежетал, сбрасывая ход, и дернулся, уткнувшись в асфальтовую подушку вокзала. Марина рванулась к купейной двери, но Алексей придержал ее за запястье:

– Знаешь, Мариш, нам теперь никуда друг от друга не деться. Явно, тайно, каждый день, через годы, избегая и расходясь, – мы все равно будем встречаться, пересекаться, возвращаться. Это я тебе как физик говорю.

Марина выслушав, едва заметно улыбнулась, ласково погладила его челку, щетинистую щеку, и, скользнув взглядом по его губам, вылетела из купе, чуть ни бегом понеслась по перрону, то ли в метро, то ли на остановку, – лишь бы подальше от Алексея, от путаницы снов и пробуждений.

Встреча вторая. Глава 11. Рутина

Судьба судьбой, а рутину в сторону не отложишь, – ей ежедневная пища нужна: время, силы, задачи, и лучше, чтобы все катилось ровно, без сбоев. Однообразие скучновато, но экономит… – да кто его знает, что оно там экономит! Алексей старался жить привычно, обыденно, как всегда, но душа была не на месте. Марина снова пропала. Как приехали из Энска, так и не виделись. Он придумывал себе дела в ее отделе, высматривал высокую фигурку на просторах заводской территории, поджидал в проходной, у аллейки, у входа в институт. Тщетно.

Ходили слухи, что она уволилась, тихо, быстро, чуть ли ни тайком. Почему, – точно никто не знал, говорили «по семейным обстоятельствам».

Оставалось только гадать, зачем была эта встреча: что он должен был понять, почувствовать, и сбылось ли предначертание. Порой казалось, что все случилось, а он не понял, в чем это «все». Порой разгоралась надежда, что ничего еще не произошло, а значит, они снова встретятся. Когда-нибудь. А пока… Пока он слушал пошловатые анекдоты жены, восхищался благородностью и смелостью ищущих женских натур, мучаясь от аллергии на косметику, или засиживался допоздна в дебрях металлических шкафов.

Часть третья. Встреча третья 

Встреча третья. Глава 12. Васильевский остров 

«Ни страны, ни погоста не хочу выбирать,

На Васильевский остров я приду умирать»,

– то-то, что умирать. Поцелованные Богом часто пророчествуют, не замечая того, и не каждому эти пророчества понятны, и не на всех сбываются. На Марине сбылось: жить ей, действительно, не хотелось.

И дело было не в коммуналке (к которой не сразу привыкнешь после отдельной квартиры), не во мраке и сырости нового жилища (с окнами во двор-колодец, вернее, на помойку и чужие окна), не в смраде запустения и всеразъедающей безбытности (из черного бугристого потолка угрожающе торчали крючья арматурин и клочья проводов, по периметру зияли обглоданные сквозняками щели, а стены бетонным распадом сползали на почерневший, искореженный влажностью, холодом и плесенью деревянный пол) и даже не в обрушившейся вдруг нищете.

Дело в том, что как ни утверждалась Мрыська в дочерних чувствах, как ни укреплялась в надежде, что Варвара Владимировна однажды заметит эти самые чувства, как ни положила себе защищать, если не близость, то хотя бы самую возможность этой близости, – об одном забыла: Варвара Владимировна, как любой другой человек, и путь, и попутчиков сама выбирать вольна. Захотелось ей новой жизни, жизни мыслителя и литератора в стороне от цивилизации, в особняке-имении: вот беседка, зеленью увитая, вот круглый стол, уставлен-украшен (а снаружи дождик сыплет, сирень клубится)… И она, – фигурка точеная, осанка царственная, на изящных плечиках тяжелая, с длинной бахромой, шаль, – письмо пишет или с известными людьми о высоком беседует. А там и журналисты узнают, репортеры понаедут, уже слышались ей восхищенные шепоты знакомых: «неужто наша Барбара?». И никто-никто ее, Варвару Владимировну, раздражать не будет (Мрыська сама тут как-нибудь! Молодая, ушлая, – что с ней станется?)… Ради такой жизни и квартиры не жаль. Анны Ивановны, единственной, умевшей обуздать характер дочери, – в живых уже не было, с Мариной договариваться – только медлить, да и поймет ли: глазами лупать начнет, неровен час, – за матерью увяжется… Вот и пришлось Варваре Владимировне действовать быстро, тихо, иногда в убыток себе: элитную квартиру по дешевке отдать, риэлтору с лишком заплатить (за скорость и чтоб разборки с Мариной на себя взял), – но уж деньги от сделки Варвара Владимировна все себе взяла (чтоб никакие мелочи от высших материй отвлечь не могли); подгадала день и время отъезда, чтоб Мрыськи дома не было; проследила, чтоб рабочие все-все от мебельной стенки до карандашных обломков загрузили, и отправилась к новой жизни на новеньком BMW в сопровождении кавалькады грузовиков.

… Вернувшись с дежурства… (Последние месяцы Марина работала санитаркой в ближайшей к дому больнице, устроилась в свое время, чтоб поближе к бабушке быть, после того, как врачи сказали: готовьтесь. Ради этого и прежнюю работу с институтом оставила, а как бабушку похоронили, не захотела своих «подопечных» без пригляда оставлять. Одних выписывали, других принимали, а Марина так и продолжала работать) …вернувшись с дежурства и обнаружив дома незнакомых людей, объявивших себя новыми законными хозяевами, Марина не сразу поняла, что происходит. Ей показывали какие-то документы, трясли паспортами, объясняли что-то на плохом русском, куда-то звонили, протягивали Марине телефонную трубку, кто-то назначал встречу, но зачем, – Марина плохо соображала.

Она водила потерянным взглядом по прихожей, видела знакомые обои, мозаичный паркет, чужое зеркало… Да, мебель можно поменять, и адрес – можно, и даже поссориться на время с друзьями, даже с Соней – можно, но как вырвать из жизни прошлое? из сердца – детство? плохое, хорошее – неважно; как ОБЕЗ…– «смерть»/«-смертить», а «жизнь»… – ЖИЗНИТЬ себя? Какими бы сложными ни были ее отношения с матушкой, Марина в своей верности все надеялась… ждала… – ведь любовь одолевает все. А нелюбовь? Не вражда, нет, – а именно нелюбовь? Она равнодушна, и ей, нелюбви, дела нет до тебя и твоей жизни: явишься к ней на порог, – посмотрит мутным взглядом, и дверь перед носом захлопнет, – иди куда хочешь.

Марина отправилась в следующий подъезд, к Соне. Соня ужаснулась, увидев подругу: взъерошенная, дрожит, взгляд безумный, стоит, молчит, будто язык проглотила; завела подругу на кухню, маму позвала. Та только руками всплеснула: «Деточка, что?! Что случилось? Ты дома-то была?» Услышав слово «дом», Марина вздрогнула всем телом и разревелась, а Соня с мамой сквозь всхлипывания, с трудом разбирая слова, выслушали ее странную историю, напоили Марину какими-то каплями, уложили на Сонечкин диван, и разделились: Соня осталась при подруге, а ее мама, возмущенная и рассерженная, наспех одевшись и ничего не объясняя девочкам, ушла.

Отупение, охватившее ум и душу Марины долго не отступало. Сколько-то дней она жила у Сони, потом в сопровождении подруги, ее мамы и каких-то мужчин, отправилась на Васильевский остров, ходила по конторам, подписывала бумаги, искала дом, заходила в квартиру, проверяла ключи, запирая и отпирая какую-то дверь, и, наконец, оставшись одна в темной, похожей на чулан, комнатушке, улеглась в углу на кусок поролона с шелковистым, красным покрывалом (спасибо Соне с мамой), свернулась в клубок, как могла прикрыла ноги тем же покрывалом, больше-то нечем, и застыла. Думать – сил не было, плакать – слез, и не заснуть – холодно. Так, в глухом забытьи всю ночь и провалялась. На следующий день опоздала на дежурство – часов-то тоже нет. На работу пришла, – а там новость: Марину уволиться попросили. Денег на зарплаты не хватало, санитарок сокращали, оставляли или очень квалифицированных, или хорошо приспособленных к материальной изнанке жизни. Марина ни к тем, ни к другим не относилась. Как говорится, – ничего личного, без обид.

Она и не обиделась. Наоборот, даже вроде успокоилась, будто правильность какую-то подметила: уж ничего – так ничего, такое «ничего», чтоб если и захочешь уцепиться – не за что было. Одежду б и ту отдала… Да только в психушку забрать могут! А может, и правильно, – в психушку-то? С нервами уже лежала, может, – с головой пора? Чего-то не понимает эта голова, не додумывает. Сколько раз ловила себя на том, что для матери чем угодно пожертвовала бы, а случился такой вот казус, и ой! как себя жалко. Но стоило Марине очутиться в темной комнатушке, – пыл самоуничижения утих. Забившись в угол, и кое-как завернувшись в просыревшее покрывало, она погрузилась в бездумную, бездушную недвижность. «На Васильевский остров я приду умирать, – крутилось в голове. – Умирать… Оно бы, может, и лучше… логичнее было бы…»

Предыдущая ее жизнь была осмыслена любовью к матери, старанием разбудить тепло в сердце Варвары Владимировны, которой, вообще говоря, как-то не случалось отогреться с людьми. Красивая, – с зелеными колдовскими глазами, с мраморно гладкой кожей, с точеными тонкими чертами лица, с выразительными ярко-красными губами, – темпераментная, она восхищала, восторгала и сама легко очаровывалась, но потом, вдруг, в секунду, – разуверялась, развенчивала, изобличала, мстила за разрушение собственных иллюзий, никому не прощая своих разочарований. Постоянных подруг у нее не было, так… очаруются, напьются эмоций да разойдутся. Теплых, душевных отношений даже с Анной Ивановной не сложилось. Вот и мечтала Марина по-детски, по-дочернему отогреть материнскую душу, а не смогла. И теперь все казалось бессмысленным: и старания, и надежды, и сама она…

***

Сколько ж в проклятой человеческой природе живучести, что и понимаешь ее бессмысленность, до конца, абсолютно понимаешь, – а сердце бьется, кровь пульсирует, легкие дышат… Говорят, йоги умеют жизнь в себе останавливать. А еще, кто-то говорил, что мысль и чувства «до глубины души материальны» и любое желание правильным чувствованием воплотить можно. «Представь себе, как жизнь покидает тело, внимательно, каждой клеточкой прочувствуй, как все замедляется, слабеет, отказывается жить… Как следует представь…» – учила себя Марина, и однажды легла спать, чтоб уже не проснуться. Может, и стало бы это последним решением в ее жизни, если б ни сон.

Привиделось ей, вернее, причувствовалось, что кто-то гладит ее по плечу, и рука эта – женская теплая. А что за женщина, откуда взялась, – непонятно, только и видно, что длинный красный рукав чем-то сине-голубым прикрыт. Говорила женщина что-то хорошее, нужное, доброе, только ни слова Марина ни разобрала … Но такой благодатью от ее речей веяло, что век бы слушала, затаив дыхание, не шевелясь и не вникая, просто слушала, и плакала бы от радости и сладкого спокойствия, вдруг разлившегося в ее глупом сердце, и слез бы не вытирала, – пусть себе обжигают, скатываются на губы, на покрывало…

…Предрассветный мрак был по-прежнему густ, холоден и влажен, но на плече сохранялось ощущение теплой руки, и сердце билось, и кровь бежала, и легкие дышали. Горечь, недоумение, отвращение к жизни вскипели, смешались, и схлынули куда-то, высвободив простор для первой разумной мысли: прими все как есть, прими за точку отсчета, забудь о прошлом, оставь его, и начинай делать, как сможешь, как сумеешь, как получиться, – но делать… В гнили и вони, средь мрака и смрада, – но делать… Не для кого, не для чего – просто чтобы делать.

***

…Бедность может быть достойной, нищета – никогда. Деньги во многом определяют наши возможности, нищета уничтожает само человекообразие, разъедает основы человеческого сознания. Можно до скончания века зашивать и перештопывать, но если иголку с ниткой взять не откуда? Можно без конца заваривать спитый чай, а то и вовсе без него обойтись, но если тебе воду кипятить не в чем? Пей, какая есть – в привкусом ржавчины. В конце концов, ищи работу, – купишь и чай, и нитки с иголками. Но чтоб на работу ходить – одежда нужна, а всей одежды: блузка да юбка, и те на глазах от влажности разлезаются… Тогда – иди на помойку, ройся, ищи. Как собака беспризорная, как крыса…

Если что и спасало Марину от человекоубийственной нищеты, так это отупение души, которое охватило ее после отъезда матери. Оно же помогало притерпеться к вони и темноте, собирать банки и бутылки, чтобы, сдав их за копейки, делить кусочек хлеба на три дня вперед. А на мыло? за квартиру? из каких денег? И снова Марина под прикрытием ночи вытаскивала из-под склизких отходов пакет за пакетом в надежде найти что-нибудь способствующее жизни. Однажды со двора заметила под своими окнами огромные, в ширину ладони, щели. Попробовала прикинуть их глубину, потыкала палкой, – поняла, что глубокие, и придя домой, проверив нехорошую догадку, убедилась – сквозные: если до зимы не заделать, – станет ей это обиталище могилой. Меж тем она уже слишком ожила, чтобы согласиться с этим. А потому к «мылу», «хлебу» и «по счетам» добавилась статья «щели». Благо, от Анны Ивановны Марина унаследовала своего рода бесстрашие и даже азарт к любому ручному труду. Уметь все самой – никакая волшебная палочка не нужна, – только время, терпение и упорство. А строительные работы по всему Васильевскому шли: ходи, смотри, учись... – как говорится, не боги горшки обжигают.

И были! Были заделаны щели! Пусть не сразу. Пусть руки в кровь! Пусть цемента понадобилось в разы больше, чем думалось! Но заделаны! До зимы. И в комнате суше стало, теплее.

Были и бесконечные поиски работы, хоть копеечной, хоть какой. Но без связей, без образования, найти хорошую работу было не просто, – и лед колола, и туалеты драила, и на рынке гнилые овощи перебирала. И конечно, обманывали, платили меньше обещанного, если вообще платили, но Марина тыкалась, вкалывала, совмещала, – где-нибудь да заплатят.

А скоро эта борьба стала приносить удивительные, чудесные плоды. Здесь, в этих полуразрушенных бетонных стенах, под почерневшим потолком, Марина впервые почувствовала себя по-настоящему дома. Единственная соседка (по 3-комнатной квартире) появлялась раз в месяц – приезжала за пенсией. В остальное время квартира была в полном распоряжении Марины. Тишина, приглушенные звуки далекого транспорта, тихое «тик-так» старенького б/ушного будильничка. И никаких бурь, сцен, выволочек, никто не будит по ночам. И главное, никто на свете уже не сможет, не посмеет лишить Марину этого обиталища.

Года через два изнурительных, до голодных обмороков, мытарств и с работой устроилось, да как! Марину взяли в турбюро, пришлось, правда, подучиться, походить с гидом-куратором в стажерах, ради одежды поголодать, но скоро она сама водила туристов. Эта работа была спасением для Марины, и не только потому, что позволяла общаться с людьми, которым дело не было до ее прошлого.

Разрабатывая новые темы, зарываясь в книжные залежи библиотек и стихийных развалов, Марина оказывалась в сказочно иной реальности, где царские особы чертили алмазными перстнями по оконным стеклам, где народ с опаской поглядывал на Александрийский столп, ожидая его неминуемого падения, а великолепный и непостижимый Блок, певец Вечной женственности, в голодный год радовался, отоварившись селедкой. В той реальности все уже было: любовь и дружба, милосердие и зависть, подлости и муки. Но, состоявшись как факт, описанное в хрониках и историях, оно вдруг всплывало из глубин прошлого неузнанным или преображенным, чтобы снова и снова трогать души и волновать умы. В пору Белых ночей эта магия особенно ощутима становится: отвлекающие блеск, многоцветие, красивульки – скрадываются, здания тонкими штрихами углов и карнизов проступают сквозь сумеречный гризайль серебристого сияния, утрачивая свою тяжеловесность, и город кажется призрачно легким, невесомым, – как бы ветер не снес, или волной не смыло. Однажды ощутившему этот непокой трудно остаться равнодушным к этому городу: не ощутить к нему тревожной неприязни или не влюбиться в его влажные камни и низкие небеса. Марина любила. И город, и экскурсантов.

Встреча третья. Глава 13. Прохожий 

Удивительно, – ни разу в жизни не случалось Марине пострадать от странной привычки уходить в себя. За целый день находишься, накрутишься, стоять сил нет, – а ноги привычно пеньки огибают, низенькие оградки, ступеньки, поребрики перешагивают и подальше от людей и машин уводят. Но сбилась ли однажды от сумасшедшей жары планета, или судьба, обмахиваясь веером, что-то из виду упустила, Марина чуть на случайного прохожего не налетела:

– Простите, – шарахнулась она в сторону.

– Опять «выкаешь»? – судя по голосу, улыбнулся прохожий. Сквозь сумрак проступал силуэт солидного, заросшего щетиной мужчины, и если б ни голос, Марине и в голову не пришло искать в нем знакомые черты.

– Алексей? Каким ветром? – удивленно остановилась она.

– Да клиент у меня тут… – он протянул визитку: «Аудиоаппаратура: установка, ремонт, апгрейд». Марина усмехнулась: в ее мире не было ни телевидения, ни радио, ни даже телефона. – Подзадержался сегодня, чтоб завтра сюда не ехать. А ты как здесь?

– Живу.

– Одна-одинешенька? – полюбопытствовал Алексей, подставив ей локоть.