Текст книги "Шестиглавый Айдахар"

Автор книги: Ильяс Есенберлин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Хан с нетерпением ожидал завершения строительства мечети. Она поможет ему объединить всех мусульман, утвердит за ним славу защитника ислама. Берке уже мысленно видел, как будут гореть на солнце золотые минареты, внушая людям веру в величие Орды, владеющей половиной мира.

Как заставить непокорного ромея поторопиться? Быть может, утихла его тоска по родине, а скорее всего, он догадывается, что и после завершения работ Берке не отпустит, не даст ему воли.

Коломон же действительно не спешил со строительством, хотя это было и странно. Какой мастер не мечтает увидеть осуществленной свою мечту? Коломон не был исключением. Но были причины, заставляющие его поступать иначе. Откуда мог знать хан Золотой Орды мысли простого ромея, пленника, раба…

Выехав из дворца, Берке направил коня к небольшому степному озеру, окруженному зеленой стеной камыша. Там жили его лебеди.

Каждое утро приезжал сюда хан, чтобы полюбоваться прекрасными птицами. Легко проливающий кровь и человека, и зверя, Берке боготворил своих лебедей. Созерцание их вселяло в него уверенность и покой.

Лебеди были ручные. С наступлением холодов их держали в специальном теплом помещении, а когда приходила весна – выпускали на это озеро. Никто не смел выстрелить или напугать птиц. За этим следили специально приставленные люди. Жестокая кара ждала ослушника.

Однажды поздней осенью дежуривший у озера мальчик ушел домой. Кто мог знать, что ночью пойдет снег и ударит мороз?

Лебеди не умели летать. И когда утром, по своему обыкновению, хан приехал на озеро, он увидел вмерзших в лед, полуживых птиц. Ярости Берке не было предела. По его приказу два нукера разделись догола и, ломая своими телами лед, вынесли лебедей на берег. Завернув их в одежду, нукеры принесли птиц в ханскую ставку. В тепле птицы ожили, хан накормил их из собственных рук. Этой же ночью приставленный к лебедям мальчик умер от побоев.

В Орде знали, что Берке любит птиц, но никто и предположить не мог, что хан боготворит лебедей. Им принадлежала его душа.

Берке было одиннадцать лет, когда его дед Чингиз-хан, покорив один из китайских городов, подарил внуку этих прирученных лебедей. Птицы были почти птенцами. Чингиз-хан сказал Берке: «Лебеди – священные птицы. Пусть они всегда будут с тобой. Никому не позволяй их обижать».

В словах деда была какая-то тайна, и Берке, покоренный ею, свято выполнял его завет. Когда же приходилось отправляться в походы, к лебедям приставлялся самый надежный человек. Хан, никогда и никому не плативший за службу, щедро одаривал человека-хранителя…

Давно нет в живых Чингиз-хана, давно оставил этот мир отец – Джучи. Да и он сам прожил уже шестьдесят лет, а время словно не властно над птицами – они по-прежнему красивы, по-прежнему несутся над озером их клики, похожие на звуки серебряных труб. И с каждым годом все сильнее привязывается к лебедям хан. Его всегда удивлял такой долгий век птиц.

Однажды хан позвал к себе кусбеги, известного в Орде ловца птиц, и спросил:

– Скажи мне, сколько лет живут лебеди?

– Сто семьдесят – сто восемьдесят, – ответил старик.

– А беркут?

– У него век короткий, как и у человека, семьдесят – восемьдесят лет.

Берке с недоверием смотрел на кусбеги:

– Почему же сильный беркут живет меньше, чем слабые лебеди?

Старик усмехнулся:

– Беркут жесток и кровожаден. Его жертва – слабый. А лебеди питаются лепестками цветов, травами и белыми корешками, что достают со дна чистых водоемов…

Ответ кусбеги не понравился хану:

– Быть может, ты скажешь нам тогда, отчего умирают лебеди?

Старик посмотрел на Берке выцветшими от долгих лет жизни глазами.

– От стрелы человека, от зубов зверя, от хищной птицы или от горя…

– Какое может быть горе у птицы?

Кусбеги покачал головой:

– Разве великий хан не знает, что лебедь не может жить без пары? Народ сложил даже об этом песню. Послушай, о великий хан…

Старик запел хриплым, надтреснутым голосом:

 
– Лебедь долго может жить на озере,
Коль с парой обитает в радости.
Несчастный, постареет и умрет он,
Коль рано потеряет друга.
 

Прошло почти пятьдесят лет, как дед подарил Берке этих птиц. В последние годы стало казаться, что он наконец постиг тайну, которую не открыл Чингиз-хан. Лебеди были не просто подарком. Две белые птицы стали судьбой Берке. И, пока они живы, хану нечего бояться.

Что бы ни случилось, все минет, любые невзгоды обойдут стороной. И чем больше думал об этом Берке, тем больше верил в чудодейственную связь между его жизнью и жизнью птиц.

Любуясь лебедями, хан забывал о битвах, о врагах, о мести… Кто знает, быть может, они напоминали ему далекую пору детства, когда душа его была светла и чиста, а разум не пьянел от пролитой крови. А быть может, вечная молодость птиц давала утешение, обманывала его близкую старость, обещая долгие годы жизни и исполнение всех желаний, какими бы недостижимыми они ни казались. Кто знает?..

Не спеша, опустив повод коня, ехал сегодня к озеру Берке. Позади, не отставая ни на шаг, следовали верные нукеры. И вдруг хан увидел всадника. Он всмотрелся и не поверил своим глазам. Навстречу на прекрасном иноходце ехала юная девушка в атласной шапочке – борике, отороченной соболем, в камзоле из красного бархата.

Девушка не узнала хана. Она, видимо, спешила и даже не посмотрела на встречных всадников. Хан успел увидеть ее юное чистое лицо, большие и темные, как у верблюжонка, глаза. Алые губы девушки улыбались – она, наверное, думала о чем-то очень хорошем.

Берке уже редко волновали женщины, но красота юной наездницы заставила сердце хана забиться горячо и сильно.

– Чья это дочь? – сердясь неизвестно на кого, спросил хан.

Один из нукеров, приблизившись к Берке, почтительно сказал:

– Это дочь женщины, которая прислуживала на кухне во дворце хана Сартака. Ее зовут Кундуз.

– Дочь прислуги? – Хан нахмурился еще больше. – Тогда кто дал ей иноходца и такую одежду?

– Это произошло совсем недавно, о великий хан. Это сделал хан Ногай. Мать Кундуз дальняя родственница одной из его жен.

Берке недобро усмехнулся. Дальние родственники ханских жен начали вести себя так, словно они происходят от белой кости.

– Как позволяет мать молодой девушке разгуливать где ей вздумается? Она не замужем?

– Нет, великий хан. Но она сосватана.

– Кто станет ее мужем?

– Она сосватана за Данила – боярина великого князя Александра Невского.

Хан нахмурился и пристально посмотрел в лицо нукера:

– Ты ничего не путаешь?

– Нет. – Нукер перегнулся в седле, понизил голос: – Я служил во дворце хана Сартака. В год, когда его подняли на белой кошме, в Орду приезжал Данил…

– Я это знаю… – нетерпеливо перебил Берке.

– Эту девушку по приказу хана я отводил ночью к молодому боярину. Тогда ей было тринадцать лет. Нверное, она понравилась Данилу… Уезжая, он попросил хана Сартака отдать Кундуз ему в жены…

Откуда было знать нукеру, что все произошло по-другому. Данил решил отплатить девочке добром за то, что она спасла ему жизнь. Не открыв истинную причину хану Сартаку, Данил попросил, чтобы тот, как только Кундуз подрастет, прислал ее погостить в Новгород. Хан, думая, что девочка понравилась боярину, дал согласие. И поэтому после отъезда Данила, кто бы ни сватал Кундуз, Сартак всем отказывал.

Могущество Орды после смерти Бату-хана покачнулось, и каждый из потомков Джучи, предвидя в скором времени междоусобную борьбу, старался заручиться поддержкой сильного союзника. Таким был Великий Новгород.

Из-за этого вспомнил Ногай о дальнем родстве жены с матерью девочки, из-за этого слал ей подарки. Кундуз могла стать новгородской боярыней и оказаться полезной.

Слушай нукера, Берке думал о своем. И ему для осуществления задуманного мог пригодиться союз с Новгородом. Поэтому не стоило из-за девушки-кипчачки, пусть даже и очень красивой, портить отношения с нязем Александром.

– Вот почему она ведет себя так… – с усмешкой сказал Берке. – Но если она будет носиться словно красная лисица, на нее наверняка найдется ловчий кречет… – Хан обернулся к нукеру. – Смотри, чтобы не заклевали ее завистливые вороны. Беречь ее надо, как собственный зрачок. Орда должна держать свое слово, даже если оно дано орусутскому князю…

– Если еще не поздно… – робко сказал нукер.

Хан резко вздернул голову:

– Продолжай…

– Люди говорят, что каждое утро она ездит к ромею Коломону, который строит мечеть…

– Зачем?

– Не знаю…

Берке больше не спросил ни о чем. Ему ли, великому хану, задавать вопросы простому нукеру? Во дворце есть люди, которые сегодня же расскажут ему все о Кундуз и Коломоне, расскажут о том, что было, и даже о том, что будет. На миг перед глазами встало счастливое лицо девушки.

На этот раз Берке подъехал к строящейся мечети со стороны Итиля. Сотни рабов копошились на берегу, месили глину, тесали камни. Хан остановил коня, пораженный увиденным. Стена мечети сверкала радугой красок. Цветные узоры сплетались в удивительный орнамент, приковывали взор. Что-то удивительно светлое, праздничное было в творении мастера Коломона. Хан пытался мучительно вспомнить, где он видел подобное, и не мог. Потом вдруг вспомнился весенний луг на берегу голубого Керулена, на родине предков, который он видел в далеком детстве. Тогда так же сверкала земля радугой красок, а здесь эту радугу создал человек. И это было удивительно…

«О великий аллах, дай силы мастеру завершить это чудо в срок! – подумал Берке. – Во всей вселенной не будет мечети, равной по красоте этой!»

– Берке-хан! Нравится вам настенная роспись?

Хан вздрогнул и обернулся на голос. Совсем рядом стоял ромей Коломон и смотрел на него. Волосы и борода отросли так сильно, что почти закрывали лицо мастера. Он был худ, темен от постоянного пребывания на солнце, и только голубые глаза, ясные и чистые, излучали яркий пугающий свет.

Берке не смог скрыть своих чувств и поэтому сказал:

– Нравится…

– Если нравится, значит, хорошо…

В голосе ромея хану послышалась насмешка.

Берке, недовольный тем, что не сумел скрыть своих чувств, нахмурился и сухо спросил:

– Когда закончишь работу?

– Осенью… – спокойно сказал Коломон.

– Хорошо…

Берке тронул повод коня, но, проехав несколько шагов, не удержался, чтобы еще раз не взглянуть на мечеть.

То, что он увидел, лишило хана дара речи. Он только заметил, как лицо Коломона медленно заливала смертельная бледность.

Берке торопливо слез с коня, сделал несколько шагов к мечети, потом вернулся на прежнее место. И, словно не веря своим глазам, провел ладонью по лицу. Нет. Глаза не обманывали его. Видение не исчезло.

На стене сквозь вязь узоров он рассмотрел фигуру девушки верхом на иноходце. Хан не мог ошибиться. Это была Кундуз. Он всмотрелся в ее лицо – та же улыбка, то же счастье в глазах, даже одежда и конь были те же, что он увидел сегодня, когда встретил девушку на пути к озеру.

Вновь и вновь Берке уходил и возвращался на заколдованное место. Изображение Кундуз то исчезало, то появлялось. Только что была девушка на иноходце, и вот уже просто яркое сияние красок.

Губы хана беззвучно шевелились. Ему много приходилось слышать о чудесах. Знал он о замечательной иранской мечети с семью куполами. Там, если стать точно под центральным куполом и произнести слово, во всех остальных эхо повторит его, но стоит сойти с места, и гробовое молчание будет тебе ответом, если ты даже начнешь кричать.

Много тайн и чудес на свете, но о таком, которое он увидел сегодня, ему еще не доводилось слышать.

Мастер надеялся, что секрет его будет раскрыт не скоро. Иначе он не решился бы на подобную дерзость. Видимо, само провидение захотело, чтобы хан оказался сегодня здесь. Тайный трепет охватил Берке. «На все воля аллаха…» – суеверно подумал он.

Коломон стоял неподвижно, и только глаза его с потемневшими огромными зрачками неотрывно следили за каждым движением хана. Берке, не проронив ни слова, медленно подошел к коню и тяжело взобрался в седло…

* * *

…Нет на свете чувства сильнее, чем любовь. Ради нее трус может стать героем, а человек, не знающий грамоты, сложить прекрасные стихи.

Коломон увидел впервые Кундуз, когда весеннее солнце оплавляло землю и небо, а душистые травы Дешт-и-Кипчак уже поднялись до колен и ветер из степи нес их пьянящий, волнующий аромат.

Два верховых туленгита гнали по улицам Сарая Коломона. Мастер, как и обычно, весь день провел на строительстве мечети и теперь возвращался в свою темницу.

Ромей устал и, несмотря на покрикивание туленгитов, шел медленно. Ему были безразличны красоты весенней ночи: и радостное перемигивание звезд во влажном темном небе, и призрачное сияние луны, бросающее густые тени на пыльные узкие улочки. Коломон был весь во власти своих дум. Он медленно перебирал все, что было сделано за день, думал о строящейся мечети. Негромко и тоскливо позвякивали цепи на ногах мастера.

Ромей не заметил, откуда вдруг появились две женщины. Они шли навстречу ему, и он, занятый своими мыслями, равнодушно скользнул по их лицам глазами. К звону его цепей вдруг прибавился мелодичный звон серебряных монет, вплетенных в девичьи косы.

– Здравствуйте, агай.

Коломон удивленно поднял голову. Голос был глубоким, ласковым. Ромей всмотрелся в прохожих. Лунный свет был ярким и чистым, и он без труда увидел лица женщин. Одно было уже немолодое, со следами былой красоты, другое – наверняка ему принадлежал голос – юное и прекрасное. Глаза мастера не могли ошибиться.

Девушка была высокой, стройной, большеглазой. В две тяжелые косы, длинные, почти до земли, заброшенные за спину, были вплетены нитки серебряных монет, которые при каждом ее шаге мелодично звенели.

– Здравствуйте… – растерянно сказал ромей.

Женщины прошли, а он все смотрел им вслед, пока один из туленгитов не хлестнул его камчой:

– Пошли, пошли…

Коломон двинулся вперед, а перед глазами неотступно стояло лицо девушки, залитое мерцающим лунным светом, ее шапочка – борик с султаном из птичьих перьев, ее тяжелые косы… Ромею показалось, что он увидел во взгляде, брошенном на него девушкой, восхищение…

С этой ночи покой ушел от Коломона, пропал интерес к работе, поблекли и казались дешевой подделкой родившиеся бессонными ночами в его голове орнаменты. Он мог подолгу смотреть на то, что уже было сделано, и огонь неудовлетворенности сжигал его душу. Мастеру казалось, что краски сделались тусклыми, что из его творения ушла жизнь. Так продолжалось долго, работа на строительстве мечети начала замирать, и все чаще Коломона охватывало отчаяние.

Лето подходило к концу. Холодные ветры прилетали на берега Итиля из темных лесов орусутской земли. Вода в реке сделалсь густой, и омуты под обрывами уже больше не просматривались до дна. Печальным и хмурым, как близкая осень, был мастер Коломон.

Однажды, как обычно, с первыми лучами солнца ромей пришел к мечети. То, что он увидел, показалось ему сном. На коне темно-серой масти, в седле, отделанном серебром, сидела девушка, которую он встретил той удивительно лунной весенней ночью.

Коломон не отрываясь смотрел на нее. Опершись рукоятью камчи из красной таволги на луку седла, она откинула голову в соболином борике и зачарованно рассматривала узоры на стене мечети. Девушка была так увлечена, что даже не услышала звона цепей на ногах ромея. А он был поражен ее красотой и остановился, не решаясь сделать шага, чтобы не потревожить, не спугнуть ее.

Вдруг озарение, стремительное, как полет стрижа, пронеслось в мозгу Коломона. Теперь он знал, чего ему не хватало и что надо делать. От дерзкой мысли зашлось сердце, но потушить ее, забыть уже не было сил. Мастер знал, на что он решался, знал, чем это может кончиться для него, пленника могущественного Берке-хана, и все-таки…

– Здравствуй, сестричка… – тихо сказал он.

– Здравствуйте…

Кундуз вздрогнула и обернулась. Лицо ее залила краска смущения. Она узнала Коломона.

– Кто сделал это чудо? – спросила девушка.

– Я…

Коломон пристально, не отрываясь смотрел в лицо Кундуз, словно навсегда пытался запомнить ее.

– Когда закончите всю мечеть?

Ромей вдруг засмеялся, и на заросшем густой бородой лице сверкнули ровные белые зубы.

– Когда прикажешь ты…

Кундуз недоверчиво смотрела на мастера.

– Так не бывает, – вдруг резко, решительно тряхнула головой, отчего монеты, вплетенные в черные как ночь косы, зазвенели, точно серебряные колокольчики. – Сделай это сегодня, прямо сейчас!..

– Ты права. Так не бывает… – грустно сказал Коломон, и тотчас же в глазах его вспыхнули сумасшедшие, дерзкие огоньки. – Но если ты действительно хочешь, чтобы я быстро завершил работу, приезжай сюда каждый день в это же время.

Кундуз независимо пожала плечами:

– Зачем?

– Я не могу пока сказать… Но ведь ты хочешь скорее увидеть мечеть построенной?

Лицо Кундуз было спокойным, и Коломону вдруг показалось, что сейчас она хлестнет иноходца камчой и ускачет с берега Итиля, навсегда уйдет из его жизни.

– Приезжай! – страстно попросил ромей. – Это очень нужно! Приезжай, когда весь Сарай еще спит и только рабы принимаются за свой тяжкий труд!..

Слова мастера таили загадку, но было в них и что-то такое, что заставило девушку поверить ему. Она увидела толстые, тяжелые цепи на его ногах, увидела горящие синие, словно весеннее небо, глаза и сказала:

– Хорошо. Я выполню вашу просьбу…

* * *

С этого дня мастер-ромей словно умылся живой водой. Вдохновение охватило его, и глубокая, тихая радость засветилась в глазах. Кундуз приезжала теперь ежедневно.

Сердце неподвластно приказу, и с каждой встречей девушку все сильнее тянуло к Коломону. Она еще не знала, что такое любовь, и поэтому не противилась появившемуся в ней чувству.

Но однажды Кундуз поняла, что полюбила, и ей сделалось страшно. Показалось, что конь несет ее по самому краю пропасти, а сил усидеть в седле, удержаться – нет.

Коломон замечательный человек, великий мастер, но у него другой бог, другая вера. Разве отдадут ее за него? И еще он раб, а это, по законам Орды, не человек. Жизнь раба дешевле жизни скотины. Ни один мусульманин не скажет ей слова одобрения, не согласится мать. Что может быть страшнее, чем нарушить закон предков?

Кундуз боялась думать обо всем этом, гнала от себя мысли о ромее, но они приходили незваными и не давали покоя, мешали жить, как прежде, беззаботно.

Девушка вдруг стала догадываться, что ее частые встречи с Коломоном опасны для них обоих. Если кто-то узнает об их чуствах, может случиться беда.

Но сердце не хотело знать обычаев предков и звало ее днем и ночью на берег Итиля. Кундуз уже и дня не могла прожить без того, чтобы не увидеть чудесных орнаментов, созданных руками любимого.

Любовь и красота всегда побеждали разум. Она клялась себе не ехать больше к мастеру, но едва занимался рассвет, Кундуз торопливо седлала коня. Она боялась признаться, что уже не может представить себе жизнь без Коломона, этого сильного, порывистого в движениях, доброго человека.

Так было и в тот день, когда она приехала к мечети раньше обычного. Солнце еще не взошло, и на берегу никого не было, кроме рабов и стерегущих их туленгитов.

Кундуз легко соскочила с седла, привязала иноходца к тонкому дереву и радостно улыбнулась Коломону.

Мастер бережно взял ее за руку и повел к мечети. Роспись одной из стен уже была почти завершена, и строительные леса были убраны. Кундуз видела; ромей чем-то сильно взволнован. Он отпустил ее руку, быстрый и стремительный, прошел возле стены, потом отошел от нее на такое расстояние, чтобы можно было одним взглядом охватить ее всю.

– Иди сюда! – позвал он Кундуз.

Кундуз послушно подошла и встала с ним рядом.

Первые лучи солнца ударились в стену, и сказочной красоты заиграли на ней краски. Десятки раз уже видела она эту картину и в недоумении повернулась к Коломону, не понимая, что он от нее хочет и зачем привел сюда.

– Смотри же!.. – нетерпеливо рошептал ромей. – Смотри! Сейчас совершиться чудо!..

Кундуз смотрела. И вдруг солнце словно сдвинуло свои лучи – потускнели, выцвели краски, и сквозь таинственные узоры орнамента она увидела такое, отчего у нее закружилась голова и возглас удивления вырвался из груди.

Кундуз увидела себя верхом на иноходце. Картина занимала всю огромную стену, и девушка не могла ошибиться. Впервые она видела себя со стороны: счастливое лицо, гордо поднятая голова с тяжелыми жгутами кос и иноходец, совсем как живой, казалось, готов был ступить с картины на землю.

Кундуз невольно сделала шаг вперед, чтобы потрогать увиденное руками, но чудесная картина тут же исчезла, и ничего не было на стене, кроме яркого сияния красок. В растерянности она отступила назад и тотчас же снова увидела картину.

Девушка повернула свое лицо к Коломону. Восхищение и мольба были в ее взгляде.

– Что это? – едва слышно спросила она.

Ромей положил ей руку на плечо:

– Тише, девочка! Тише! Держи себя в руках. Об этом, кроме тебя, никто не должен даже догадываться… – речь Коломона была тороплива и сбивчива. – Я мечтал сделать такое чудо всю жизнь… Я берег это для будущего… Но появилась ты… Теперь понятно, для чего я просил тебя приезжать сюда каждое утро? Эту картину можно видеть только с этого места и только тогда, когда восходит солнце… Стоит солнцу изменить свое положение в небе, и никто, даже с этого места, не сможет увидеть то, что увидела ты!.. Лишь великое и доброе солнце, дающее людям тепло и свет, открывает своими лучами невидимые краски, заставляет их явиться миру.

Кундуз все еще не могла прийти в себя:

– Как же ты сумел сделать такое?

– Нет предела для человеческого разума. Я сделал совсем немного – открыл одну из тайн ученого, который жил во времена Искандера Двурогого… – Коломон вдруг перестал говорить. Прямо к ним шел один из туленгитов, стерегущих рабов. – Я обо всем расскажу тебе после. – Ромей своими пронзительными глазами посмотрел в глаза девушки:

– Кундуз! Я хочу видеть тебя! Сегодня, как только зажгутся первые звезды, приходи к озеру! У меня есть несколько золотых монет, и я куплю эту ночь у стражника!.. Я буду ждать!..

– Хорошо. Я приду, – тихо, но твердо сказала девушка.

Вернувшись во дворец, Берке не велел никого к себе пускать и долго сидел в одиночестве. Мысли о том, что он увидел, не давали ему покоя. Потрясение прошло, и все можно было обдумать не торопясь.

Надо было что-то предпринять. Но что? Коварный ромей, зная, что мусульманская религия запрещает изображать людей, животных и птиц, все-таки обманул его.

Если кто-то догадается о том, что видел сегодня он, мусульмане отвернутся от хана, который позволил гяуру совершить такое святотатство.

Мечеть прекрасна. Подобных орнаментов и красок ни разу не видел Берке, хотя за долгую жизнь он побывал в землях разных народов. Закралась вдруг мысль: быть может, никто и никогда не узнает, что под орнаментом скрыто изображение человека, может, не стоит разрушать то, что создал мастер-ромей? Или приказать построить что-нибудь на том месте, с которого открывается тайна?

Но сейчас же на смену сомнениям пришла подозрительность. А что, если это не единственный секрет мастера? Кто знает, что у гяура может быть на уме?

Кровь отлила от лица хана, когда он подумал об этом. Нет! Выход был один – уничтожить всю роспись, которую сделал на этой стене ромей, и заставить его подчиниться ханской воле.

Перед глазами вдруг поразительно четко и ясно появилось изображение красавицы верхом на иноходце. Трудно было поднять на такое руку. Но зачем, почему решился на этот безумный поступок мастер? Туленгит намекнул сегодня хану кое о чем, но он только показал голову змеи, спрятав ее тело в воде. Так в чем же все-таки дело?

Берке думал о ромее, а перед глазами стоял образ девушки. Давно не охватывало его сердце волнение и не просыпалось желание обладать юным телом. Можно было бы приказать нукерам отыскать ее и привести сейчас же во дворец, но что-то удерживало хана от этого…

Так как же поступить с мастером? Раб осмелился полюбить свободную девушку, юную, прекрасную, как утренняя звезда Шолпан…

Хан схватил серебряный колокольчик и затряс им.

В комнату торопливо вошел сотник Салимгирей.

– Приведи сюда мастера-ромея.

– Слушаюсь и повинуюсь, великий хан.

Через некоторое время воины с обнаженными саблями приволокли во дворец Коломона и втолкнули его в комнату к хану.

– Оставьте нас двоих! – приказал Берке.

Воины удалились. Хан долго и пристально рассматривал мастера, словно пытаясь прочесть его мысли. Лицо ромея было неподвижным и бледным. Крупные капли пота блестели на его высоком лбу.

Недобрая улыбка тронула губы Берке.

– Рассказывай, – велел он.

– О чем, Берке-хан?

– Начнем хотя бы с того, когда ты закончишь строительство мечети?

– Я уже говорил… Осенью.

– Хорошо. А теперь скажи мне, зачем ты нарисовал на стене эту девушку?

Коломон резко вскинул голову.

– Я люблю ее!

– Ну, а она тебя?

– И она любит…

Лицо хана передернулось, но он справился с охватившим его гневом и по-прежнему спокойным голосом сказал:

– Разве тебе неизвестно, что она сосватана?

– Я знаю об этом. Но разве это имеет какое-то значение, если люди любят друг друга?

Дерзость ромея, его упрямые и смелые ответы бесили Берке:

– У вас разная вера. Девушка мусульманка…

Мастер не спрятал глаз:

– Самая великая религия, которой поклоняются люди всей земли, – это любовь…

Лицо хана побледнело и заострилось. Он чувствовал, как охватывает его, подступает к горлу знакомое состояние дикой ярости. Стоит только расслабиться, и оно захлестнет его, закроет глаза пеленой кровавого тумана, и тогда…

– Ты знаешь… что наша религия… запрещает рисовать людей… – Берке с трудом выталкивал слова из сведенного судорогой горла.

– Я люблю ее… И у меня не было иного способа выразить это. Она не понимала и боялась моих слов, потому что слова могут лгать.

– Дальше…

– Дальше? Когда она увидела свое изображение – оно сказало ей обо всем. Кундуз хорошо знает, чем это грозит мне. И если я не побоялся, значит, слова мои не лживы. Я совершил, согласно высшей религии, страшный грех. Девушка узнала, что я люблю ее больше, чем свою жизнь. И она согласилась…

В уголках губ хана появилась пена, а узкие глаза превратились в крохотные щелки.

– Согласилась?

– Да. Она согласилась навсегда стать моей, – Коломон вдруг опустился на колени. – Великий хан, в своей жизни я ни разу и никого ни о чем не просил… Ради своей любви я сам встал на колени… Я прошу одного… Мне не нужна свобода… Пусть я навсегда останусь рабом, я построю для вас тысячу прекрасных мечетей, только разрешите Кундуз стать моей женой…

Рука Берке скользнула к лежащему рядом кинжалу.

– А девушка согласится стать женой раба?

– Да, великий хан, она тоже просит вас об этом…

– Значит, мечеть закончишь, как обещал?

– Я сдержу свое слово, великий хан.

Лицо Берке посветлело. Он позвонил в серебряный колокольчик, и в дверях тотчас появился Салимгирей.

– Мы договорились с мастером Коломоном… – Губы хана вдруг растянулись в улыбке, но глаза не смеялись – они были по-прежнему недобрыми и холодными. – Я решил соединить его с девушкой, о которой он говорит, если, конечно, он сдержит свое слово и завершит строительство мечети нынешней осенью. Не так ли, мастер-ромей?

– Да, – Коломон всем телом подался вперед.

– Теперь слушайте мое повеление, – от лица Берке вдруг снова отхлынула кровь, – за рисунок, который он сделал на стене мечети, наказать его ста ударами. За желание взять в жены мусульманку повелеваю оскопить его. Все это надлежит сделать в присутствии девушки и всех рабов. Затем, согласно уговору, соединить ромея с девушкой.

Коломон зашатался. Он знал обычаи того страшного мира, в котором жил, – хан Золотой Орды никогда не меняет своего решения.

– Лучше вели зарубить меня на этом месте! Зачем мне жизнь?.. – хрипло попросил ромей.

– Нет, – властно сказал Берке. – Мне еще нужна твоя жизнь. Ты должен достроить мечеть…

Страшная была ночь. Почти десять тысяч рабов велел согнать хан Берке на майданхану – главную площадь города. Рабов плотным кольцом окружили конные туленгиты с обнаженными саблями в руках. Коломон, закованный в цепи, стоял на высоком помосте в окружении стражи и был виден всем. По углам помоста пылали огромные, в рост человека, багровые костры, и их пламя тревожными отсветами играло в расширенных зрачках рабов, на узких клинках сабель туленгитов.

Ночь словно придвинулась к главной площади города, и небо, черное и тяжелое, опустилось к самой земле и готово было рухнуть на головы собравшихся здесь людей.

Два стражника привели Кундуз и втащили ее на помост. Тихий ропот, похожий на стон, пронесся над площадью. Девушка была прекрасна. Бледное лицо, закрытые глаза, похожие на черную волну волосы, разметавшиеся по плечам…

– Слушайте! Слушайте! Об этом должны знать все! – закричал ханский глашатай, огромный, словно отлитый из бронзы, монгол. – По повелению хана Золотой Орды, великочтимого Берке раб-ромей за то, что испоганил стену мечети – обители аллаха, наказывается ста ударами.

Палач – высокий худой человек в лисьем малахае, надвинутом на самые глаза, – поднял руку.

Туленгиты, охраняющие Коломона, свалили мастера на помост…

– Раз, два, три…

Над площадью, над головами застывших в молчании людей засвистела, рассекая воздух, лоза. Тишину нарушал только ровный и бесстрастный голос глашатая, считавшего удары:

– Четыре, пять, шесть…

Багровое пламя костров шевелилось над помостом, выхватывая из мрака суровые лица рабов, гневно сведенные брови. В тревожно шевелящихся отсветах кровь раба Коломона казалась черной.

– Пятьдесят… шестьдесят один… – считал глашатай.

И вдруг пронзительный женский крик взметнулся над площадью. Это был голос Кундуз:

– Люди! Родные! Спасите его! Ведь это великий мастер Коломон!

Толпа качнулась к помосту, но тут же отхлынула и снова замерла в тяжелом молчании.

– Девяносто, девяносто один… – падали на головы рабов бесстрастные слова.

Туленгиты, подхватив под руки ромея, поставили его на помост. Кожа на спине мастера висела клочьями. Он истекал кровью.

– Слушайте, слушайте! – вновь закричал глашатай. – По велению хана Золотой Орды великого Берке за то, что неверный ромей захотел взять в жены мусульманку, девушку-кипчачку Кундуз, его надлежит оскопить! Пусть исполнится мудрое решение хана!

На помост поднялся мулла в белой чалме. В руках его сверкнул нож.

– Сорвите одежду с раба, положите его на спину и крепко держите, – приказал он туленгитам.

Кундуз зашаталась, уронила на грудь голову.

– Поднимите голову этой потаскухе! – крикнул палач державшим девушку туленгитам. – Пусть она увидит, как ее будущий муж станет евнухом!

И вдруг властный, сильный голос упал в гнетущую тишину:

– Люди! Разве можно терпеть такое насилие?! Или вы забыли, что вы люди?

Головы всех повернулись на голос. Высокий человек, одетый во все черное, стоял чуть поодаль от помоста. Лицо его было до самых глаз закрыто платком. И никто не смог в этот миг даже подумать, что это был сотник личной охраны Берке-хана Салимгирей.