Текст книги "Табельный выстрел"

Автор книги: Илья Рясной

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 21

Голова у Поливанова гудела от обилия информации. Он закончил печатать на раздолбанном старинном «Ундервуде» справку на доклад руководству и сказал:

– Перерыв, ребята.

– Кофе по случаю достал, – сообщил Акулов. – Настоящий. Бразильский. В зернах. Могу заварить.

– Ну, если можешь, то завари, – кивнул Поливанов.

Сразу заварить не получилось – Абдулов долго мурыжил ручную цилиндрическую кофемолку, с трудом перемалывая кофейные зерна. Потом возился с медной туркой, которую тоже притащил из дома, чтобы поразить москвичей, и теперь пытался приладить ее на тщательно скрываемую от пожарных инспекторов плитку со спиралью накаливания. Добавил какие-то ингредиенты… Зато когда все было готово, по кабинету поплыл волшебный запах кофе, навевающий грезы о дальних странах, бороздящих море парусниках…

Поливанов, поставив чашку перед собой, обильно подсластил божественный напиток. И взялся за кипу накопленных, да так и не прочитанных газет.

«Горький. В атмосфере воодушевления и праздника прошла встреча комсомольцев со спортсменами, защитившими честь страны на зимней Олимпиаде 1964 года в Инсбруке. Во встрече участвовали олимпийские чемпионы лыжница Клавдия Боярских, конькобежка Лидия Скобликова, фигуристка Людмила Белоусова, хоккеист Виктор Якушев. Спортсмены отметили, что благодаря направляющей силе, неустанной заботе нашей Коммунистической партии стали возможны результаты, которыми гордится весь советский народ».

Да уж, гордиться было чем. Дали так дали стране угля. Результат был фантастический. По золотым медалям обогнали идущую сразу следом за СССР Австрию почти втрое, а по общему количеству медалей вдвое. Что очень важно, стали олимпийскими чемпионами по хоккею, в тяжелейшем финале обыграв канадцев. Ощущения у советских людей после этой Олимпиады были сравнимы разве что с ликованием после полета в космос Юрия Гагарина.

«Вильнюс. Активное строительство частного дома, которое вел техник Капсукской авторемонтной конторы Вацлав Траяускас, привлекло внимание общественности. За короткий срок на окраине Капсукаса вознесся роскошный каменный особняк. Вызвало сомнение, что на трудовые доходы предприимчивый техник смог не только построить дом, но и приобрести автомашину. В ходе проверки комиссии горисполкома установлено, что стройматериалы приобретались по заниженным ценам, фактически даром. На основании Указа Президиума Верховного Совета Литовской СССР от 1962 года «О безвозмездном изъятии домов, дач и других строений, приобретенных на нетрудовые доходы» суд вынес решение, и коттедж площадью 160 квадратных метров стал собственностью города. После ремонта в нем заработает детский сад».

Поливанов допил кофе, отодвинул газеты, перечитал справку и отправился на общее совещание к замначальника УООП Свердловской области.

Там он доложил ситуацию. Фигурант установлен. Основания подозревать его в причастности к преступлению очень серьезные.

Лопатин предложил незамедлительно задержать Ильясова с последующими обысками по всем адресам родственников, на рабочем месте, в квартире. Что-нибудь да найдется.

– Мы пока ничего не знаем о соучастниках, – возразил Поливанов.

– Он расскажет, – заверил Лопатин.

Поливанову вдруг вспомнился старый анекдот про египетскую мумию. Ученые никак не могли установить, чья она, какой эпохи. Решили пригласить эксперта из милиции. Тот зашел в комнату, попросил всех удалиться. Через некоторое время выходит, отряхивая руки: «Рамзес восьмой, жил в 2300–2270 годах до нашей эры». – «Но как вы узнали?» – потрясенно спросили ученые. «Сам сказал».

К сожалению, в жизни не всегда все говорят сами. Бывает, уголовники так упираются, что никакими доводами и доказательствами не сдвинешь их с места. Не помогают иногда применяемые и более жесткие приемы допроса. Кстати, сколько Поливанов сталкивался с татарами, у них национальная черта – они никогда не колются. Так что с фигурантом могут быть проблемы.

– А что, если не расскажет? Или пока мы будем его дожимать, соучастники успеют сокрыть вещественные доказательства и бежать? – спросил Поливанов.

Сидоров кивнул:

– Вполне резонно.

– Надо подработать. В том числе с использованием специальных мероприятий, – заключил Поливанов.

Начальник областного уголовного розыска заверил:

– Все необходимое будет.

Вечером в кабинете собралась вся группа Поливанова. Оценивали добытую за день информацию по фигуранту.

– Ильясов Салех Эльдарович, – Поливанов вслух читал справку. – Сорока девяти годков от роду. Родился и всю жизнь прожил в Свердловске. С 1938 по 1945 год в Советской армии. Старшина запаса. Вся война за плечами. Имеются государственные награды – два ордена Красной Звезды, медаль «За отвагу», множество других.

– Однако, – покачал головой Маслов. – Путь героический. Пехтурой через весь Союз и Европу протопать.

– Ни о чем не говорит, – возразил Ганичев. – Сколько ветеранов яростно били фрицев, а после войны не менее яростно банды сколачивали. Сколько в зону загремело. С них сучьи войны и начались в колониях.

– Тоже верно, – согласился Поливанов, отлично знавший, что биография человека и сам человек – это вещи порой совершенно не совпадающие. И герой вполне может оказаться предателем и гадом.

– А чего после войны делал? – осведомился Маслов.

– После войны все годы работал на Уральском заводе химического машиностроения, – продолжил Поливанов. – Сначала в должности рабочего. Заочно закончил в 1956 году институт, в настоящее время инженер.

– Как характеризуется? – спросил Абдулов.

– Тихий, собранный. На хорошем счету. Пользуется уважением в коллективе. Компрматериалов на него нет.

– Хоть картинку с него пиши для заводской стенгазеты, – Ганичев встал напротив фотографии фигуранта, пришпиленной кнопкой к школьной доске, стоявшей на тумбочке и прислоненной к стене. – Прямо слезы умиления наворачиваются. Только это все вода. Факты где, Семеныч?

– А факты такие, – сказал Поливанов. – У него пятеро детей. В прошлом году жена утратила трудоспособность и теперь получает крохотную пенсию по инвалидности. Зарплата у инженера-конструктора копеечная. И хватает денег впритык. Если хватает вообще.

– А вот это уже ближе, – хищно улыбнулся Ганичев. – Представьте, человек прошел войну. Учился, работал. И тут – нищета. Неспособность досыта кормить пятерых детей. И вот видит перед собой богатого мироеда, который жирует и пирует. За его, фронтовика, счет. Возникают мысли – за что воевали. И воспоминания приходят о рукопашных, когда черепа немцам дробили прикладами и не испытывали ни малейших угрызений совести.

– Вот умеете, товарищ подполковник, излагать емко и убедительно, – с уважением произнес Маслов.

– Я много чего умею, Вова, – заметил Ганичев.

Поливанов взял из папки еще одну справку и объявил:

– А еще товарищ Ильясов был донором, за что получал соответствующие отгулы. И дружинником, активным и принципиальным, за что тоже получает отгулы и бесплатный проезд.

– То есть времени у него свободного завались, – кивнул Абдулов.

– Хватило, чтобы настрогать шесть человек, – усмехнулся Маслов.

– Дружинник, – протянул Поливанов, в сознании будто что-то щелкнуло. – А ведь это хороший способ проникнуть в дом.

– Какой способ? – подался вперед Ганичев.

– Удостоверение дружинника. Якобы проверка проживания. И двери перед тобой открыты.

– Ну да. Сейчас столько прав им дали. Попробуй не пусти в дом. Тут же с милицией придут, да еще потом по общественной линии прокатят, – согласился Абдулов.

– И становится понятно, как к милиционеру на мосту убийца подобрался, – добавил Ганичев. – Дружинник же, почти свой.

– Так и бывает – потри тряпкой своего, а он оказывается чужой… Складывается головоломочкато, – потер руки Маслов. – Чувствую, наш клиент…

С кем только работал, интересно. Один бы такое не потянул.

– А это нам мышка-наружка на хвосте принесет, – сказал Поливанов…

Глава 22

Милицейская разведка – это одна из тех сторон деятельности государства, о которой большинству населения ничего не известно. Как, впрочем, и о других методах работы уголовного розыска, надежно скрывающихся под грифом: «Секретно». Простые советские люди наверняка испытали бы шок, узнав, что рядом действуют какие-то агенты, резидентуры, проводятся разработки и внедрения. О таком обыватель читал только в книгах про разведчиков, а тут оно вон, под боком, и нити сходятся в такое привычное и неброское здание с вывеской: «Отделение милиции».

– То, чем мы занимаемся, для обычного гражданина полная дичь, – всегда говорил Поливанов. – А мы этим живем.

Наружное наблюдение относится к тем же скрытым от взгляда обывателя сторонам жизни. И издревле считалось одним из самых эффективных методов сыска. Появляется возможность стать тенью злоумышленника, узнать, чем и как он живет, с кем связан. И как вершина мастерства – задержание с поличным. Правда, именно задерживать службе наружного наблюдения категорически запрещено. Разведка – искусство невидимости и незаметности.

В царской империи сотрудников этой службы называли филерами. В фильмах про Октябрьскую революцию можно встретить немало эпизодов об их коварных злочинствах, когда они вцеплялись клещами в большевиков, вскрывали места тайных собраний, в общем, доставляли серьезные неприятности. Естественно, революционеры, поднаторевшие в искусстве конспирации, выработали целый комплекс контрмер против филеров разной степени эффективности. А когда пришли к власти и настала пора организовывать свои органы контрразведки и уголовного сыска, перво-наперво воссоздали этот эффективный инструмент.

В контрразведке НКВД СССР до Великой Отечественной войны первый этап служебной лестницы любого оперативного сотрудника был в службе наружного наблюдения. Наблюдателей называли «топтунами». Это была низшая ступень оперативной работы, тем не менее требующая высокой квалификации, пронырливости, знания города, умения притворяться и быть невидимым.

В органах милиции долгое время наружное наблюдение осуществлялось не штатными сотрудниками, а агентурой, в большинстве своем состоящей из матерых уголовников. Вот уж ребята были ушлые, способные на многое, но и доставлявшие массу проблем – сами могли такое устроить, что и бандитов не надо. К шестидесятым годам милицейская разведка обособилась в засекреченное подразделение. Его задача проследить за фигурантом, провести установку на адресе – то есть негласными методами узнать, кто и как там живет.

Редкое крупное дело раскрывается без использования службы наружного наблюдения, которую сотрудники ласково прозвали «мышкой-наружкой», Николаем Николаевичем, норой. Хотя навыками наблюдения, оперативных установок и личного сыска владеет любой сыщик, занимающийся конкретной работой по раскрытию преступлений, но только наруж-ка делает это филигранно. Благо материальная база у них хорошая, включая автотранспорт и современные средства радиосвязи, которых порой так не хватает в других милицейских подразделениях. Ну и школа знатная, уходящая в глубь веков.

С милицейской разведкой из-за режима секретности может работать сотрудник в должности не ниже старшего оперуполномоченного областного управления. Москвичи, естественно, тоже обладали соответствующим допуском. На конспиративной квартире они проинструктировали разведчиков. И теперь за инженером ходил «хвост».

Ходил уже второй день. Притом так аккуратно – объект и представить не мог, что подробные сводки о его времяпровождении и контактах аккуратно кладутся на стол в уголовном розыске.

Пока никаких интересных результатов получено не было. Объект вел на удивление скучную жизнь. Передвигался ограниченными маршрутами. Никаких тебе посиделок в ресторанах, загулов с друзьями. Даже в кино не ходил. Дом – работа – магазин. Заколдованный круг, по которому он крутился изо дня в день.

Был уже девятый час, когда Поливанов дочитал новые поступившие материалы по Свердловской области и получил сообщение от разведчиков – объект в адресе и, похоже, никуда не собирается.

– Пора заканчивать на сегодня с работой, – сказал он коллегам. – Куда сейчас? Какие предложения?

– Как какие? – удивился Ганичев. – А поужинать? Только пельменная поднадоела.

– Вы в номер, а я в магазин. И будет стол, как в лучших домах Лондона, – заверил Маслов. – И не бойтесь так – вы не на Привозе, вас не обманут.

Как в лучших домах Лондона не получилось, тем более поговаривают, что английские аристократы больше приударяют по овсянке и омлетам. Маслов же притащил в номер авоську с незатейливым, но качественным набором продуктов – российский сыр, свежая, аж просящаяся на язык любительская колбаса, пара банок крабов и граммов сто копченой осетрины, килограмм которой стоил аж 12 рублей. Хотя в последние годы после денежной реформы ассортимент продовольственных магазинов сильно просел, но, если не боишься очереди, там пока еще можно было найти немало продуктов, прямо-таки просящихся в рот.

Из-за пояса сзади, как последнюю гранату, Маслов извлек бутылку крымского портвейна и объявил:

– Не пьянки ради, а токма здоровья для.

– Да, – критически произнес Ганичев. – Такая доза для младенцев, и то не слишком.

– А мы поглядим, как пойдет, – щедро пообещал Маслов.

Он мастерски сервировал стол, сделав нарезку, открыв консервы. И вскоре звякнули граненые стаканы, которые Маслов выпросил в столовой областного управления, поскольку в номере такая посуда была не положена.

– Богато тебе упаковочной бумаги дали, – кивнул на колбасу Поливанов.

– Ну так уважают за солидный вид и добрые глаза, – хмыкнул Маслов.

– Кстати, продавцы-расхитители на бумаге целое состояние делают. Из стоимости колбасы вес упаковки не вычитают. Весит она всего грамм, а если тысяча человек пройдет?

– Ну да, – Маслов задумался. – Есть в этом сермяжная правда.

– Ой, господи, столько способов разбогатеть в торговле, – встрял Ганичев, в свое время полгода проработавший в ОБХСС и сбежавший оттуда как ошпаренный – никто не стреляет, рук заламывать не приходится, какие-то счета и фактуры, скукота смертная. – Икру черную чаем разбавляют. Сметану – кефиром. К открытым мешкам сахарного песка ведро воды ставят, вода испаряется и впитывается, сахар тяжелеет. Неучтенную ленту в кассовый аппарат вставляют, чтобы излишки в деньги перевести. А пересортица. А левый товар… Чего только изворотливый ум жулика не придумает.

– Вот я не понимаю, – покачал головой Маслов. – Почему одни строят города, в космос летают, а другие чаем икру разбавляют?

– А потому в каждом из нас живет такой паразит – малодушие, жадность, – для Поливанова эта тема была наболевшая. – Просто его можно подкармливать с детства, тогда он вырастет огромным и сожрет в тебе все доброе. А можно давить нещадно, бескомпромиссно, и тогда он зачахнет, так и не выбравшись наружу.

– Ничего, не страшно, – отмахнулся Маслов. – Со временем изживем эти пережитки прошлого. Человек же не скотина. У него есть стремление стать лучше. А у кого его нет – тех мы поправим со всей пролетарской строгостью.

– Недооценивать все это нельзя. Стяжательство и приобретательство – это огромной взрывной силы фактор, – заметил Поливанов.

– Хотя, если задуматься, что плохого в красивых вещах, просторных квартирах? – произнес Ганичев.

– Ничего, – согласился Поливанов. – И их у наших людей будет с каждым годом все больше. Для этого заводы строят, целину осваивают. Плохо, когда вещи становятся единственным мерилом ценностей. И когда люди готовы за них нарушать закон, предавать, ловчить.

– Или убить шесть человек, – угрюмо кивнул Маслов.

– Таких крыс алчных в обществе не так много, но когда власть ослабевает, они теряют всякий разум и заражают своим бешенством других, – сказал Поливанов. – Я видел, как мародеры тащат все, что к полу не прибито, с ребенка пальтишко сдирают, у голодных последний кусок хлеба отбирают. Вон, в Ленинграде ребята из розыска рассказывали – в блокаду милиция задержала сотрудников детдома, у которых изъяли семьдесят кило ворованного масла, сотню килограммов хлеба. Это в голодном умирающем городе, где сто граммов хлеба было спасением от смерти. У детей еду забирали, обрекая их на гибель, и на брюлики поганые, на золото это чертово меняли.

– К стенке я таких в войну ставил с особым почтением, – мечтательно произнес Ганичев. – И ни разу рука не дрогнула.

– К стенке всех не поставишь, – возразил Поливанов. – Тут как-то с головами надо работать. С сознанием. Мы ведь совсем недавно войну пережили, страшнейшую разруху, бедность, страну из пепла подняли, только начинаем нормально жить. Понятно, что людям хочется и вещей хороших, и сытно поесть. И они в своем праве. Но когда продавцом становится быть престижным, потому что можно мешок с сахаром утяжелить и продать, – это тревожный звоночек. Это большие проблемы для нас в будущем.

– Ничего. Колчака победили, Гитлера, – махнул рукой Ганичев. – А завмага и подавно одолеем.

– Одолеть-то одолеем. Но завмаг, чувствую, слово еще свое скажет. Он же тихонько так нашептывает людям – делай, как я, тогда будешь иметь хороший дом, большой холодильник с дефицитными продуктами, жена твоя будет ходить в польских сапогах… Только пока он еще скромный, пугливый как заяц, деньги в закопанной в огороде стеклянной банке прячет, боится лишний раз свое естество продемонстрировать. Хотя в Закавказских республиках уже и не стесняются. Там, говорят, взяточник и расхититель соцсобственности в почете. А представь, если ему, да тем, кто им восхищается, волю дать. Они же, как сaранча, сожрут всё, что нашим народом через боль, мучения и подвиг создано. Одни развалины останутся.

– Да кто ж им волю даст, Семеныч? – усмехнулся Ганичев, сжав увесистый кулак. – Давили эту контру и впредь давить будем.

С серьезных проблем беседа как-то перетекла на более мирные темы. На ведущийся сейчас спор физиков и лириков. На литературу и кино. Маслов, как человек современный, что-то твердил о том, что Ремарк – это прочувственно и как-то по-нашему. Еще восхищался фильмами Годара, а Ганичев спрашивал – это что за молдаванин такой, и очень удивился, когда узнал, что это французский режиссер.

За хорошей беседой вино как-то быстро подходило к концу. Маслова, собиравшегося бежать за следующей бутылкой, удалось усмирить доводом, что магазин уже не работает – у нас не Дикий Запад, по ночам не наливают. А на престижный, облюбованный мажорами ресторан «Большой Урал», разместившийся в их гостинице, денег нет и не предвидится.

– Вот так всегда, только начнешь, а уже заканчивать надо, – горько произнес Маслов.

– Завтра на работу, если не забыл, – сказал Поливанов. – Важный день.

– Знаю. Граф, нас ждут великие дела, – продекламировал Маслов. – И все равно еще бутылочка не помешала бы.

Тут в дверь постучали. На пороге возник замначальника МУРа Лопатин, неодобрительно посмотревший на накрытый стол, возвышающуюся на видном месте бутылку и царящее веселье.

– Виктор Семенович, можно вас на пару слов? – вкрадчиво произнес он.

– Конечно, – Поливанов поднялся со стула.

Они вышли в пустой коридор гостиницы, уютно освещенный лампами с зелеными плафонами.

– Виктор Семенович, вы член парткома. Как вы можете позволять пьянство? – торжественно отчеканил Лопатин.

– Какое пьянство? – удивился Поливанов. – Так, легкое снятие напряжения. Даже на фронте сто грамм давали.

– Вы фронт не приплетайте. Там смерть рядом была. А тут работа – повседневная и кропотливая. И нужна светлая голова, для которой алкоголь первый враг.

– Люди подустали вдали от дома. Да и бутылка вина на троих – это микродоза для взрослого человека.

– Ну, чтобы без излишеств, – сменил гнев на милость замначальника МУРа. – Занялись бы культурным воспитанием подчиненных. В кино, что ли, сходили бы.

– А это идея.

– Все, отдыхайте.

Поливанов улыбнулся, глядя вслед удаляющемуся руководителю. В принципе, Лопатин человек полезный, хороший организатор, болезненно принципиальный, способный горы своротить, если надо для работы, и теряющийся, если надо что-то для себя. Но при этом невозможный педант и иногда бывает утомителен. Будучи трезвенником, особенно не любит, когда сотрудники употребляют алкоголь, что и понятно. В некоторых подразделениях уголовного розыска это стало проблемой. Рюмка за раскрытие, рюмка за почин. Рюмка с горя, что висяк не подняли. Но Поливанов всегда знал меру. Да и ребята тоже излишествами не страдали…

Утром Поливанов поднял всех пораньше.

– Босс, есть международная конвенция о жестоком обращении с военнопленными, – жалобно простонал Маслов, присаживаясь на кровати и протирая сонные глаза.

– Ты военнопленный, что ли?

– Только военнопленных можно так пинками посреди ночи поднимать.

– Всего на час раньше подняли.

– Вот именно. Часа не хватило, чтобы восстановить силы в растущем организме.

– Все, кончай трепаться. Нам пораньше на работу. Перед совещанием бабки подбить и решить, что с инженером делать.

В кабинете Управления у москвичей ушел как раз час на споры, оценку ситуации. Наконец пришли к общему мнению.

– Я на совещание, – сказал Поливанов, поправляя галстук перед тусклым зеркалом.

Началось ежедневное заседание штаба при замначальника областного Управления. Сегодня главная тема была посвящена основной выкристаллизовавшейся версии – фигуранту Инженеру.

– Мы попытались присмотреться к нему нашими оперативными методами, – пояснил представитель областного управления КГБ, пожилой полковник.

Это означало, что подвели агента. Практически на всех промышленных объектах у чекистов были свои источники информации. А стратегические предприятия они держали под особым контролем.

– И результаты? – заинтересовался Поливанов.

– Инженер или очень скрытный и хитрый враг, – сказал полковник, – или ни при чем. Абсолютно спокоен. Как всегда выдержан. Хлопочет профсоюзную путевку для детей в пионерлагерь.

– Ваши предложения? – спросил представитель министерства Сидоров.

– Надо брать его, – сказал Поливанов. – Таскать его наружкой можно до морковкиного заговенья.

– Еще денечек потаскаем, – принял соломоново решение Сидоров. – А завтра с утра и возьмем тепленького. Согласны?

Поливанов вернулся в кабинет и объявил сотрудникам о принятом решении.

– До утра еще дожить надо, – пробурчал Абдулов.

– Ты о чем, Серджио? – спросил Маслов.

– А вдруг они друг друга убивать начнут. Ниточка и оборвется.

– Не нагнетай истерику. Один день ничего не значит, – сказал Поливанов.

Хотя по опыту жизни с ним многие могли бы сильно поспорить.

Но решение было принято. Завтра по дороге на работу инженеру предстояло познакомиться с оперативниками уголовного розыска куда ближе, чем он был знаком с ними до сей поры.