Текст книги "Тревожных симптомов нет (Сборник рассказов и повестей)"

Автор книги: Илья Варшавский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Он был таким же живым, как и те, кто его населял, великий Город, самое грандиозное сооружение планеты.

В подземных этажах Города были расположены фабрики. Сюда поступало сырье, отсюда непрерывным потоком лились в Город пища, одежда – все, в чем нуждалось многочисленное и требовательное население Города.

Тут, в свете фосфоресцирующих растворов, бед вмешательства человека текли таинственные и бесшумные процессы Синтеза.

Выше, в бесконечных лабиринтах жилых кварталов, как во всяком городе, рождались, умирали, работали и мечтали люди.

* * * – Завтра уроков не будет, – сказала учительница, – мы пойдем на экскурсию в заповедник. Предупредите родителей, что вы вернетесь домой на час позже.

– Что такое заповедник? – спросила девочка с большим бантом.

Учительница улыбнулась.

– Заповедник – это такое место, где собраны всякие растения.

– Что собрано?

– Растения. Во втором полугодии я буду вам о них рассказывать.

– Расскажите сейчас, – попросил мальчик.

– Да, да, расскажите! – раздались голоса.

– Сейчас у нас очень мало времени, а это длинный разговор.

– Расскажите, пожалуйста!

– Ну, что с вами поделаешь! Дело в том, что Дономага не всегда была такой, как теперь. Много столетий назад существовали маленькие поселения...

– И не было Города? – спросил мальчик.

– Таких больших городов, как наш, еще не было.

– А почему?

– По многим причинам. В то время еще жизнь была очень неустроенной.

Синтетическую пищу никто не умел делать, питались растениями и животными.

– А что такое животные?

– Это вы будете проходить в третьем классе. Так вот... было очень много свободной земли, ее засевали всякими растениями, которые употреблялись в пищу.

– Они были сладкие?

– Не знаю, – она снова улыбнулась, – мне никогда не приходилось их пробовать, да и не все растения годились в пищу.

– Зачем же тогда их... это?..

– Сеяли? – подсказала учительница.

– Да.

– Сеяли только те растения, которые можно было есть. Многие же виды росли сами по себе.

– А как они росли, как дети?

Учительнице казалось, что она никогда не выберется из этого лабиринта.

– Вот видите, – сказала она, – я же говорила, что за пять минут рассказать об этом невозможно. Они росли, потому что брали к почвы питательные вещества и использовали солнечный свет. Завтра вы все это увидите собственными глазами.

* * * – Мама, мы завтра идем в заповедник! – закричал мальчик, распахивая дверь.

– Ты слышишь? Наш малыш идет в заповедник.

Отец пожал плечами:

– Разве заповедник еще существует? Мне казалось...

– Существует, существует! Нам учительница сегодня все про него рассказала. Там всякие растения, они едят что-то из земли и растут!

Понимаешь, сами растут!

– Понимаю, – сказала мать. – Я там тоже была лет двадцать назад. Это очень трогательно и очень... наивно.

– Не знаю, – сказал отец, – на меня, по правде сказать, это особого впечатления не произвело. Кроме того, там голая земля, зрелище не очень аппетитное.

– Я помню, там была трава, – мечтательно произнесла мать, – сплошной коврик из зеленой травы.

– Что касается меня, то я предпочитаю хороший пол из греющего пластика, – сказал отец.

* * * Лифт мягко замедлил стремительное падение.

– Здесь нам придется пересаживаться, – сказала учительница, скоростные лифты ниже не спускаются.

Они долго стояли у смешной двери с решетками, наблюдая неторопливое движение двух стальных канатов, набегающих на скрипящие ролики, пока снизу не выползла странного вида коробка с застекленными дверями.

Учительница с трудом открыла решетчатую дверь. Дети, подавленные непривычной обстановкой, молча вошли в кабину.

Слегка пощелкивая на каждом этаже, лифт опускался все ниже и ниже. Здесь уже не было ни светящихся панелей, ни насыщенного ароматами теплого воздуха.

Запахи утратили чарующую прелесть синтетики и вызывали у детей смутную тревогу. Четырехугольник бездонного колодца освещался режущим глаза светом люминесцентных ламп. Шершавые бетонные стены шахты, казалось, готовы были сомкнуться над их головами и навсегда похоронить в этом странном, лишенном радости мире.

– Долго еще? – спросил мальчик.

– Еще двадцать этажей, – ответила учительница. – Заповедник расположен внизу, ведь растениям нужна земля.

– Я хочу домой! – захныкала самая маленькая девочка. – Мне тут не нравится!

– Сейчас, милая, все кончится, – сказала учительница. Она сама чувствовала себя здесь не очень уютно. – Потерпи еще минутку.

Внизу что-то громко лязгнуло, и кабина остановилась.

Учительница вышла первой, за ней, торопясь, протиснулись в дверь ученики.

– Все здесь?

– Все, – ответил мальчик.

Они стояли в полутемном коридоре, конец которого терялся во мраке.

– Идите за мной.

Несколько минут они двигались молча.

– Ой, тут что-то капает с потолка! – взвизгнула девочка с бантом.

– Это трубы, подающие воду в заповедник, – успокоила ее учительница. Видно, они от старости начали протекать.

– А где же заповедник? – спросил мальчик.

– Вот здесь. – Она приоткрыла окованную железом дверь. – Заходите по одному.

Ошеломленные внезапным переходом от полумрака к яркому свету, они невольно зажмурили глаза. Прошло несколько минут, прежде чем любопытство заставило их оглядеться по сторонам.

Такого они еще не видели.

Бесконечный колодец, на дне которого они находились, был весь заполнен солнцем. Низвергающийся сверху световой поток зажег желтым пламенем стены шахты, переливался радугой в мельчайших брызгах воды маленького фонтанчика, поднимал из влажной земли тяжелые, плотные испарения.

– Это солнце, – сказала учительница, – я вам про него уже рассказывала.

Специальные зеркала, установленные наверху, ловят солнечные лучи и направляют их вниз, чтобы обеспечить растениям условия, в которых они находились много столетий назад.

– Оно теплое! – закричал мальчик, вытянув вперед руки, – Оно теплое, это солнце! Смотрите, я ловлю его руками!

– Да, оно очень горячее, – сказала учительница. – Температура на поверхности солнца достигает шести тысяч градусов, а в глубине еще больше.

– Нет, не горячее, а теплое, – возразил мальчик, – оно, как стены в нашем доме, только совсем другое, гораздо лучше! А почему нам в Городе не дают солнце?

Учительница слегка поморщилась. Она знала, что есть вопросы, порождающие лавину других. В конце концов это всего лишь дети, и им очень трудно разобраться в проблемах, порою заводящих в тупик даже философов. Разве объяснишь, что сорок миллиардов человек... И все же на каждый вопрос как-то нужно отвечать.

– Мы бы не могли существовать без солнца, – сказала она, погладив мальчика по голове. – Вся наша жизнь зависит от солнца. Только растения непосредственно используют солнечные лучи, а мы их заставляем работать в регенерационных установках и в солнечных батареях. Что же касается солнечного света, то он нам совсем не нужен. Разве мало света дают наши светильники?

– Он совсем не такой, он холодный! – упрямо сказал мальчик. – Его нельзя поймать руками, а этот можно.

– Это так кажется. В будущем году вы начнете изучать физику, и ты поймешь, что это тебе только кажется. А сейчас попросим садовника показать нам растения.

Он был очень старый и очень странный, этот садовник. Маленького роста и с длинной белой бородой, спускавшейся ниже пояса. А глаза у него были совсем крохотные. Две щелки, над которыми торчали седые кустики бровей. И одет он был в какой-то чудной белый халат.

– Он игрушечный? – спросил мальчик.

– Тише! – сказала ему шепотом учительница. – Ты лучше поменьше говори и побольше смотри.

– А я могу и смотреть и говорить, – сказал мальчик. Ему показалось, что садовник приоткрыл один глаз и подмигнул ему. Впрочем, он не был в этом уверен.

– Вот здесь, – сказал садовник тоненьким-тоненьким голоском, – вот здесь полезные злаки. Пятьдесят стеблей пшеницы. Сейчас они еще не созрели, но через месяц на каждом стебельке появится по нескольку колосков с зернами.

Раньше эти зерна шли в пищу, из них делали хлеб.

– Он был вкусный? – спросила девочка с бантом.

– Этого никто не знает, – ответил старичок, – Рецепт изготовления растительного хлеба давно утерян.

– А что вы делаете с зернами? – спросила учительница.

– Часть расходуется на то, чтобы вырастить новый урожай, часть идет на замену неприкосновенного музейного фонда, а остальное... – он развел руками, – остальное приходится выбрасывать. Ведь у нас очень мало земли: вот эта грядка с пшеницей, два дерева, немного цветов и лужайка с травой.

– Давайте посмотрим цветы, – предложила учительница.

Садовник подвел их к маленькой клумбе.

– Это фиалки – единственный вид цветов, который уцелел. Он нагнулся, чтобы осторожно поправить завернувшийся листик. – Раньше, когда еще были насекомые, опыление...

– Они еще этого не проходили, – прервала его учительница.

– Можно их потрогать? – спросил мальчик.

– Нагнись и понюхай, – сказал садовник, – они чудесно пахнут. Мальчик встал на колени и вдохнул нежный аромат, смешанный с запахами влажной, горячей земли.

– Ох! – прошептал он, склоняясь еще ниже. – Ох, ведь это... – Ему было очень трудно выразить то, что он чувствовал. Запах пробуждал какие-то воспоминания, неясные и тревожные.

Остальные дети уже осмотрели траву и деревья, а он все еще стоял на коленях, припав лицом к мягким благоухающим лепесткам.

– Ну, все! – Учительница взглянула на часы. – Нам пора отправляться.

Поблагодарите садовника за интересную экскурсию.

– Спасибо! – хором произнесли дети.

– До свидания! – сказал садовник. – Заходите как-нибудь еще.

– Обязательно! – ответила учительница. – Эта экскурсия у них в учебной программе первого класса. Теперь уж в будущем году, с новыми учениками.

Мальчик был уже в дверях, когда случилось чудо. Кто-то сзади дернул его за рукав. Он обернулся, и садовник протянул ему сорванную фиалку. При этом он с видом заговорщика приложил палец к губам.

– Это... мне?! – тихо спросил мальчик.

Садовник кивнул головой.

– Мы тебя ждем! – крикнула мальчику учительница. – Вечно ты задерживаешься!

– Иду! – Он сунул цветок за пазуху и шмыгнул в коридор.

* * * В этот вечер мальчик лег спать раньше, чем обычно. Погасив свет, он положил фиалку рядом на подушку и долго лежал с открытыми глазами, о чем-то думая.

Было уже утро, когда мать услышала странные звуки, доносившиеся из детской.

– Кажется, плачет малыш, – сказала она мужу.

– Вероятно, переутомился на этой экскурсии, – пробурчал тот, переворачиваясь на другой бок. – Я еще вечером заметил, что он какой-то странный.

– Нужно посмотреть, что там стряслось, – сказала мать, надевая халат.

Мальчик сидел на кровати и горько плакал.

– Что случилось, малыш? – Она села рядом и обняла его за плечи.

– Вот! – Он разжал кулак.

– Что это?

– Фиалка! – У него на ладони лежало несколько смятых лепестков и обмякший стебель. – Это фиалка, мне ее подарил садовник. Она так пахла!

– Ну что ты, глупенький?! – сказала мать. – Нашел о чем плакать. У нас дома такие чудесные розы.

Она встала и принесла из соседней комнаты вазу с цветами.

– Хочешь, я тебе их отрегулирую на самый сильный запах?

– Не хочу! Мне не нравятся эти цветы!

– Но они же гораздо красивее твоей фиалки и пахнут лучше.

– Неправда! – сказал он, ударив кулаком по подушке. – Неправда! Фиалка – это совсем не то, она... она... – И он снова заплакал, потому что так и не нашел нужного слова.

ТРЕВОЖНЫХ СИМПТОМОВ НЕТ 1 – Не нравятся мне его почки, – сказал Крепс. Леруа взглянул на экран.

– Почки как почки. Бывают хуже. Впрочем, кажется, регенерированные. Что с ними делали прошлый раз?

– Сейчас проверю – Крепс набрал шифр на диске автомата.

Леруа откинулся на спинку кресла и что-то пробормотал сквозь зубы.

– Что вы сказали? – переспросил Крепс.

– Шесть часов. Пора снимать наркоз.

– А что будем делать с почками?

– Вы получили информацию?

– Получил. Вот она. Полное восстановление лоханок.

– Дайте сюда.

Крепс знал манеру шефа не торопиться с ответом и терпеливо ждал.

Леруа отложил пленку в сторону и недовольно поморщился:

– Придется регенерировать. Заодно задайте программу на генетическое исправление.

– Вы думаете, что...

– Безусловно. Иначе за пятьдесят лет они не пришли бы в такое состояние.

Крепс сел за перфоратор. Леруа молчал, постукивая карандашом о край стола.

– Температура в ванне повысилась на три десятых градуса, – сказала сестра.

– Дайте глубокое охлаждение до... – Леруа запнулся. – Подождите немного... Ну, что у вас с программой, Крепс?

– Контрольный вариант в машине. Сходимость девяносто три процента.

– Ладно, рискнем. Глубокое охлаждение на двадцать минут. Вы поняли меня?

На двадцать минут глубокое охлаждение. Градиент – полградуса в минуту.

– Поняла, – ответила сестра.

– Не люблю я возиться с наследственностью, – сказал Леруа. – Никогда не знаешь толком, чем все это кончится.

Крепс повернулся к шефу:

– А по-моему, вообще все это мерзко. Особенно инверсия памяти. Вот бы никогда не согласился.

– А вам никто и не предложит.

– Еще бы! Создали касту бессмертных, вот и танцуете перед ними на задних лапках.

Леруа устало закрыл глаза.

– Вы для меня загадка, Крепс. Порою я вас просто боюсь.

– Что же во мне такого страшного?

– Ограниченность.

– Благодарю вас...

– Минус шесть, – сказала сестра.

– Достаточно. Переключайте на регенерацию.

Фиолетовые блики вспыхнули на потолке операционного зала.

– Обратную связь подайте на матрицу контрольного варианта программы.

– Хорошо, – ответил Крепс.

– Наследственное предрасположение, – пробормотал Леруа. – Не люблю я возиться с такими вещами.

– Я тоже, – сказал Крепс. – Вообще все это мне не по нутру. Кому это нужно?

– Скажите, Крепс, вам знаком такой термин, как борьба за существование?

– Знаком. Учил в детстве.

– Это совсем не то, что я имел в виду, – перебил Леруа. – Я говорю о борьбе за существование целого биологического вида, именуемого Хомо Сапиенс.

– И для этого нужно реставрировать монстров столетней давности?

– До чего же вы все-таки тупы, Крепс! Сколько вам лет?

– Тридцать.

– А сколько лет вы работаете физиологом?

– Пять.

– А до этого?

Крепс пожал плечами.

– Вы же знаете не хуже меня.

– Учились?

– Учился.

– Итак, двадцать пять лет – насмарку. Но ведь вам, для того чтобы что-то собой представлять, нужно к тому же стать математиком, кибернетиком, биохимиком, биофизиком, короче говоря, пройти еще четыре университетских курса. Прикиньте-ка, сколько вам тогда будет лет. А сколько времени понадобится на приобретение того, что скромно именуется опытом, а по существу представляет собой проверенную жизнью способность к настоящему научному мышлению?

Лицо Крепса покрылось красными пятнами.

– Так вы считаете...

– Я ничего не считаю. Как помощник вы меня вполне устраиваете, но помощник сам по себе ничего не стоит. В науке нужны руководители, исполнители всегда найдутся. Обстановочка-то усложняется. Чем дальше, тем больше проблем, проблем остреньких, не терпящих отлагательства, проблем, от которых, может быть, зависит само существование рода человеческого. А жизнь не ждет. Она все время подстегивает: работай, работай, с каждым годом работай все больше, все интенсивнее, все продуктивнее, иначе застой, иначе деградация, а деградация – это смерть.

– Боитесь проиграть соревнование? – спросил Крепс.

Насмешливая улыбка чуть тронула тонкие губы Леруа:

– Неужели вы думаете, Крепс, что меня волнует, какая из социальных систем восторжествует в этом мире? Я знаю себе цену. Ее заплатит каждый, у кого я соглашусь работать.

– Ученый-ландскнехт?

– А почему бы и нет? И, как всякий честный наемник, я верен знаменам, под которыми сражаюсь.

– Тогда и говорите о судьбе Дономаги, а не всего человечества. Вы ведь знаете, что за пределами Дономаги ваш метод не находит сторонников. И признайтесь заодно, что...

– Довольно, Крепс! Я не хочу выслушивать заношенные сентенции. Лучше скажите, почему, когда мы восстанавливаем человеку сердечную мышцу, регенерируем печень, омолаживаем организм, все в восторге: это человечно, это гуманно, это величайшая победа разума над силами природы! Но стоит нам забраться чуточку поглубже, как типчики вроде вас поднимают визг: ах!

ученому инверсировали память, ах! кощунственные операции, ах!.. Не забывайте, что наши опыты стоят уйму денег. Мы должны выпускать отсюда по-настоящему работоспособных ученых, а не омоложенных старичков, выживших из ума.

– Ладно, – сказал Крепс, – может быть, вы и правы. Не так страшен черт...

– Особенно когда можно дать ему мозг ангела, – усмехнулся Леруа.

Раздался звонок таймера.

– Двадцать минут, – бесстрастно сказала сестра.

Крепс подошел к машине:

– На матрице контрольной программы нули.

– Отлично! Отключайте генераторы. Подъем температуры – градус в минуту.

Пора снимать наркоз.

2 Огромный ласковый мир вновь рождался из недр небытия. Он был во всем: в приятно холодящем тело регенерационном растворе, в тихом пении трансформаторов, в горячей пульсации крови, в запахе озона, в матовом свете ламп. Окружающий мир властно вторгается в просыпающееся тело великолепный, привычный и вечно новый мир.

Кларенс поднял голову. Две черные фигуры в длинных, до пят, антисептических халатах стояли, склонившись над ванной.

– Ну, как дела, Кларенс? – спросил Леруа.

Кларенс потянулся.

– Восхитительно! Как будто снова родился на свет.

– Так оно и есть, – пробормотал Крепс.

Леруа улыбнулся:

– Не терпится попрыгать?

– Черт знает какой прилив сил! Готов горы ворочать.

– Успеете, – лицо Леруа стало серьезным. – А сейчас – под душ и на инверсию.

...Кто сказал, что здоровый человек не чувствует своего тела? Ерунда!

Нет большего наслаждения, чем ощущать биение собственного сердца, трепет диафрагмы, ласковое прикосновение воздуха к трахеям при каждом вдохе. Вот так каждой клеточкой молодой упругой кожи отражать удары бьющей из душа воды и слегка пофыркивать, как мотор, работающий на холостом ходу, мотор, в котором огромный неиспользованный резерв мощности. Черт побери, до чего это здорово! Все-таки за пятьдесят лет техника сделала невероятный рывок. Разве можно сравнить прошлую регенерацию с этой? Тогда в общем его просто подлатали, а сейчас... Ух, как хорошо! То, что сделали с Эльзой, просто чудо. Только зря она отказалась от инверсии. Женщины всегда живут прошлым, хранят воспоминания, как сувениры. Для чего тащить с собой этот ненужный балласт? Вся жизнь в будущем. Каста бессмертных, неплохо придумано!

Интересно, что будет после инверсии? Откровенно говоря, последнее время мозг уже работал неважно, ни одной статьи за этот год. Сто лет – не шутка.

Ничего, теперь они убедятся, на что еще способен старина Кларенс. Отличная мысль – явиться к Эльзе в день семидесятипятилетия свадьбы обновленным не только физически, но и духовно...

– Хватит, Кларенс. Леруа вас ждет в кабинете инверсии, одевайтесь! Крепс протянул Кларенсу толстый мохнатый халат.

3 Вперед-назад, вперед-назад пульсирует ток в колебательном контуре, задан ритм, задан ритм, задан ритм...

Поток электронов срывается с поверхности раскаленной нити и мчится в вакууме, разогнанный электрическим полем. Стоп! На сетку подан отрицательный потенциал. Невообразимо малый промежуток времени, и вновь рвется к аноду нетерпеливый рой. Задан ритм, рождающий в кристалле кварца недоступные уху звуковые колебания, в десятки раз тоньше комариного писка.

Немые волны ультразвука бегут по серебряной проволочке, и металлический клещ впивается в кожу, проходит сквозь черепную коробку. Дальше, дальше, в святая святых, в величайшее чудо природы, именуемое мозгом.

Вот она – таинственная серая масса, зеркало мира, вместилище горя и радости, надежд и разочарований, взлетов и падений, гениальных прозрений и ошибок.

Лежащий в кресле человек глядит в окно. Зеркальные стекла отражают экран с гигантским изображением его мозга. Он видит светящиеся трассы микроскопических электродов и руки Леруа на пульте. Спокойные, уверенные руки ученого. Дальше, дальше, приказывают эти руки, еще пять миллиметров.

Осторожно! Здесь сосуд, лучше его обойти!

У Кларенса затекла нога. Он делает движение, чтобы изменить позу.

– Спокойно, Кларенс! – голос Леруа приглушен. – Еще несколько минут постарайтесь не двигаться. Надеюсь, вы не испытываете никаких неприятных ощущений?

– Нет. – Какие же ощущения, когда он знает, что она совершенно лишена чувствительности, эта серая масса, анализатор всех видов боли.

– Сейчас мы начнем – говорит Леруа. – Последний электрод.

Теперь начинается главное. Двести электродов подключены к решающему устройству. Отныне человек и машина составляют единое целое.

– Напряжение! – приказывает Леруа. – Ложитесь, Кларенс, как вам удобнее.

Инверсия памяти. Для этого машина должна обшарить все закоулки человеческого мозга, развернуть бесконечной чередой рой воспоминаний, осмыслить подсознательное и решить, что убрать навсегда, а что оставить.

Очистка кладовых от старого хлама.

Вспыхивает зеленая лампа на пульте. Ток подан на мозговую кору.

...Маленький мальчик растерянно стоит перед разбитой банкой варенья.

Коричневая густая жидкость растекается по ковру...

Стоп! Сейчас комплекс ощущений будет разложен на составляющие и сверен с программой. Что там такое? Страх, растерянность, первое представление о бренности окружающего мира. Убрать. Чуть слышно щелкает реле. В мозг подан импульс тока, и нервное возбуждение перестает циркулировать на этом участке.

Увеличена емкость памяти для более важных вещей.

Ватага школьников выбегает на улицу. Они о чем-то шепчутся. В центре верзила с рыжей нечесаной копной волос и торчащими ушами. Как трудно делать вид, что совсем не боишься этого сброда! Ноги кажутся сделанными из ваты, тошнота, подступающая к горлу. Хочется бежать. Они все ближе. Зловещее молчание и оскаленная рожа с оттопыренными ушами. Осталось два шага. Удар по лицу...

Убрать! Щелк, щелк, щелк.

Берег реки, танцующие поплавки на воде. Черная тень. Нога в стоптанном башмаке. Сброшенные удочки, плывущие по течению. Красный туман перед глазами. Удар кулаком в ненавистную харю, второй, третий. Поверженный, хныкающий враг, размазывающий кровь по лицу...

Миллисекунды на анализ. Оставить: уверенность в своих силах, радость победы нужны ученому не меньше, чем боксеру на ринге.

...Отблеск огня на верхушках елей. Разгоряченные вином и молодостью лица. Сноп искр вылетает из костра, когда в него подбрасывают сучья. Треск огня и песня: "Звезда любви на небосклоне". Лицо Эльзы. "Пойдемте, Кларенс.

Мне хочется тишины". Шелест сухих листьев под ногами. Белое платье на фоне ствола. "Может быть, вы все-таки решитесь поцеловать меня, Кларенс?" Горький запах мха на рассвете. Завтрак в маленьком загородном ресторанчике. Горячее молоко с хрустящими хлебцами. "Теперь это уже навсегда, правда, милый?"

Вспыхивают и гаснут лампочки на пульте. Любовь к женщине – это хорошо.

Возбуждает воображение. Остальное убрать. Слишком много нервных связей занимает вся эта ерунда. Щелк, щелк. Все ужато до размера фотографии в семейном альбоме: "Белое платье на фоне ствола. "Может быть, вы все-таки решитесь поцеловать меня, Кларенс?"

Невидимый луч мечется по ячейкам электронного коммутатора, обнюхивает все тайники человеческой души. Что там еще? Подать напряжение на тридцать вторую пару электродов. Оставить, убрать, оставить, убрать, убрать, убрать, щелк, щелк, щелк.

...Первая лекция. Черный костюм, тщательно отглаженный Эльзой.

Упрятанная тревога в голубых глазах. "Ни пуха ни пера, дорогой". Амфитеатр аудитории. Внимательные насмешливые лица студентов. Хриплый, чуть срывающийся голос вначале. Введение в теорию функций комплексного переменного. Раскрытый рот юноши в первом ряду. Постепенно стихающий гул.

Стук мела о доску. Радостная уверенность, что лекция проходит хорошо.

Аплодисменты, поздравления коллег. Как давно это было! Семьдесят лет назад.

Двадцатого сентября...

Щелк, щелк. Оставлены только дата и краткий конспект лекции.

Дальше, дальше.

"...Посмотри: это наш сын. Правда, он похож на тебя?" Букет роз у изголовья кровати. Он покупал эти розы в магазине у моста. Белокурая продавщица сама емуих отобрала. "Женщины любят хорошие цветы, я уверена, что они ей понравятся".

Щелк, щелк. Долой ненужные воспоминания, загружающие память. Мозг математика должен быть свободен от сентиментальной ерунды.

...Пронзительный, звериный крик Эльзы. Сочувственные телеграммы, телефонные звонки, толпа репортеров на лестнице. "Весь мир гордится подвигом вашего сына". На первых полосах газет – обрамленная черной каймой фотография юноши в мешковатом комбинезоне у трапа ракеты. Притихшая толпа в церкви.

Сухопарая фигура священника. "Вечная память покорителям космоса"...

Вспыхивают и гаснут лампочки на пульте. Мчатся заряды в линиях задержки памяти, до предела загружены блоки логических цепей. Вновь и вновь сличается полученный результат с программой, и снова – логический анализ.

– Ну, что там случилось? – Взгляд Леруа обращен к пульту. Кажется, машина не может сделать выбор.

– Наконец-то, слава богу! – Леруа облегченно вздыхает, услышав привычный щелчок реле. – Завтра, Крепс, проверьте по магнитной записи, что они там напутали с программой.

Щелк, щелк, щелк. "Вечная память покорителям космоса". Щелк. Еще одна ячейка памяти свободна.

Миллионы анализов в минуту. События и даты, лица знакомых, прочитанные книги, обрывки кинофильмов, вкусы и привычки, физические константы, тензоры, операторы, формулы, формулы, формулы.

Все это нужно привести в порядок, рассортировать, ненужное исключить.

Щелк, щелк. Мозг математика должен обладать огромной профессиональной памятью. Нужно обеспечить необходимую емкость по крайней мере на пятьдесят лет. Кто знает, что там впереди? Долой весь балласт! Щелк, щелк.

Танцуют кривые на экранах осциллографов. Леруа не совсем доволен.

Кажется, придется на этом кончить, мозг утомлен.

– Довольно! – командует он Крепсу. – Вызовите санитаров, пусть забирают его в палату.

Крепс нажимает звонок. Пока санитары возятся с бесчувственным телом, он выключает установку.

– Все?

– Все, – отвечает Леруа. – Я устал, как господь бог на шестой день творения. Нужно немного развлечься. Давайте, Крепс, махнем в какое-нибудь кабаре. Вам тоже не повредит небольшая встряска после такой работы.

4 Раз, два, три. Левой, левой. Раз, два, три. Отличная вещь ходьба! Вдох, пауза, выдох, пауза.

Тук, тук, тук, левое предсердие, правый желудочек, правое предсердие, левый желудочек. Раз, два, три. Левой, левой.

Легким размашистым шагом Кларенс идет по улице. Вдох, пауза, выдох, пауза. Какое разнообразие запахов, оттенков, форм. Обновленный мозг жадно впитывает окружающий мир. Горячая кровь пульсирует в артериях, разбегается по лабиринту сосудов и вновь возвращается на круги своя.

Тук, тук, тук. Малый круг, большой круг, правое предсердие, левый желудочек, левое предсердие, правый желудочек, тук, тук, тук. Вдох, пауза, выдох, пауза.

Стоп! Кларенс поражен. На зеленом фоне листвы багровые лепестки, источающие небывалый аромат. Он опускается на колени и, как зверь, обнюхивает куст.

В глазах идущей навстречу девушки – насмешка и невольное восхищение. Он очень красив, этот человек, стоящий на коленях перед цветами.

– Вы что-нибудь потеряли? – спрашивает она, улыбаясь.

– Нет, я просто хочу запомнить запах. Вы не знаете, как называются эти... – Проклятье! Он забыл название. – Эти... растения?

– Цветы, – поправляет она. – Обыкновенные красные розы. Неужели вы никогда их не видели?

– Нет, не приходилось. Спасибо. Теперь я запомню: красные розы.

Он поднимается на ноги и, осторожно коснувшись пальцами лепестков, идет дальше.

Раз, два, три. Левой, левой.

Девушка с удивлением глядит ему вслед. Чудак, а жаль. Пожалуй, он мог бы быть немного полюбезнее.

"Розы, красные розы", – повторяет он на ходу...

Кларенс распахивает дверь аудитории. Сегодня здесь – семинар.

Похожий на строгого мопса Леви стоит у доски, исписанной уравнениями. Он оборачивается и машет Кларенсу рукой, в которой зажат мел. Все взоры обращены к Кларенсу. В дверях толпятся студенты. Они пришли сюда, конечно, не из-за Леви. Герой дня – Кларенс, представитель касты бессмертных.

– Прошу извинить за опоздание, – говорит он, садясь на свое место.

– Пожалуйста, продолжайте.

Быстрым взглядом он окидывает доску. Так, так. Кажется, старик взялся за доказательство теоремы Лангрена. Занятно.

Леви переходит ко второй доске.

Кларенс не замечает устремленных на него глаз. Он что-то прикидывает в уме. Сейчас он напряжен, как скаковая лошадь перед стартом.

"Есть! Впрочем, подождать, не торопиться, проверить еще раз. Так, отлично!"

– Довольно!

Леви недоуменно оборачивается:

– Вы что-то сказали, Кларенс?

На губах Кларенса ослепительная, беспощадная улыбка.

– Я сказал: довольно. Во втором члене – нераскрытая неопределенность.

При решении в частных производных ваше уравнение превращается в тождество.

Он подходит к доске, небрежно стирает все написанное Леви, выписывает несколько строчек и размашисто подчеркивает результат.

Лицо Леви становится похожим на печеное яблоко, которое поздно вынули из духовки. Несколько минут он смотрит на доску.

– Спасибо, Кларенс... Я подумаю, что здесь можно сделать.

Сейчас Кларенс нанесет решающий удар. Настороженная тишина в аудитории.

– Самое лучшее, что вы можете сделать, это не браться за работу, которая вам не под силу.

Нокаут.

...Он снова идет по улице. Раз, два, три; левой, левой; вдох, пауза, выдох, пауза.

Поверженный, хныкающий враг, размазывающий кровь по лицу. Печеное яблоко, которое слишком поздно вынули из духовки.Уверенность в своих силах и радость победы нужны ученому не меньше, чем боксеру на ринге.

Раз, два, три; вдох, пауза, выдох, пауза; раз, два, три; левой, левой.

5 – Олаф!

В дверях – сияющая, блистательная Эльза. До чего она хороша – юная Афродита, рожденная в растворе регенерационной ванны.

Белое платье на фоне ствола. "Может быть, вы все-таки решитесь поцеловать меня, Кларенс?"

– Здравствуй, дорогая. – Это совсем не такой поцелуй, каким обычно обмениваются супруги в день бриллиантовой свадьбы.

– А ну, покажись. Ты великолепно выглядишь. Не пришлось бы мне нанимать телохранителей, чтобы защищать тебя от студенток.

– Чепуха! Имея такую жену...

– Пусти, ты мне растреплешь прическу.

Он идет по комнатам, перебирает книги в шкафу, рассматривает безделушки на Эльзином столике, с любопытством оглядывает мебель, стены. Все это так привычно и вместе с тем так незнакомо. Как будто видел когда-то во сне.

– Новое увлечение? – спрашивает он, глядя на фотографию юноши в мешковатом комбинезоне, стоящего у трапа ракеты.

В глазах Эльзы ужас.

– Олаф! Что ты говоришь?!

Кларенс пожимает плечами:

– Я не из тех, кто ревнует жен к их знакомым, но посуди сама, манера вешать над кроватью фотографии своих кавалеров может кому угодно показаться странной. И почему ты так на меня глядишь?