Текст книги "Мера моря. Пассажи памяти"

Автор книги: Ильма Ракуза

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

XXVIII. Атлас

Левой рукой я верчу мой маленький глобус, правой листаю «Атлас мира» Вестерманна. Самые дальние путешествия я совершаю в комнате, следуя глазами за пальцем, который преодолевает пустыни, проливы и горные отроги, странствует по зелено-коричневым континентам и темно-синим океанам. Меня радуют формы, радужные цвета, рябь линий, головокружительный пуантилизм Африки и Австралии. Похоже на воронку, на ночной колпак, на сердце, в прожилках, в морщинах, или на рюкзак. Розовый цвет, бежевый, коричневый и зеленый, от светлого до темного. В зависимости от того, окунаюсь я в бежевый или темно-зеленый, я оказываюсь в пустыне или в тропиках. В то время как темно-коричневый цвет древесной коры разрежает воздух: альпийско-гималайский. Синий цвет обещает бесконечные глубины, рождая ощущение моря одним своим видом. Штриховки и оттенков цвета достаточно для создания ландшафтов и пробуждения фантазии. Я заворожено сморю на линии: вижу солнечные блики, трепещущий парус, лед глетчеров. Оцениваю расстояния, прежде чем уложить в своем сознании: Сибирь, Огненная земля, Полинезия. Я никак не могу насытиться этими названиям, собираю их как звонкие монеты. Кейптаун и Каир, Гонконг и Владивосток, Сидней и Лима, Манила и Афины. Прежде всего, я отмечаю города у моря, словно им, особым образом связанным друг с другом, само их положение дает преимущество. Мой палец скользит по этой синеве словно стремительный корабль: от Калькутты в Аден. Это как полет мечты, за которым вослед плетется мое воображение.

Бывают дни, когда собираю названия рек: Нил, Ганг, Днепр, Енисей, Миссисипи, Ефрат, Тигр, Меконг, Янцзы, Амазонка, Дунай, Рейн, По, Лена. Иногда это горы-исполины: Килиманджаро, Нангапарбат, Ракапоши, Эверест, Батукару, Серро-Бонете, Монте-Роза, Монблан. Названия стран я учу наизусть как стихи, ведь я же хочу стать великой путешественницей, ни больше, ни меньше. Радиус такой: от моего имени через улицу, город, страну, континент (Европа) – прыжком – в мир.

Мое любопытство несокрушимо, я – по крайней мере, в обществе моего Атласа – жажду открытий. Нехватка смелости компенсируется фантазией. Ее крылья уносят меня в самые далекие края. Я сижу там, над книгой, а воображаемое путешествие начинается. А-зо-ры. Горстка островов в огромном море. Кто их открыл? Как живется там, в окружении всей этой массы воды? Какого цвета кожа у жителей? На каком языке они говорят? Имеют ли Азоры отношение к лазури? Пока ухо комбинирует звуки, перед моим внутренним взором проносится фильм, зелень, вулканы, пламенные аборигены. Я сижу тут в ночной рубашке, а они там возделывают поля, с криками хлопают себя по бедрам, поедают четвертованные цветы. Больниц я не вижу. Придет ли помощь и откуда? Сверху? Если я думаю слишком долго, меня охватывает ощущение потерянности, начинает кружиться голова, и я быстро ищу пальцем ближайший материк, чтобы избавиться от островного чувства. Мне больше нравится представлять себе острова как промежуточные станции, когда прыгаешь отсюда туда. Поставь ногу, передохни и несись дальше.

Бывают моря и без островов. Черное. Каспийское. Странные, маленькие моря, которые не впечатляют меня ничем, кроме их названий. Но я удивляюсь близости гор: растрескавшийся коричневый почти соприкасается с голубым. И мне представляются луга и овцы, ущелья и скалы, и осыпи без конца, и зубцы гор со снегом, который не тает даже летом. Ручейки бегут в долину. Опрометью. Вниз, в море.

Море чернильное, изумрудное, небесно-голубое. В атласе оно меняет цвет в зависимости от глубины от почти белого до холодного синего, образует облака, пузыри, усеянные крохотными цифрами. Они указывают глубину, глубину моря. Я вижу, что моря по глубине могут быть такими же, какими по высоте могут быть горы: свыше восьми тысяч метров. И у меня снова начинает кружиться голова.

Спи уже, говорит Мартин.

Но я не могу оторваться.

Мой глаз скачет по физической карте мира. Внизу глетчерные льды Антарктики, чьи глыбы образуют лохматую кайму, белую на синем. Наверху арктический лед и острие Гренландии. Приплюснутые полюса, и Европа как клякса, и даже по цвету не выделяется, в то время как Африка изобилует пустынно-бежевым, с темно-зеленым центром. О расстояниях я думать не хочу. Один сантиметр, говорит карта, соответствует семистам пятидесяти километрам. Цифры абстрактны, они оставляют меня равнодушными. Швейцария меньше кончика моего пальца.

С этим засыпаешь. Чтобы во сне грезить о путешествиях на кораблях или на лошадях по пустыне, и об огромном звездном небе. С Орионом и лунным серпом.

И сегодня я с тем же восхищением склоняюсь над атласами, дорожными картами, планами городов. Из зеленой штриховки припятских болот, голубых лент Днестра и Буга у меня рождается ландшафт до ландшафта, со своими координатами, формами, цветами. Услышанное начинает звучать мифически (прародина славян и т. д.), и названия вроде Галич, Броды, Дрогобыч начинают рассказывать, словно достаточно просто назвать их по имени. Что я потом по-настоящему (по-настоящему) вижу, оказывается своего рода дежавю: березовые леса, взъерошенные берега рек, галицкое холмогорье. Крестьянские хаты, окруженные огородами и прудами, где плавают гуси. Церкви с луковками-куполами, рядом кладбища. Новы только запахи. И всегда поразителен человек в ландшафте.

Таким человеком являюсь и я. Уязвима в пути, в этом спотыкающемся скором «Москва-Черновцы». Да, я сижу на потрепанном сидении, обитом искусственной кожей, вытираю бумажной салфеткой многодневную пыль на спинке сиденья. Поезд дергается, останавливается, потом снова продолжает движение. Предлагают чай (не из самовара), окна тусклые от грязи и в туалете неприятный сквозняк. Снаружи тот воображаемый ландшафт. Но с крестьянками в поле, они обрабатывают его вручную. Нигде не видно никакой сельскохозяйственной техники. Вновь вступает в игру время, оно качается туда-сюда, вперед и назад. Такое путешествие во времени атлас не мог мне подарить. Как и едкий дым горящей картофельной ботвы, которую сжигают по осени.

Когда мы прибываем в Черновцы, из громкоговорителя роскошного здания вокзала в имперском стиле доносится русская маршевая музыка, как в дремучие советские времена. Антураж и суть в вопиющем противоречии. О гетто лучше и не вспоминать. Крутые улицы кажутся пустыми.

Разбитый асфальт, ходить трудно.

Путешествие причиняет боль, об этом атлас умалчивает. Путешествие – это физическое и – как в Черновцах – душевное напряжение. Потому что сталкиваются окаменевшая история и настоящее, воображаемое прошлое и печальная реальность. Между ними нет ничего.

В географических картах время не отражается. Я считываю модель, считываю структуры, выразительные в своей сжатости. Пронзительные в своей наглядности. Я принимаю эту эссенцию до всякого (физического) опыта. Расширяя пространство в квадрате плана. В нежном пуантилизме атласа.

Пройти путь ногами – это нечто другое.

Но проникновенность, проникновенность разговора с книгой – в царстве expanded minds – просто незаменима.

XXIX. Предвкушение

Папа кладет газету на колени, поднимает глаза и говорит: летом мы поедем в Градо, на море.

Я вне себя от радости: когда?

В июле, говорит отец.

А как?

Что ты имеешь в виду? – спрашивает отец.

На машине, я знаю. Но каким путем?

Папа смеется. Он знает мою одержимость географией. Каким путем – мы обсудим вместе, – говорит он. А ты посмотришь карту.

Недолго думая, я приношу свой атлас и начинаю пальцем нащупывать дорогу. Вот, так, чем сложнее, тем лучше. Поскольку пять перевалов лучше, чем один, мы отправимся в Южный Тироль, оттуда горами во Фриули и дальше в сторону моря. Доломиты, читаю я между делом, кто-то мне рассказывал о Доломитах. Опять обещание в слове.

Маршрут с пятью перевалами недолго остается моей тайной. Папе нужно знать то, что знаю я. И однажды после обеда я кладу ему на колени атлас: вот так, потом сюда, потом сюда и вот в Удине, и дальше, все очень быстро. Быстро, конечно, не получится, смеется он, но мы поедем так. Это ты замечательно придумала.

Я вся в предвкушении. Состояние сумасшедшее, озорное. Мыслями уже не здесь, но еще и не там. Они меняют направление как раскатывающиеся бильярдные шары. Мне часто приходится мигать, тереть голову, чтобы вернуть ее на место.

Тонкая нервная организация, переживает мама. Вечно ты все доводишь до крайности и даже дальше.

Вот приготовлены тетрадь, ручка и маленький коричневый рюкзак. И купальные трусы, и белая шляпа от солнца. Потом я добавляю красные сандалии. Собственно говоря, я уже готова к поездке. Готова-то готова, но, конечно, не окончательно. Нужно еще кое-что. Во второй половине дня в среду, когда в школе нет занятий, мы с мамой на одиннадцатом трамвае едем в «Гассман». Мне нужно купить практичную одежду в дорогу. Это матросская блуза, но не бело-синяя, а темно-красная, в клетку, и к ней короткие штаны в тон, доходящие до середины икры. Покупка совершается быстро, потому что я знаю, что мне нравится. И могу убедить в этом маму. Мы редко спорим, а если и спорим, то недолго. Я стесняюсь в магазине, не хочу препираться с ней по-венгерски. Ругательное «цыгане» звучит у меня в ушах. В нем крики, жестикуляция, несдержанность в манерах. У блузы по вырезу есть проушины, в которые продета желтая тесьма. С ее помощью воротник можно поднять или опустить.

Теперь я, наконец, готова к поездке. Считаю часы, меня лихорадит от нетерпения, как молодую лошадь. А вдруг я сверну себе шею? Таким вопросом я не задаюсь, это неважно, главное, вперед, главное, быстрее, это главное. Я так выматываю себя к дню отъезда, что без сил падаю на сиденье машины и уже через полчаса засыпаю. Глупо так, непростительно.

XXX. Заметки, списки

Машина – лучшая колыбель. Смотреть с заднего сиденья, как мимо проплывает, летит ландшафт, впадать в полудрему под гудение мотора. То, что я вижу, меня не затрагивает, не причиняет боли, вот оно есть – и уже снова нет. Контуры расплываются, а веки все тяжелеют и тяжелеют. Действительность ускользает и, столь же неуловимая, проникает в глубины моего сна. Секунда-другая и голова падает набок или вперед. Убаюканное тело грезит.

Каждый раз одно и то же.

Már megint alszik a gyerek, говорит мама, опять ребенок спит. Я слышу это сквозь щели в сознании, как далекий шепот. Или только воображаю, что я это слышу. Главное, остальные здесь и они не спят. Ну да.

Просыпаюсь я стремительно, не так, как впадала в дремоту. Мы стоим, бензоколонка желтая и вонючая. Стоять – хуже всего, колыбельных чар как не бывало. Вещи приближаются. Настырно лезут в окна автомобиля.

Соня. Папа не скажет: сонная тетеря. Я потягиваюсь. Разве я не обещала быть штурманом? Карта лежит рядом со мной, карта. Где мы?

Не могу сориентироваться, пока папин палец не указывает точку. Здесь. Теперь не спать.

Я стараюсь изо всех сил. Чтобы не заснуть, читаю таблички с названиями населенных пунктов, рекламу, названия отелей, ресторанов, магазинов, гаражей. Пока меня не прерывают. Достаточно населенных пунктов. Мы уже в ретороманской части. Альвашайн, Кунтер, Савоньин, Тиницонг, Рона, Сур, Бивио. И на той стороне, за скалистыми склонами Юлиера (тошнота, легкая серпантиновая тошнота), Шампфер, Челерина, Самедан, Бевер, Ла-Пунт, Мадулайн, Цуоц, С-чанф, Чинуош-чел, Брайль, Цернец. Пока снаружи шумит Инн, юный, близкий к истокам Инн, мама протягивает мне толстый сэндвич, лекарство от голода, от усталости. В Нижнем Энгадине мы сворачиваем, к перевалу Офенпасс, печному перевалу. Почему он «печной»? Мы видим только лиственницы и эти древние кедры, испытанные ветрами. О домах из кедра я кое-что слышала. Офенпасс или перевал Фуорн, две тысячи сто сорок девять метров. А потом Чирф, Фульдера, Валькава, Санта-Мария, Мюстаир. Имена как караван, который везет меня вперед. Зачем выходить? Почему здесь? Романский женский монастырь в Мюстаире серый и большой, под его сенью деревянные кресты монастырского кладбища. Свою тетрадку я оставила в машине, словно предназначая ее для Италии. А Италия вот, сразу за Мюстаиром, речушка Ром указывает дорогу. Да. И теперь населенные пункты называются так: Тубре/ Тауферс, Глоренца/ Глурнс, Слудерно/ Шлудернс, всегда на двух языках. Мы в Южном Тироле. И вдруг я просыпаюсь, я бодра так, как давно уже не была. Я беру тетрадку и записываю каждое название. Каждого населенного пункта.

Я не могу перестать. Папа, пожалуйста, помедленней, я не успеваю прочесть название. Эти чужие названия. Он смеется.

Спондинья, Силандрио, Натурно, Мерано. Стоп. В Мерано/ Меране мы ночуем, в окружении гор, винограда, первых пальм. Где-то течет речушка, вечер теплый и в моем волнении больше юга. Я готова всех обнять. Мы едем к морю.

Но путешествие затягивается, еще на один день, и еще на один. Ну почему я выбрала самой горный из всех маршрутов? От Больцано/ Боцена к Нова-Леванте, на Канацеи, через Доломиты, до Кортина-д’Ампеццо. Горы филигранны и светло-серы, а по вечерам розовые. Я записываю названия, имена: Латемар, Розенгартен, башни Вайолет, массив Селла, Мармолада. И: перевалы Пассо-Пордой, Фальцарего. Он все вьется и вьется, и становится страшно. Папа говорит: внушительный, я думаю: страшный. Это слово я не записываю, потому что оно не имеет отношения к списку названий и имен, каравану, идущему к морю.

Кортина? Все стремятся наверх, по канатной дороге на обзорные площадки. Но нам хватило и перевала, мы укладываемся в гостиничные кровати и спим, продолжая покачиваться.

А потом, потом мы едем к равнине. Пьеве-ди-Кадоре. Записываю: здесь родился Тициан. Тициан – это такой художник, говорит мама. Я показывала тебе его картины в Венеции. Записываю: Тольмеццо. Записываю: Гемона-ди-Фриули. И вот: Удине. Выходим. Обедаем. Жарко, но я хочу посмотреть все: и Часовую башню, и Геркулеса, и замок, и кафедральный собор, и площадь с аркадами. Меня торопят, я не сдаюсь, я спрашиваю, я хочу все знать. Что это, кто это. Меня считают надоедливой, пытаются заткнуть рот спагетти. Да ешь уже! Лоджия ди Лионелло, записываю я, и что мы в главном городе Фриули. Потом мороженое, которое называется «Тьеполо».

И дальше. Равнина зеленая, населенных пунктов мало. Пальманова, Червиньяно. Все время на юг, в сторону моря. Вдруг – запах соленой водой, и кипарисы окаймляют улицы. Мы в Аквилее.

Время здесь, кажется, остановилось. Пьянящий аромат. По древним камням мы идем к базилике. Священная дорога, говорит мама. Виа Сакра. Я опускаюсь на колено, записываю. Записываю: Тиберий, Август. Моя тетрадка лежит на мерцающем римском камне. Голова почти касается земли. С той минуты мне больше всего нравится записывать именно так.

На фотографии в альбоме – кипарисовая аллея, а на переднем плане – ребенок, наклонившийся вперед, с грифелем в руке и сосредоточенным выражением лица.

Он собирает имена.

Я смотрю и фиксирую. Я прокладываю тропы воспоминаний, составляю реестры памяти. Имена, имена, названия, даты. Перечисление звучит как сказка. Или как молитва?

Святая Мария, молись о нас / Святая Богородица / Святая Дева над девами/ Святой Михаил/ Святой Гавриил/ Святой Рафаил/ Все святые ангелы и архангелы, молитесь о нас/ Все святые Ангелы Божии/ Святой Иоанн Креститель, молись о нас/ Святой Иосиф/ Все святые патриархи и пророки, молитесь о нас/ Святой Петр, молись о нас/ Святой Павел/ Святой Андрей/ Святой Иаков/ Святой Иоанн/ Святой Фома/ Святой Филипп/ Святой Варфоломей/ Святой Матфей/ Святой Симеон/ Святой Фаддей/ Святой Матвей/ Святой Варнава/ Святой Лука/ Святой Марк/ Все святые апостолы и евангелисты, молитесь о нас/ Все святые ученики Господни/ Все святые невинные младенцы… и так далее. Это звучит у меня в ушах. Список успокаивает. Список по буквам называет мир.

Мои списки никогда не заканчивались. И сегодня я спрашиваю себя, почему они так упорно следуют за мной, всю жизнь. Что они, свидетельство, указание, удостоверение, регистратор, указатель, накопитель, инвентарная опись, резюме, опора? Они скрепляют то, что иначе наверняка рассыплется. И еще они мемориалы, это тоже. Может быть, самонадеянные в своей борьбе с бренностью, а, может быть, и наоборот, излишне скромные. Фиксировать – лучше, чем забывать. Вот, смотри, читай.

У Оскара Пастиора (чье имя можно найти не только в метрической книге, но и в списках депортированных за 1944 год) я читаю: «У имен нет мгновения. Они выстраиваются в ряды, присоединяются друг к другу, сводятся, в крайнем случае, к «паратаксису» события, как сказали бы лютеровские лингвисты, но имена не двигаются, они суть… В списках я нахожу себя в неприкосновенности, то есть паратаксически привязанным, присоединенным. Шансы обойтись без подчинения или переупорядочивания в этом языке, который уже есть, хоть и малы, но пока существуют персональные списки, все же остаются».

Списки и списки. Мои детские литании невинны, они не оценивают, они складываются в некий инвентарный список личного любопытства, отмечая на бумаге шаги, следы.

Только много позже я открыла связь имени и судьбы, nomen и omen. Списки становятся списками умерших.

14 октября 2006 года я стою в сердце бывшего варшавского гетто, улица Мила, 18 и записываю имена: Мордехай Анилевич, Фрауке Берман, Ицхак Блауштейн, Мелах Блонес, Неся Цукер, Йозеф Фасс, Эфраим Фондамински, Эмус Фройнд, Зеев Вортман, Сара Загель, Рахелька Зильберберг. («Они покоятся на месте своей смерти, в знак того, что вся земля им могила.») В нескольких шагах отсюда, на так называемой «Умшлагплац», площади, где «сортировали» евреев из гетто, грузили и депортировали в концлагеря, список такой длинный, что пришлось ограничиться одними личными именами. Каддиш в камне. Аба, Абель, Абигайль, Абитель, Абнер, Абрахам, Абраша, Абсалом, Ахиезер, Ахимелех, Ахитав, Ада, Адам, Адела, Адольфайдла, Айзик, Ахиба, Александер, Борух, Брайна, Брайндель, Броня, Бронислав, Цадок, Цедакиаш, Целина, Цемах, Хаггит, Хайм, Хая, Хана, Ханен, Хася, Хава, Хавива, Хизкяш, Цури, Цви, Цина, Ципора, Цирла, Цивя, Дина, Доба, Дора, Дорота, Дов, Двося, Элиаб, Элиаху, Элиаким, Элиаш, Элиов, Элиезер, Элимелех, Элишура, Элиза, Элька, Элькана, Эльнатен, Эмануэль, Фадель, Файга, Файвель, Фелиция, Феликс, Филип, Фишел, Фрайда, Фроим, Фрума, Фридерик, Хадаса, Хагара, Халина, Ханна, Хела, Хелена, Хенох, Хеня, Хенрик, Херш, Хеса, Хешель, Хирш, Худла, Ядзя, Яир, Якир, Яков, Якубьян, Янкель, Януш, Йезекиль, Йехиль, Йедида, Йефет, Йешуа, Йегуда, Йекутиль. Я обрываю список. Последним именем было «Занна».

Никто не видел, как я записывала имена.

Хотя надгробные надписи я списывала еще ребенком. Имена на памятниках, на стенах домов, в музеях и церквях. Но не такие списки. Я не стояла в Триесте у «рисовой фабрики», не ходила по берлинским «камням преткновения». Я знала одно: уважай имена. Записывая их, я верила, что ввожу их в новый контекст. Подобно тому, как в романе Данило Киша «Мансарда» юный герой составляет список своих соседей, словно они ждут «чести быть приведенными к какой-то форме»: Радев Катарина, домоправительница, род. 1899; Флакер Антон, автослесарь, род. 1907; Флакер Мария, домохозяйка, род. 1911; Флакер Мария, студентка, род. 1932; Флакер Иван, школьник, род. 1939; Катич Стефан, станционный диспетчер, род. 1910; Катич Аника, домохозяйка, род. 1915; Попарич Дьюро, стрелочник, род. 1928; Попарич Стана, служащая, род. 1913; Попарич Лильяна, школьница, род. 1945; Попарич Машинка, школьница, род. 1947; Попарич Ядранка, ребенок, род. 1954; Попарич Ядранко, ребенок, род. 1954 и т. д. У Киша эта ранняя литания начинает длинный ряд перечислений, проходящих под лозунгом: «Каждый человек сам по себе звезда» и выливающихся в визионерскую «Энциклопедию мертвых», где каждая человеческая жизнь учтена «в совокупности ее эфемерных событий».

Список, перечень как поэтика.

В Варшаве в квартале бывшего гетто царила необычайная тишина. На улицах, в скверах почти не было людей. Только этот мелкий моросящий дождь, кропящий березы, так что они сверкают. Да несколько бродячих собак. Маленький туристический автобус стоял на улице Заменгофа, но пассажиров видно не было. Светловолосая американка, покупавшая брошюры и открытки в киоске, путешествовала в одиночестве. Я медленно пошла через парк Красиньского в сторону Старого города и в ресторане «Под Самсоном» съела фаршированную рыбу.

А в Аквилее на мозаичном полу базилики плавали рыбы, радостно, среди волн и морских чудовищ, в то время как люди под щитом своей веры в челнах переплывали море. Это было смешно и почему-то трогательно. Я много раз вставала на колени, чтобы подробнее рассмотреть эти сцены. Пока папа не крикнул, что мы уезжаем.

Градо, было записано чуть позже в моей тетрадке. Градо и: приехали. Солнце клонилось к закату.