Текст книги "Последний властитель Крыма (сборник)"

Автор книги: Игорь Воеводин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Решение? – спросил он.

– Взлетаем, – ответил он сам себе.

И, чуть повернувшись к жене, объяснил:

– Таков порядок. Видишь, условный рефлекс…

3000 градусов по Цельсию

– Что стряслось? – Трехзвездный генерал Айронсайд стремительно вошел в дежурный блок станции слежения космических войск США на Аляске. – Кому потребовалось будить меня под утро?

– Взлет ТУ-95 у русских, – ответил, не поворачивая головы, оператор.

– Плановый? Откуда?

– Из низовий Лены.

– Тикси? Но там нет самолетов!

– Нет. Со старой полосы в тундре.

– Но она законсервирована, там же только обслуга!

– Это тот бомбардировщик, что сел там две недели назад.

– Что за черт! Но он же должен был там и остаться! По крайней мере, до весны! – Генерал прикусил язык. Данные разведки не стоило озвучивать даже среди своих.

На дисплеях компьютеров и на огромном – вполстены – экране высветился пунктир ТУ-95.

– Что все это значит? – став очень серьезным, спросил Айронсайд.

– Данные со спутника, генерал, – наклонился к низенькому генералу вошедший майор. – Взрыв на реке в том же районе. После перестрелки.

– Да что у них происходит? Чей экипаж?

– Неизвестно.

– Боекомплект?

– По нашим данным, полный. Они не разгружались.

– Что?! Вы хотите сказать, что у нас под носом неожиданно поднялся в небо русский бомбардировщик, полный ядерных бомб?!

– Ракет, генерал. Полный. Крылатых ракет с боеголовками…

Айронсайд застонал.

– Кто у нас сейчас в том квадрате?

– Экипаж полковника Брауна. На полном ходу спешит к русскому.

– С русским пытались связаться?

– Молчит.

И генерал вспомнил, что, как заклинание, сам повторял подчиненным: если русский экипаж молчит, это – тревога!

– Вызывать. Вызывать. Вызывать русских, – прошептал он.

Ему подали кофе и зачитали фамилии русского экипажа.

– Генерал! – подбежал радист. – Данные перехвата – самолет угнан штурманом Нефедовым, русские пытаются его образумить по рации!

– Куда он направляется? – белыми губами прошептал Айрон-сайд.

– На Москву.

– Боже… – простонал генерал. – Боже…

Через десять минут три звена истребителей поднялись с Аляски.

– Я всегда знал, что этим кончатся их игры, – рычал Айрон-сайд по прямому проводу в Лэнгли (штаб-квартира ЦРУ), – вот ваши долбаные игры! Вот вам ваша гребаная демократия! Я знал, что рано или поздно какой-нибудь русский сойдет с ума и решит отомстить за державу! Знал, знал, знал! Но почему, о Боже, в мое дежурство?!

На том конце провода булькало невразумительно.

4000 градусов по Цельсию

Облака и тучи, снег и дождь остались внизу и справа, и огромное, чистое, проколотое серебряными сережками звезд небо ласково распахнуло объятия самолету.

Моторы гудели ровно, и Нефедов перешел на автопилот.

Он встал, взъерошил волосы притихшей Наде, сделал два шага, присел на корточки и вытащил кляп изо рта майора.

– У тебя, Зубаткин, двадцать секунд. Или ты мне скажешь, где золото, или я тебя выкину. – И летчик показал на спасательную шахту. – Девятнадцать…

– Идиот! – захрипел Зубаткин. – Мудак! Нас же собьют! Одиннадцать, – невозмутимо продолжил Нефедов. – Десять…

И Зубаткин обессиленно мотнул головой:

– Там, в хвосте.

– Очень хорошо, – улыбнулся обезображенным лицом лейтенант и, вернув кляп на место, прошел к креслу.

– Алекс, Алекс! – захлюпала рация. – Это я, Браун, привет! Вижу тебя, Алекс!

Американский Б-52 шел параллельным курсом, в полукилометре. Браун помахал Нефедову рукой.

– На прогулку, Алекс? – донеслось из наушников.

– Боб, сворачивай! – улыбнулся Нефедов. – Нам не по пути…

– Алекс, старина! Может, лучше отбомбимся в море? И я с тобой за компанию…

– Боб, нам не по пути, – еще раз ответил Нефедов.

– Алекс, у тебя на хвосте целая эскадрилья F-16! Через час догонят. Вернемся, а?

– Прощай, Боб. Жаль, что так и не познакомился с твоей семьей. Привет им всем. – И Нефедов отключил рацию.

Он отдал штурвал от себя и завалил ТУ-95 на левое крыло. Самолет клюнул носом и стал проваливаться в пике.

– Он что, решил, что он истребитель? – спросил Брауна потрясенный штурман.

– Нет, – мрачно ответил подполковник. – Он просто пойдет ниже «зонтика»… (т. е. вне досягаемости Радиолокационной станции и зенитно-ракетного комплекса).

Абсолютный ноль

Советник Мозговой маялся в своем нескончаемом кабинете. Светлые струи дождя омывали огромные окна, выходившие на площадь. Времени на принятие решения не оставалось: самолет должен был подойти к Москве через четыре часа. Пропустить его означало окончательно поставить крест на карьере: Мозговой и так постоянно чувствовал холодно-недружелюбное отношение Первого. Сбить самостоятельно – превышение власти, самоуправство. Неизвестно, захочет ли Сам крайних мер. Может, прикажет посадить самолет под Астраханью. Доложить же ситуацию Мозговой тоже боялся – не раз и не два возникали глухие слухи, что именно он, Мозговой, засланный казачок, разрушал систему раннего обнаружения и оповещения в девяностые. И это было правдой.

Крысиная мордочка Мозгового сморщилась, усишки вздыбились.

Нет, он готов был любить Родину, он был патриот, но только вот Родина должна была сначала создать условия для любви, прежде всего много денег. Шибздик от природы, он чувствовал свою неприглядность – ни в школе, ни в институте ни одна не пошла с ним без добавочного интереса, и он был уверен: продается все. А Родина – это комфорт.

Господи, да что же делать?!

Зазвонил маленький черный телефончик. Оттуда.

Последние пятнадцать лет Мозговой жил двойными стандартами. Пойманный на спекуляции, будучи резидентом, быстро дал согласие на сотрудничество. И теперь этот телефончик да голос, слишком чисто говоривший по-русски, чтобы принадлежать русскому, были его хозяевами.

– Хелло, Влад, – услышал он. – Какие планы?

– А что я могу? – завизжал-заголосил советник. – Только из рогатки его сбивать над Москвой…

– Успокойтесь. Все будет о'кей, как натуральная катастрофа, а вы поставите решительный вопрос о высокой аварийности и никчемности этих старых летающих гробов.

Мозговой обмяк. Это было спасение. Но вот поверит ли Первый – Мозговой чуял, чуял своими усишками, что тот подозревает его, подозревает… Впрочем, выхода не было.

– Потяните резину полчаса. – И голос отключился. В кабинете возник дежурный по ПВО.

– Так что будем делать, Владимир Петрович?

– Ждать. Да, да, да, подите вон! – завизжал человечек в шелковой рубашке и в костюме с золотым напылением. – Вон!

4500 градусов по Цельсию

– Генерал, вас. – Майор с вечным пробором в и без того жиденьких, примазанных волосах протянул трубку Айронсайду. – Из Белого дома…

– Что у вас? – услышал генерал сквозь потрескивание и шорох голос помощника президента. – Русский пропал.

– Вообще?

– Вышел из зоны досягаемости! – заорал Айронсайд. – Видим его только со спутника! Через пятьдесят две минуты он пройдет точку невозвращения, и тогда… Или он сможет – если захочет – сесть под Астраханью, или… До самой Москвы подходящих ВПП у них больше нет.

– Так. Развернуть истребители.

– Вы что там, не закусываете?!

– Развернуть истребители. Мы не можем пока среди бела дня сбивать русских с наших самолетов в центре России.

– У них ночь, – пробормотал Айронсайд.

– Приказываю – операция «Звездная пыль», – услышал генерал и решил, что ослышался.

– Повторите! – заорал он.

– «Звездная пыль». Это все.

– А письменный приказ?

– Айрон, – услышал он, – не валяй дурака. Запускай движки, или стреляйся…

Трубка помолчала.

– А как справишься, – раздался в ней голос чуть погодя, – вылетай к нам, прицепим тебе к «фруктовому салату» очередную бирюльку и расслабимся. Как в колледже, о'кей?

И помощник президента США отключился.

5000 градусов по Цельсию

– Алеша, нас собьют?

Надя забралась в кресло штурмана с ногами и поджала их. Нефедов щелкнул рацией, и из наушников полилась тихая музыка – казалось, со звезд.

 
Надежда – мой компас земной,
А удача – награда за смелость, —
 

полный светлой тоски и нежности, пел женский голос из какого-то иного мира.

– Вряд ли. – Нефедов устало потер виски. – Последнюю станцию слежения мы пройдем через пятнадцать минут, дальше до Москвы – чисто.

– А перед Москвой?

– Я снижусь до 100 метров. Нас не увидят.

– Алеша… А с этих раций можно позвонить на мобильный?

– Кому? – изумился Нефедов. – В принципе да…

– Мама не знает, я когда училась в Москве… Ну… Я встречалась с отцом. Он в «Известиях» работает.

Нефедов пожал плечами.

– Давай номер, – произнес он.

И через пару минут Надя услышала бодренький баритон отца:

– Аллоу…

– Папа! – закричала она. – Папочка, это я…

– Надя, ты?! Откуда?!

– Папа, папочка, я не могу говорить, нас слушают. Ты в Москве?

– Да, на работе.

– Папочка, срочно все бросай и бегом на аэродром!

– Какой?! Тебе опять нехорошо?!

– Нет, нет! На какой мы сядем? – повернулась Надя к Нефедову.

– В Мячково.

– В Мячково, папа! Ты знаешь, где это?

– Знаю. Ты что, в самолете?

– Да. В бомбардировщике. Ядерном.

– Надя! Прекрати меня разыгрывать!

– Папочка! Это правда. Бегом туда, при тебе нас побоятся арестовывать, они не смогут замять дело.

– Надя, ты не в своем уме…

– Это правда. Поспеши! – И Надя откинулась в кресло.

– Алло! Алло! – неслось в кабине, но Нефедов щелкнул ручкой, отключаясь.

Забился головой о гофрированный пол Зубаткин, замычал и затих.

– Все. – Летчик глянул на часы. – До Москвы – чистое небо…

– Это такая у нас оборона? – засмеялась Надя.

– Как видишь, – ответил Нефедов.

…Спутник системы «Black Basket» вел цель, не теряя.

– Three… Two… One… (Три… Два… Один… – англ.) – Мерный голос с Земли вел механический отчет – Zero! (Ноль – англ.)

Двадцатизначная комбинация цифр вспыхнула в электронном мозгу спутника и сменилась второй и третьей.

– Прошу подтверждения, – услышали на Аляске, и еще три комбинации на доли секунды моргнули на табло.

Панель, покрытая керамическими огнеупорными плитами, отъехала в сторону, и к фотообъективам, следившим за ТУ-95, прибавилось дуло электронной пушки.

– Ну, генерал? – с придыханием спросил лысоватый майор. – У меня приказ. Не вы – так я…

Айронсайд с ненавистью оглянулся на белесые зрачки майора и, сняв с шеи ключ, вставил его в открывшееся на пульте звено.

Дежурный полковник повтор его действия.

– Five… Fho… Three… – падали капли отсчета. – Zero!

Генерал и полковник одновременно повернули ключи. Синие огоньки появились на плоскостях бомбардировщика.

– Смотри, как красиво! – повернула к Нефедову счастливое лицо Надя.

– Эти огни сулят нам счастье!

Зеленые змеи заиграли по фюзеляжу ТУ-95, они густели, собирались в жгуты, превращались в молнии.

Летчик и Надя схватились за головы. Струйки крови поползли к подбородкам.

Вспыхнули огнем приборы, лопнули лампочки, кабина погрузилась во тьму, лишь зловеще играли и светились зелено-синие реки по телу машины. Фонарь кабины начал плавиться.

Струи огня прожгли промоины в алюминии.

И машина, огромная усталая машина, построенная в последний год жизни Сталина, прожившая четыре жизни, три из которых были сверхплановыми, содрогнувшись, застонав, заплакав, пошла вниз.

Огненный болид, сверля воздух предсмертным воем, несся к земле, набирая скорость.

Надя и летчик лежали в креслах, и их вытянутые руки не соприкасались. Срочное сообщение ТАСС, – похожая на змею дикторша, прижав руку к уху, в котором прятался микрофон связи с аппаратной, улыбнулась:

– Это сенсация! И наша телекомпания сообщает о ней первой! В районе города Бодайбо рухнул в тайгу неопознанный летающий объект! И вот первые комментарии: наши ВВС заявляют, что никаких самолетов в воздухе в том квадрате не было, а сила взрыва указывает на термоядерный заряд! У нас на связи организация «Космопульс». Ее руководитель Валерий Черновил заявляет что специалисты по связям с внеземными цивилизациями немедленно вылетают в тайгу, в Иркутскую область! На аэродроме Мячково уже готовится спецсамолет МЧС! Оставайтесь с нами!

…Угрюм-река сливается возле Бодайбо с неширокой Вачей, и черны, черны до озноба сентябрьскими ночами воды этих рек.

Только звезды, только синие звезды, как падшие ангелы, купают свои грешные души в непроглядном мраке и холоде стремнин, на сводящих стынью ноги лошадям перекатах бродов, в бездне омутов и ям, где, безразличные ко всему, стоят под камнями хищные нельмы и ждут, ждут, ждут добычи.

В кабаке «Причал», что по осени не закрывается ни на час, старатель идет с поля, прет, как лосось на нерест с фартом ли, без фарта, водки хватит на всех, – пьянка длилась уже неделю.

Никто особо не удивился, когда где-то за тысячу верст в тайге громыхнуло, да так, что дрогнула земля.

– Ш-ш-шурфы, мля, рвут, – еле ворочая языком, пролепетал парнишка лет двадцати, одной рукой цепляясь за широкую талию подруги, другой за пол-литру «Спирта питьевого». – Ш-ш-шурфы…

Стало светло.

И уже не стемнело, и только громадные сосны, что росли по берегам Угрюм-реки, казались поднятыми к небу руками в этом странном, белом, будто неоновом свете.

Затрещала и сгорела аппаратура на дискотеке, во всем городе погасли огни.

Но свет стоял белой стеной, и только ветер, невесть откуда налетевший вихрь, согнул сосны в поясном поклоне, сорвал с них кору, как кожу, и отлетел.

– Смотри, – еле выдохнула какая-то баба, и все, кто еще был в состоянии, подняли к небу головы.

А оттуда, в белом неверном и страшном свете, будто дождинки, будто сверкающие нестерпимо блестками снежинки, шлейфом, сплошной стеной, сеялись и сеялись крупицы золотого песка.

Золото.

Оно усеяло улицы и крыши, позолотило грязь и поверхность реки.

Но оно не кончалось, оно все сыпалось и сыпалось из бездонной прорехи вверху, и время встало, и остановилась вода.

И наблюдавшие ветер посеяли бурю, а смотревшие на облака пожали дожди.

И высоты им стали страшны, и на дороге – ужасы, и зацвел миндаль, и отяжелел кузнечик, и рассыпался каперс… Отец Нади хмыкнул и положил трубку на рычаг.

– Сумасшедшая, – сказал он и потянулся в кресле. Закурил.

И повторил, затянувшись ароматным дымком, чуть менее ожесточенно:

– Убогая.

Непрощённый

Ирине Кутиной, моему бессменному редактору, прошедшей вместе с автором весь скорбный путь создания этой книги

Часть I. Непростивший

11 января 1929 года, Москва, Красноказарменная улица, 3

…Солнце отражалось от жесткого наста миллионами крохотных зеркал. Зимнее утро, прихваченное рождественским морозцем, кричало, пело, звенело о радости бытия птичьими голосами, скрипом снежка под ногами прохожих, далеким малиновым звоном с Крутицкого подворья и с Елоховки – такие редкие теперь звуки…

Человек, прятавшийся в темном углу коммунального коридора флигеля казарм, где проживали преподаватели школы «Выстрел», между старинным буфетом и книжным шкафом, перевел дыхание. Здесь было тепло, даже душно от чуть пригоревшей печки. Из большой светлой комнаты, прямо напротив, сквозь приоткрытую дверь доносилось уютное сопение самовара, шаги, позвякивание ложечки о хрусталь.

– Яков! Ты идешь? – Мелодичный женский голос позвал как будто издалека. – Идешь? – повторила она нараспев.

– Иду, – раздался в ответ тяжелый голос, лишенный интонаций. Скрипнула дверь кабинета, заныли, застонали половицы, и в проеме дверей, в лучах солнечного света показалась высокая фигура.

Человек в углу взвел курок нагана. Вошедший увидел его перекошенное, напряженное лицо с повисшей на носу каплей пота и разглядел наставленное на него дуло револьвера.

Он усмехнулся.

Квадрат солнца высвечивал теперь две фигуры – высокую, прямую убиваемого и согбенную – убийцы, как на картине Николая Ге «Что есть истина?» Но если и был высокий похож на Пилата, то уж никак – низкий на Христа.

– Но ты, ловец, в какую даль проник за мной и вот поймал меня… – усмехнувшись, сказал высокий своим мертвым голосом, смотря в лицо убийцы, и на него глянули, показалось высокому, три глаза – собачьи и револьверный.

В наступившей тишине было слышно, как шуршали за обоями мыши. Человек в углу, стараясь не стучать зубами, крепче сжал рифленую рукоятку нагана. Капля, повиснув на его носу, нехотя, как бы раздумывая, сделала движение вниз и оторвалась от пористой кожи. В верхних, цветных, как изразцы, стеклах буфета отразилось навсегда уходящее от высокого солнце.

Так встретил утро 11 января 1929 года бывший последний властитель Крыма генерал Яков Слащов.

Москва, 25 октября (7 ноября) 1917 года

Вечер был холоден, но в воздухе густо посеяно что-то, что случается только весной или летом, в час невыносимо душного заката или перед грозой, когда уже нет сил дышать и нечто невыразимо ужасное вызревает в атмосфере. Словом, надвигалось – но никто не знал что.

Фонари на Тверской горели, но обычно праздная толпа выглядела настороженно. Повсюду шлялись солдаты в шинелях с отстегнутыми хлястиками, иногда с бабами и гармошками, но всегда – при оружии. У памятника Пушкину какой-то человек, по видимости студент, бросал в толпу жгучие слова, долетало лишь: «Свобода… смерть… смерть… смерть…» Собравшиеся гудели и хлопали.

Человек в пролетке с длинным бледным лицом, узкими губами и в цилиндре, в шубе на хорьках, прислушался. Но студента стащили с пожарной бочки, в толпе послышалось: «Ай, убьют, убьют», и над головами замельтешили пудовые кулаки дворников. Раздался и тут же умолк даже не крик и не визг, а горловой писк, так верещит подстреленный заяц, делая последний отчаянный прыжок.

Человек в пролетке поморщился и сказал извозчику:

– Ну, пошел, пошел!

– Нету, ваше благородие, – ответил тот, едва повернувшись, так, что казалось, будто говорит его обширный зад. – Нету пути, все перекрыто!

Седок привстал и убедился, что вся Тверская улица запружена народом, встало движение и в переулках.

Протянув двугривенный извозчику, человек в цилиндре сошел на землю и стал продвигаться в сторону Петровского театра. Некоторые в толпе ему кланялись, он отвечал не глядя. Это был знаменитый Пьеро декаданса Александр Верцинский, и он шел на последний в истории той России концерт, свой бенефис.

Внезапно дорогу ему преградили двое матросов. Один заросший до бровей, сутулый, другой высокий, с открытой, напудренной грудью и таким же лицом, с женскими бусами на шее, и с ними еле держащаяся на ногах девчонка лет двенадцати, пьяная вдрызг.

– Дай нам на кокаин, товарищ! – сказал напудренный, заступив дорогу артисту. – Дай авангарду коммунизма, не жалей!

Верцинский переступил с ноги на ногу и тоскливо обернулся. Толпа вмиг поредела, и все только что раскланивавшиеся волшебным образом улетучились.

– Дай, сволочь! – вдруг заревел лохматый и схватил Верцинского за отвороты его щегольской шубы. – Укушу, гад, я сифилитик!

Цилиндр упал с головы певца, он что-то проговорил, испуганно и моляще.

Второй матрос, глядя безумными глазами, достал маузер и приставил ко лбу артиста.

– Уйди, Тимоха, забрызгаю, – просвистел он, и второй, охнув, отскочил. Певец взмок, глаза растерянно бегали, не помня себя, он бормотал:

– Не надо! Не надо, не надо не надо не надо не на…

Наступила небывалая тишина, лицо наркомана исказила судорога, он крепче сжал рифленую рукоятку.

Помощи ждать было неоткуда, оставалось одно – пропадать.

– Отставить, матрос, – раздался, как с небес, низкий и властный голос. Сказано было это негромко, но так, что напудренный не выстрелил, а повернулся к говорящему.

Перед ним стоял высокий офицер в шинели с полковничьими погонами. Холеные усы, гибкая фигура – все говорило о барстве и довольстве, но вот глаза из-под лакированного козырька горели нешуточной ненавистью.

– …Стать… Смирно! – скомандовал он. Матросы замерли, не реагируя. Офицер не крикнул, а вытолкнул звук: – Смирно стоять, тварь! Пристрелю.

Секунда – и наган уперся матросу в живот.

Тот подобрался, рука сама собой вмахнула маузер в кобур, а другая все пыталась нащупать вырванный с мясом крючок бушлата. Лохматый уже стоял во фрунт и ел глазами полковника.

Тишина сгустилась и стала вязкой.

Полковник, продолжая держать наркомана на мушке, взял его оружие и высыпал патроны на снег, потом, помедлив, швырнул маузер в сугроб.

Матросы проводили пистолет ошалелыми глазами.

– Кру…гом! – скомандовал офицер, и матросы повернулись через левое плечо на одном каблуке.

– Бегом… арш! – отрывисто бросил тот, и оба бушлата исчезли за углом. Оставшаяся не у дел девица изумленно икнула.

Полковник убрал револьвер в карман шинели, кинув руку к фуражке, произнес:

– Позвольте представиться… Слащов Яков Александрович, командующий Московским гвардейским полком, к вашим услугам.

Верцинский сглотнул, шумно выдохнул и, схватив руку спасителя, заговорил:

– Боже мой, спасибо! Спасибо, полковник! Вы спасли мне жизнь, parole d'honneur! (Честное слово – франц.)

– Жизнь – это не самое главное, господин артист! – произнес тот. И, глядя в глаза Верцинскому, добавил: – Voilà… (Вот – франц.)

Русский дом инвалидов и престарелых, Мёдон под Парижем, 1998 год

– Вы думаете, monsieur, что революция – это романтика? 102-летняя Елена Нилус смотрела мне прямо в глаза, чуть усмехаясь. Тело было неподвижно. Оно уже не жило, но глаза показывали, что душа еще жива, душа здесь, она помнит и страдает. – Нет, mon cher, я помню, что целую неделю в городе грабили и убивали. Наши окна выходили на Невский, и я все видела – как разрывали офицеров, как грабили, как тащили в переулки барышень… Может быть, это мы, называемые интеллигентами, жаждали романтики. Но толпа-то понимала свободу по-своему…

Ее руки – пергаментная кожа с пигментными пятнами – теребили кружевной платочек.

– И… лица. Mon Dieu, какие лица, Господи! Их я не забуду… Ведь их не было, не было до 17-го года, они появились, как будто прямо из преисподней. Savez vous (Знаете ли – франц.), эти лица не могут принадлежать людям. Vous comprenez, mon cher (Понимаете, дорогой, – франц.), там… как сказать… mais comment dire… (как сказать, – франц.) там не было души, вот. Voilà.

Петроград. Зимний дворец с 24 на 25 октября (6 на 7 ноября) 1917 года

– Господин поручик! – Юнкер Шварцман вытянулся перед поручиком Синегубом. – Там казаки дезертируют, хотели царскую молельню ограбить – наши юнкера не допустили, так они их «жидами» кроют, как бы до стрельбы не дошло… – Капли пота стекали из-под фуражки, веснушки горели, но в глазах юнкера читалась обреченность.

– За мной! – крикнул Синегуб, выхватывая наган и бросаясь в коридоры. Шварцман, подхватив винтовку, побежал следом.

Рота уральских казаков покидала Зимний. Подхорунжий, тот самый, что рассказывал Синегубу о сплошных жидах вокруг Ленина, теперь наскакивал на братьев юнкеров Эпштейн, несших пост у молельни.

– Шкуры вы, черти, а не станичники, – едва сдерживаясь, бросил ему в лицо Синегуб. – Бежите, крысы, так хоть пулеметы оставьте. У меня полвзвода Инженерной школы – евреи, так не бегут, как твои православные станичники… Вот вы и есть христопродавцы! – закончил поручик.

Подхорунжий смутился, постоял и крикнул:

– Ермолаич! Оставь им пулеметы, нехай… – Затем, помедлив, добавил остающимся:

Да вы не серчайте… Молодые вы еще, пороху не нюхали. А народ, вишь, не здесь, а с Лениным. Ну а мы все семейные да детные. Не за что нам тут, коли весь народ против.

И, уходя, еще раз обернувшись, добавил, но уже просительно и робко:

– Шли бы и вы, хлопчики, а? – И, глядя в бледные, но суровые лица молодежи, со вздохом произнес: – А только не выжить вам. Фронтовик я, печати вижу. Ну, Господь с вами, – и, неожиданно осенив остающихся крестом, вышел.

Синегуб окинул взглядом своих юнкеров. Ему показалось, что он тоже ясно видит печать смерти на юношеских лицах. Но он знал: они не уйдут. И он, поручик, не изменит долгу.

Хотя изменять было уже некому. За стеной пьянка офицеров генштаба, договорившихся с солдатами о невмешательстве, достигла апогея. Большая часть валялась под столами, так что даже офицерская обслуга беспрепятственно насиловала гостий. Те, полубесчувственные, не разбирали, кто их кроет, хотя некоторые отдавались напропалую на столах и коврах.

Полковник Генерального штаба, получив приказ из Смольного, строчил на бумаге списки офицеров, сохраняющих нейтралитет. Седенький и пьяненький генерал, сидя рядом, приговаривал:

– Да-c… Там головы, должно быть… А меня семь лет в званиях обходят, так-то-с…

– Господин поручик, ударная рота женского батальона смерти на охрану дворца прибыла! – Перед Синегубом, исполнявшим обязанности помощника коменданта дворца, выросла стройная белокурая красавица в форме подпоручика.

Синегуб молчал. Потом, пересилив себя, сказал:

– Располагайтесь с моими юнкерами на баррикадах во дворе. Но имейте в виду, дело положительно проиграно, большевики уже на верхних этажах, и если не произойдет чудо…

Чуда не произошло. Пьяная, накокаиненная толпа – некоторые источники рассказывают, что водку в Смольном раздавали с грузовиков, а кокаин – килограммами, почуяв женщин, смела все укрепления. Из 224 ударниц начальнику школы прапорщиков Северного фронта Освальду фон Прюссингу, также бывшему в охранении дворца со своими юнкерами, удалось спасти всего 26, переодев их в форму юнкеров и спрятав в строю своих, которых пропустили большевики, охваченные угаром грабежа и насилия.

Поручик Синегуб, отдав все деньги, что были при нем, какому-то из наступавших солдат, но с Георгием на шинели, выходил из дворца с единственным из своих юнкеров, кого ему удалось найти в пожаре и хаосе, – юнкером Шапиро.

Солдат вел их темными лестницами, утихал вдали шум оргии, как вдруг навстречу метнулась маленькая фигурка. Поручик успел бы выстрелить, если бы не разглядел, что фигурка совсем подростковая, хотя и в форме. Ему ткнулся в грудь и истерически зарыдал мальчишка-кадет, фуражка его скатилась с головы, он обхватил руками офицера и рыдал, рыдал безутешно, по-детски.

– Не… не ходите туда… – едва мог вымолвить он.

Солдат зажег трофейную зажигалку, и их глазам предстала невыносимая по своей жестокости картина. Глаза отказывались верить, но это было.

У входа в Георгиевский зал, в углу, пламя зажигалки выхватило обнаженную человеческую ногу, привязанную к стенному канделябру, груду внутренностей, вывалившихся из живота, другую ногу, прижатую мертвым телом красногвардейца. Рядом вытянулся солдат, держа в зубах мертвой хваткой левую руку жертвы, а в руках – ее юбку. Отверстие в его голове показывало, отчего он умер. Лицо женщины покрывала нога матроса, тоже мертвого.

Провожатый и Шапиро с трудом сдвинули матроса. Женщина, чье лицо они хотели – и страшились – увидеть, в предсмертной муке вцепилась зубами в его ногу а правой рукой вогнала в сердце насильника кинжал.

Оттащив труп, они узнали белокурую командиршу ударниц…

…На Мариинской площади, близ памятника Николаю I, их остановили матросы. Но провожатый, оказавшийся взаправду большевиком, убедил матросов, что офицер, юнкер и кадет «наши». Те недоверчиво повздыхали, повертели в руках мандат большевика, но отпустили.

Дождь и снег сеялись над Петербургом. Плясало над Невой пламя пожарищ, еще стреляли, но боя уже не было – достреливали последних. Россия пала.

– А ударницы эти, – прервал паузу солдат, – ну, бедовые были… Одна полроты выдержала. Таких мы, понятное дело, к себе записываем… А какая не давалась – ну тех ребята рвали…

На освещенных пожаром баррикадах тут и там виднелись трупы юнкеров и ударниц. Причем женщины, раздетые догола, были посажены на баррикады верхом и, мертвые, удерживались воткнутыми в них штыками.

– Ну, прощевайте, господа хорошие, – промолвил провожатый. – Авось не увидимся боле…

И он зашагал обратно. Тут только Синегуб увидел, что он держит в руках фуражку кадета, которую и не заметил, как поднял. Водрузив фуражку на голову мальчишки, переставшего наконец рыдать, поручик спросил:

– Вас как зовут?

Тот шмыгнул носом и, козырнув, ответил:

– Александровского училища седьмого класса кадет Ла Форе. Де Ла Форе, – добавил он чуть смущенно.

– Вы что же, по своей воле в Зимнем оказались? – спросил Шапиро.

– Никак нет, господин портупей-юнкер, – ответил мальчик, – не по своей воле, а по совести…

– Скажите, кадет, – помедлив, спросил Синегуб, – оружие у вас есть?

– Есть, – ответил мальчик, как-то странно взглянув в глаза Синегубу. Тот помолчал и спросил:

– Кадет… Этих двоих… вы?

– Я, – просто ответил мальчик. – Ее только спасти не успел…

Он снова сморщился. Поручик положил ему руку на плечо, и они пошли втроем, растворяясь в темноте мокрых улиц.

10 сентября 1919 года, Украина, Ставка II армейского корпуса генерала Слащова под Бердичевом

Несмотря на совсем летний день, генерал кутался в свою ветхую шинель. На столе хаты богатого крестьянина стояли мед и хлеб, крытые рушником со сказочными птицами, ординарец-донец возился в углу с самоваром. Было тихо, казалось, природа устала воевать, все замерло, разморенное малороссийским полднем, и лишь только мухи, липшие к клейкой ленте-мухоловке, свисавшей с потолка, жужжали и звенели неугомонно, и особенно усердствовала одна, жирная, с зеленым отливом. Она жужжала громче всех и не просила – требовала.

Генерал посмотрел на нее больными глазами – он все хуже спал в последнее время, хотя и находился пока еще в хорошей форме. Но вот мухи, мухи, Господи, какая гадость, засрали Россию эти мухи…

Нина Николаевна неслышно встала из-за стола и, подойдя сзади к мужу, осторожно и нежно стала массировать ему шею и голову. Побагровевшее лицо генерала, стянутое маской отдаленной, только зарождающейся, но неотвратимой боли, слегка разгладилось.

– Спасибо, Ниночка, – уронил он чуть позже. – Это все нервы, нервы… «Боже мой, – томился между тем генерал, – это она… опять она, ужасная, неотвратимая мигрень, при которой болит полголовы и невозможно думать…»

Внезапно в сенях послышался шум, кудахтанье попавшей кому-то под ноги квочки, гром ведра, чертыханье, и перед генералом появилась небольшая, ладная фигурка его адъютанта Ла Форе. «Барон Александр Де Ла Форе», – как рисуясь, чуть грассируя, представлялся его адъютант вполне созревшим под южным небом девицам в городках и местечках, и у тех сладко замирали сердца: петербуржец, аристократ и душка военный!

На сей раз дамский угодник был бледен, взъярен, и глаза горели угольями на его едва еще знакомом с бритвой лице.

– Ваше Высокопревосх… Разрешите? – спросил он, роняя руку в перчатке от околыша корниловской, черной с белым кантом фуражки.

– Что вы, корнет, как в оперетке нечистая сила, всегда не вовремя являетесь? – недовольно спросил Слащов. Но в его надтреснутом голосе чувствовалось, что он любил этого юношу, и Нина Николаевна, погладив корнета своими лучистыми глазами, показала, что все нормально и можно говорить, генерал ворчит по привычке.

– Яков Александрович, вы видели, кто от командующего прибыл? – спросил Ла Форе.

– Ну, видел… Этот… как его… Товарищ министра, что ли… Из Освага[2]2
  Осваг – отдел информации и пропаганды при штабе Деникина.


[Закрыть]. Как его, дьявола… А! Пейдар. Он еще с Гучковым в Думе шелупонился.