Текст книги "Петербургский сыск, 1874 год, февраль"

Автор книги: Игорь Москвин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Иван Иванович вздохнул и пошёл прочь. В соседней комнате послышались тихие шаги, и маленькая женщина с седыми волосами вошла в гостиную.

– А, это ты! – сказала она и кинула взгляд на тёмный проем в соседнюю комнату.

– Все так же? – спросил Соловьёв.

Женщина махнула рукой, но все—таки подошла к сидевшему в кресле и осторожно, чтобы не испугать, тронула его за плечо.

– Степан! Ваня пришёл.

Голова не шевельнулась.

– Ваня пришёл, Степа, – повторила она и смахнула с глаз слезы.

Голова нервически задвигалась. И сидящий повернул заросшее щетиной худое лицо к Ивану Ивановичу. В глазах не виделось ни проблеска разума. Брат Соловьёва, бывший кавалеристский офицер, помешался пять лет тому после кровавой бойни на Кавказе и с тех пор Иван Иванович взял его под свою опеку. Некоторые видели в этом причину нежелания надворного советника связывать себя узами брака.

Путилин сидел в кресле, укрывшись пледом, и дремал. Мысли о злоумышленниках ушли куда—то в глубины сознания, на лице виделось только спокойствие. Недопитый чай так и остался остывать на столе.

В такие минуты даже шумливая Глаша ходила на цыпочках, боясь нарушить покой невольным шумом, на который она была горазда, то стол заденет, то к чашкам прикоснётся, то шуметь кастрюлями и тарелками станет на кухне.

Глава семнадцатая. Визиты

В десятом часу утра Иван Иванович направился на Петербургскую сторону, чтобы узнать – продолжает ли проживать ли некто Синельников на Мытнинской улице. Проверить это было необходимо, не привлекая внимания, а главное, чтобы такие действия не дошли до ушей проверяемого господина. Ранее времени нельзя вызывать его подозрений, что персона Тимофея Синельникова привлекла внимание сыскной полиции. Конечно, всякое может быть, ведь не заглянешь в мысли околоточного, который лучше всех знает обитателей данного ему участка. А порой и находится с ними в хороших сношениях, что сразу может по—дружески шепнуть, мол, тут агент приходил и вопросы задавал.

Не всегда полицейские выполняют возложенные обязанности с надлежащей усердностью. Деньги порой перевешивали выполнение служебных обязанностей.

Соловьёв остановил извозчика на соседней улице и теперь медленно шёл к искомому дому, который был единственным каменным на улице. Остальные деревянными темными стенами угрюмо взирали на город.

Если никому не доверять, то и расследование вести нечего. Подумалось надворному советнику, и он направился к дворнику. Те знали больше, чем околоточные. Непосредственно каждый день видели жильцов, кто к ним и когда приходит, уходит, не таится ли, не прячет лицо. Они все подмечают, недаром считаются первыми помощниками полиции.

Настроение Ивана Ивановича было. не в пример вчерашнему, хорошее и довольно весёлое. Он шёл, насвистывая незамысловатый мотивчик из «Севильского цирюльника». В детстве много времени было проведено за клавишами фортепиано, но с надворного советника так и не вышел музыкант. Иногда он мог сыграть не только простенький мотив, но и замысловатую партию какого—нибудь произведения и даже спеть романс довольно приличным баритоном, за который не было стыдно.

Дом на Мытнинской, в котором предположительно проживал Тимофей Синельников, был трёхэтажным, недавно крашенным по фасаду. Видимо, хозяин следил за своей собственностью, приносящей какой—никакой доход. Может быть, составляющий единственное, что он имел.

Дворник, среднего роста татарин с редкой бородёнкой, разговаривал в отличие от многих чисто и без акцента.

«Нет, такой не побежит предупреждать жильца о приходившем агенте сыскной», – думал Иван Иванович, глядя на слегка робеющего дворника.

Разговор начался, как обычно с обоюдной подозрительности.

– Скажи мне, голубчик, – остановился элегантный Соловьёв перед стоящим с лопатою татарином в потертом полушубке мехом вовнутрь и с повязанным поверх грубо выделанной кожи серым фартуков. – Это дом господина Власова, – Иван Иванович указал рукою на единственный каменный дом в Мытнинском переулке.

– Точно так.

– Не сдаёт ли в наём он квартиры?

– Да, сдаёт.

– Не знаешь, нет ли у него квартиры для меня сейчас?

– Извиняюсь, но обрадовать вас нечем, все квартиры сданы.

– А мне говорили, что возможно. Значит, ввели в заблуждение.

– Совершенно верно.

– Жаль, а мне как раз здесь хотелось поселиться. Тихое место.

– Так точно, тихое, вот, – теперь уже настала очередь дворника указать на дома, стоящие поодаль по переулку, – там, в доме с большим навесом над крыльцом, живёт Пелагея Феодоровна. Так она точно сейчас жильцов не имеет, с неделю съехали.

– Мне бы хотелось жить в каменном. У Власова, – он вопросительно посмотрел на дворника, – никто не собирается съезжать.

– Нет, там давно живут.

– И как давно.

Дворник посмотрел с подозрением на Ивана Ивановича, но ничего не ответил, это отметил про себя Соловьёв.

– Хорошо, где мы можем поговорить без посторонних глаз. Мне не хотелось бы, чтобы видели нас.

– Я…

– Там я все объясню.

– Можно у меня, – и дворник пошёл первым в свою каморку. Так Соловьёв достал свой жетон и представился:

– Помощник по поручениям начальника сыскной полиции надворный советник Соловьёв.

Татарин вытянулся, словно на параде.

– Ты, я вижу, человек с головой, – дворник кивнул головой, а Иван Иванович продолжил, – поэтому о моем приходе никто не должен знать ни хозяин, тем более жильцы. Понятно.

– Так точно.

– Служил в армии?

– Никак нет, не довелось.

– Тогда ответь, кто проживает в доме?

– Сам хозяин Михаил Владимирович с семейством, господин Меняев, служащий департамента земельных наделов с женою, господин Иванов с семейством, тот служит в банке и один квартиру занимает господин Синельников, вот, где этот служит, мне не известно.

– Понятно и как давно они проживают в этом доме?

– Я здесь дворничаю шестой год, так они жили уже.

– Что ты о них скажешь?

– Вполне приличные господа, осень приличные. Чтобы ссоры какие или буянство, так этого нет.

– Всё?

– Всё.

– Ты говорил, что не знаешь, где служит господин Синельников?

– Так точно. Не знаю.

– На какие средства он живёт?

– Четыре года тому получил наследство.

– Четыре? Не ошибаешься?

– Никак нет, тогда он мне десять рублей за службу дал, а после этого только по рублю перед вашим Рождеством и Пасхою.

– Ясненько. К Синельникому кто—нибудь захаживает?

– Никак нет.

– Когда ты видел его в последний раз?

– Вчера вечером и видел, весёлые возвращались, словно праздник у них какой.

– Так ты понял, что никому не слова.

– Неужто мы не понимаем.

После разговора с дворником Иван Иванович решил все—таки зайти в околоток. Как ни крути, а необходимо было узнать о господине Синельникове.

Ведь в каждый околоток назначалось два надзирателя: один для руководства наружной службой, другой – для проведения негласного надзора за жителями, предупреждения и пресечения преступлений.

Околоточному внутреннего надзора вменялось в обязанность знать обывателей, проживающих на подведомственной территории, не только в лицо, но и чем, собственно, они дышат, в особенности, наблюдать за их отъездами, переездами, негласно собирать сведения об образе жизни и поведении лиц, состоящих под надзором полиции. С этой целью околоточный надзиратель знал на своём участке не только всех хозяев, управляющих имуществом, дворников, швейцаров, содержателей гостиниц, меблированных квартир и постоялых дворов, их поверенных и конторщиков, старост, извозчиков и содержателей рабочих артелей.

Поэтому не может же околоточный быть заодно с Синельниковым?

Благо, что идти не далеко. Всего несколько сот аршин.

Волков проснулся рано, задолго до первого колокола, до визга извозчичьих саней по схваченному морозом снегу. Он лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок, боль билась в висках и не отпускала. Иван Андреевич попробовал думать о стороннем. Но не получилось, и боль ещё с большим остервенением набросилась на голову. Сыскной агент не пошевелился. Он давно привык не обращать внимания на такие мелочи, как боль. Иной раз приходилось на морозе сидеть в неудобной позе часами, чтобы довести дело до конца.

Волков сердился на себя, на свою нерасторопность. Когда так опрометчиво стал сам жертвою этого увальня Шустова, который, походя, расправился с готовым ко всему агентом, и спокойно пошёл к зазнобе пополнить желудок очередной порцией хлебного вина.

Рядом спала жена Варвара, разметав по белоснежной подушке густые темно—каштановые волосы, которые сейчас казались цвета вороного крыла. Иван Андреевич скосил взгляд, но заметил открытые глаза жены.

– Болит? – спросила она совсем тихо, но Волков уловил её слова.

– Немножко.

– Ваня, – все так же тихо говорила она, – может, хватит с тебя сыскных приключений, – Пора…

– Не надо, – не дал продолжить Иван Андреевич, такой разговор возникал не так часто, но все же давал о себе знать, особенно после случаев, когда помощник по поручениям оказывался больным или раненым в кресле, – не будем об этом. Спи, – и сам закрыл глаза, чтобы не продолжать пустого разговора.

Следуя указаниям Путилина, Жуков с утра направился в артель, в которой работали убитые с Курляндской. Хотя вроде бы старшина и открестился незнанием, но не могли Морозовы все время молчать. О чем—то они говорили, строили планы, кому—то что—то могли сказать. Может и несущественное с первого взгляда для артельщиков, но нужное для следствия.

Старшина насупился и сквозь зубы поздоровался, видимо, больше не ожидая, что сыскная полиция его потревожит.

– Я же в прошлый раз все рассказал, что знал.

– В том и дело, что не все, – каким—то таинственным полушёпотом произнёс Миша. – Мы—то знаем, – и он подмигнул старшине, у которого на лице появилось непонимающее выражение.

– О чём? – спросил он шёпотом.

– О покупке трактира, – таким же тихим голосом произнёс Жуков.

– То ж с пьяных глаз Степан сболтнул, откуда у него такие деньжищи. Трактир—то, ого, сколько стоит.

– В этом ты прав, денег стоит, а Морозовы жили, как голь перекатная. Ты ж видел? – сказал Миша так, между прочим, может проговориться.

– Откель? – изумился старшина, – меня ни разу к себе не водил. Да и некогда по гостям расхаживать, вона сколько работы прибавилось. Степана с семьёй заменить некем. Пока новых людей в артель примем, время пройдёт.

– Это точно. А если Морозов надумал бы уходить из артели, тогда как?

– Да как? Опять же новых искали.

– Не завидное положение.

– Теперь вернёмся к Морозовым. Они с кем приятельствовали?

– В артели ни с кем? А помимо? Этого сказать не могу.

– Понятно. Работали—то они не в пустом месте. А кто—то рядом с ними был?

– Верно, работали они с Коськой и Ефимкой.

– Вот я и хотел бы с ними перекинуться парой слов.

– Сейчас позову, сразу обоих или по одному.

– По одному, – серьёзно кивнул Миша.

Через несколько минут в комнату вошёл невысокий мужчина с проседью бородой. Но Миша обратил внимание на другое, вошедший приволакивал ногу.

– Мне сказал Афанасий, что вы, Ваше благородие, меня звали?

– Точно так, я – помощник начальника сыскной полиции Михаил Силантьевич Жуков. Имею намерение задать несколько вопросов про Морозовых.

– Жаль Степана и детишков его жаль, ни за что, ни про что жизни лишились.

– Как ни про что? – ухватился за последние слова Миша.

– Так что с них было взять? Мышей аль тараканов. Да и те от них посбегали.

– Любопытно. Ты что ж у них бывал?

– Бывал, так меня даже чаем не напоили.

– От скупости?

– Да, вы что, Ваше Благородие, Степан, тот последнюю рубашку с себя снимет, если помочь надо. Не было у них ничего.

– Так вроде бы трое работали…

– Не трое, а все семеро. Правда, с ребятишек толку поменьше, но все равно руки к работе пригодные.

– Так что им денег на прожитье не хватало?

– Я, правда, не спрашивал, но краем уха слышал, что в деревню они деньги все посылали.

– Странно, не находишь?

– Что странного? У каждой семьи своё.

– А ты чего к ним заходил?

– Уж не припомню. Кажется, весточку из дому получил.

– Мог бы в артели об этом сказать?

– По соседству с ними был. Вот и зашёл.

– Хорошо, значит ты у нас…

– Ефим Перегудов.

– Зови Коську.

Константин Степанов оказался молодым человеком двадцати лет. Но таким же щуплым, как и вышедший из комнаты Ефим. Ничего добавить он не мог, сославшись, что Морозовы, как сычи больше молчали. Только и услышишь от них, подай то, не нужно тебе это. И опять, молча, уткнуться в работу и ни слова, ни полслова.

Глава восемнадцатая. Что день грядущий нам готовит…

Утро порадовало солнечными лучами, пробивающимися через просветы между темными облаками. Штабс—капитан, по чести сказать, не знал, с чего начинать день. Снова съездить в трактир, поговорить не только со вчерашними собеседниками – Марией и Семеном Иволгиным, но и с малолетними половыми, которых заметил Василий Михайлович вчера. У них глаз острый, по малолетству многое подмечают, при них не стесняются откровенно говорить.

– Сударь! Видно сразу, что вы сиятельство! – Совсем тихо и с какой—то показной таинственностью в голосе шепчет, догоняя Василия Михайловича, малый лет двадцати в кургузом пальтишке.

– Что тебе? – Спросил Орлов, не останавливаясь.

– Не соблаговолите ли приостановиться на минуточку—с!

– Я?

– Вы, Ваше сиятельство, один минут—с, за угол только! – взгляд малого был до того просительный, что Василий Михайлович едва не рассмеялся. Надо же. Сейчас и он стал одним из участников спектакля, разыгрываемого ежеминутно на улицах столицы.

– Меня? Ты меня знаешь?

– Как не знать—с! Знаем—с, вот за угол!

Штабс—капитан сделал вид, что попался на уловку уличного шарлатана и послушно проследовал за ним.

– Ну, говори, что тебе надо?

– Ваше сиятельство, выгодная покупка для вас есть, – и, озираясь по сторонам, понизив голос, произносит, – золотая цепочка—с.

Малый на самом деле вытащил из кармана какую—то цепочку, которая загорелась перед глазами Орлова ярким блеском и рассыпалась искрами на солнце, сегодня показавшемся из—за низких облаков.

«Правильное время подобрал и правильное место», – внутренне улыбнулся Орлов, много раз слышавший о процветающем таким образом обмане.

– Что же ты её прячешь?

– Ваше сиятельство. Никак невозможно, вдруг кто увидит, – и так же тихо добавил, – в ста рубликах стоит, а я только три червонца прошу.

– Краденая, видимо? – Начал подыгрывать малому Василий Михайлович.

– Упаси, Бог! Я не жулик какой, вот по нужде продаю.

– Что—то ты темнишь! – И штабс—капитан повернулся, чтобы уйти.

– Сударь! Куда же вы? Совсем без ножа режете, давайте за двадцать.

– Десять!

– Ваше сиятельство! Не обижайте и так обиженного.

– Что?

– Угодно, хотя бы пятнадцать.

– Ничего мне не угодно!

– Сколько—с вы дадите?

– Я сказал десять, – и Василий Михайлович сделал попытку повернуться, но руки малого крепко держали рукав.

– Ваше сиятельство, от души отрываю! – Малому стоило играть в театре вместо того, чтобы приставать к прохожим. – Мне б поесть, совсем изголодал.

– Теперь, – левой рукой штабс—капитан берет за воротник малого, правой цепочку, – дорогой, пройдём—ка в полицию.

– Не надо. – кричит таким пронзительным голосом малый, – убивают, – и так рванул. Что воротник кургузого пальтишки остался в руке Орлова.

– Да, – только и произносит сыскной агент, – дела.

Черед минуту к нему подбежал городовой.

– Кто кричал?

– Что ж ты служивый? У тебя под носом мошенники работают, а ты ни сном, ни духом.

– А вы, позвольте полюбопытствовать, кто такой будете?

– Сыскная полиция, штабс—капитан Орлов!

Городовой выпятил грудь вперёд и в качестве оправдания произнёс.

– Да разве за всеми уследишь.

– Ты на что поставлен? – Усмехнулся штабс—капитан, – пугалом перекрёсток украшать, что ли?

– Ваше благородие, – покраснел, как вынутый из кипящей кастрюли рак, и хотел было что—то добавить городовой, но воздуха не хватило для возмущения.

– Иди, служивый, на пост, – голос штабс—капитана хоть и ни на йоту не повысился, но звенел металлом, – там твоё место.

Городовой послушно повернулся и чуть ли не строевым шагом последовал к отведённому ему месту.

Василий Михайлович повертел в руке жёлтую цепочку, с первого взгляда казавшуюся золотой, но при внимательном рассмотрении всегда оказывалась медной, покрытым тончайшим слоем благородного металла.

Штабс—капитану хотелось узнать о духовной хозяина трактира, но иной возможности, как это узнать от Марии, он не видел. Присяжный поверенный, а, значит, и контора, в которой написан документ, неизвестны, свидетели, которые могли бы показать, тоже неизвестны. Если уж и Ильешова не знает, то придётся по очереди обходить присяжных поверенных сперва Петербургской части, а затем и всех остальных.

Мария встретила с насторожённостью в глазах, которые припухлостью и красным цветом выдавали, что ночью её подушка стала мокрой.

– Мария, – сказал Василий Михайлович после того, как поздоровался и снял шапку, – вы не знаете, где находится духовное завещание Дорофея Дермидонтыча?

– К сожалению, не знаю.

– Может быть, вы знали присяжного, к которому обращался господин Ильешов?

– И в этом я вам не помощница, – устало произнесло Мария.

– Кто же наследник?

– У Дорофея не осталось родных, поэтому он говорил, что все записал на меня.

– Но документ? Наверное, хранились ценные бумаги в одном месте. Вы не могли бы посмотреть?

– Подождите, – и женщина вышла из гостиной. Вернулась почти сразу, неся в руках резную шкатулку орехового дерева, размером с большую книгу. Но она оказалась запертой.

– А ключ? – поднял взгляд Орлов на Марию.

Она сняла с шеи цепочку, на которой висел небольшой золотой ключ.

– Вы позволите?

– Я не могу вам препятствовать.

В шкатулке среди бумаг духовного завещания не было.

– Где оно могло бы быть?

– Мне это не ведомо.

Василий Михайлович уходил из трактира с тяжёлым чувством, тем более расспрашиваемые половые из малолетней прислуги, наученные кем—то, говорили почти слово в слово одно и то же – ничего не видели и ничего не слышали.

С чего начинать, штабс—капитан пока не знал. Хотя не совсем верно, он нуждался в помощниках. Стоило в отделении составить список присяжных поверенных и начинать с их адресов, чтобы охватить за день, как можно больше адресов.

В отделении Василий Михайлович изложил Путилину соображения по поводу духовной и попросил помощников, на что Иван Дмитриевич хитро посмотрел и после небольшого молчания произнёс:

– Василий Михалыч, я готов вам выделить помощников, но после одной проверки.

– Какой? – ответил с готовностью Орлов.

– Вы забываете, что духовное завещание господина Ильешова мог удостоверить своей подписью священник и, не думаю, что Дорофей Дормидонтыч ездил на другой конец города исповедоваться и молиться.

– Но тогда завещание должно было находиться в шкатулке с бумагами?

– Не совсем согласен, может быть, Ильешов посчитал, что оно будет сохраннее у служителя Господа.

– Значит, он не доверял в трактире кому—то, а если ключ имела Мария…

– Не стройте умозаключений, Василий Михайлович, пока не сподобитесь собрать в одной шкатулке факты.

– Вы опять правы.

И на самом деле Путилин оказался прав. Дорофей Дормидонтыч был дружен с отцом Иосифом из Церкви Преображения Господня, что стоит на Большой Спасской улице.

Об этом рассказала Мария, ведь она и сама хаживала на службы в эту церковь, где причащалась.

Отец Иосиф таких же лет, что и убиенный Ильешов, о насильственной смерти хозяина трактира не знал, каким обстоятельством был крайне удивлён и смахнул слезы, показавшиеся из уголков глаз.

– Бедный Дорофей, – отец Иосиф осенил себя троекратным крестным знамением, – вот так строит человек планы. Радуется жизни и в один миг теряет всякую надежду на продолжение свершения угодных Господу дел! – покачал головой и ещё раз добавил, – бедный Дорофей! Значит, насильственно.

– Злодейской рукой, – штабс—капитан тоже перекрестился, – скажите, вы не подписывали духовной Дорофея Дормидонтыча?

– Да, как же я о ней позабыл. Он её, самолично, начертал в моем присутствии, и я удостоверил её своей подписью.

– Кто ещё присутствовал при этом?

– Доктор Мазуркевич и его помощник Николай.

– Не припомните, когда это было?

– Как не припомню, сразу после Пасхи, почти три года тому.

– Где может быть духовная?

– Как где? С того времени хранится у меня.

– Могу ли я, с вашего позволения, ее прочесть?

– Если поможет в поисках преступника, то, пожалуйста.

Духовная, составленная простыми словами, гласила, что все накопленное и заработанное, в том числе и трактир, господин Ильешов завещает Марии Фёдоровне Ильешовой без каких—либо оговорок.

«Занятно, – подумал штабс—капитан, – прошло почти три года».

– Кто ещё знал о духовной?

– Да, кроме нас четверых, Царство Небесное Дорофею, да успокоится его душа. – Сказал отец Иосиф и дополнил, – теперь уж троих.

После того, как Василий Андреевич прочитал последнюю волю убитого Дорофея Дормидонтыча, в самом деле, изложенную кратко, словно два с половиной года тому он готовился к нежданной смерти. Слово в слово Орлов записал содержание духовной в книжку, носимую для таких целей.

– Что ж, – произнёс отец Иосиф, – если такова воля невинно загубленного Дорофея, надо передать документ Марии Фёдоровне.

Отец Иосиф взялся передать женщине именно в этот горестный час, дорогой он рассказал о том, каким был Дорофей.

Ильешова взяла духовную. Слезы застилали глаза, она махнула их и в бессилии опустилась на стул.

– Зачем мне это, – она взмахнула плотным листом бумаги, – если его уже нет.

– Господу…. – далее слов отца Иосифа штабс—капитан не слышал, вышел из гостиной, но заметил, как чёрной тенью мелькнула высокая фигура. Василию Михайловичу показалось, что под дверью стоял и подслушивал Иволгин, но уверенности не было.

Орлов прошёлся по общей зале, но там Степана не увидел. Между столом шныряли десяти – двенадцатилетние половые, исполнявшие обязанности за миску щей и краюху хлеба, пока не подрастут.

В сыскном Путилину докладывал Миша, живописуя очередное посещение артели.

– Значит, тебя встретили с холодностью. А что ты хотел? Застолья?

– Иван Дмитрич, – с жаром в голосе и с блеском в глазах говорил Жуков, – чувствую не все чисто у них, имеют отношение к происшедшему, ой, имеют и скрывают что—то.

– Миша, ты – сыскной агент, у тебя глаза должны быть не только на лице, но и на затылке, ты должен слышать то, что говорят за закрытыми дверями. А ты мне твердишь, не чисто там. Что?

– Но я…

– Вот скажи, что ты там заметил подозрительного?

– Нет?

– Им работников не хватает, а найти быстро не представляется возможным. Не будешь же брать первого попавшего с улицы. Здесь люди, знакомые с делом требуются, вот голова у артельного старшины и болит. То, что установил личность, навещавшего Морозовых, это хорошо. Проверить его нужно, хотя он сам тебе сказал, что был у них. Значит, ничего не скрывает.

– А может, наоборот, отводит от себя. Вдруг его кто видел там, вот он забеспокоился. Пусть, думает, от меня узнают, чем от кого—то.

– Определённые соображения присутствуют, но, если он так тебе подозрителен, то вот тебе задание, проверь его. Как там его?

– Ефим Перегудов.

– Вот—вот, – Иван Дмитриевич направил на Жукова указательный палец, – и начни с Адресной Экспедиции. Где проживает, с кем дружен, куда ходит, в общем, что мне тебя учить. Не первый год сыскным делом занимаешься.

– Будет сделано, – вскочил со стула Жуков и в дверях едва не сбил с ног входящего в кабинет Василия Михайловича.

– Что это с ним? – после приветствия спросил штабс– капитан.