Текст книги "Сессия: Дневник преподавателя-взяточника"

Автор книги: Игорь Данилевский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Через минуту, настроившись на боевой лад, я выхожу из-за угла и вижу, как подошедшая к назначенной аудитории и, естественно, не обнаружившая меня там Борисова стоит теперь, прислонившись к стене напротив, и крутит правым носком по полу, как будто растирая непогашенный окурок. Она краем глаза замечает меня, поворачивается, но, подойдя ко мне, и не думает здороваться при этом. Физиономия этой выдры, что, впрочем, для неё характерно, не выражает абсолютно ничего, ни единой эмоции.

– Где передавать – здесь? – спрашивает она, намекая на то, что коридор слишком хорошо просматривается.

– Нет. Там, – отвечаю я, указывая на «монастырский» подоконник. Мы заворачиваем в мой закуток.

– Два человека не сдали, – небрежно говорит эта юная Горгона, извлекая из сумки бумажный сверток. – Халтурина и Мещерякова.

– Почему?

– Говорят – денег нет.

Эти слова снова произносятся ей как бы между прочим. Меня больше всего сейчас беспокоит то, что она может совершенно неслучайно использовать такие выражения, впечатывая мой голос в память своего диктофона. Поэтому я вынимаю лист А-четвертого формата и, с трудом подавляя в себе злость, размашисто пишу:

«У НИХ НЕТ 500 РУБЛЕЙ? НА ДРУГИЕ ПРЕДМЕТЫ ЕСТЬ, А НА МОЙ НЕТ?»

– Не знаю, – пожимает плечами Борисова. Вид ее при этом абсолютно пофигистский. – Но это ведь, в конце концов, ваша воля, – ставить или не ставить им что-нибудь на экзамене.

Она пристально смотрит на меня, посылая мне взглядом намек, что не собирается лезть из кожи вон, чтобы уговорить этих клуш перестать выделываться и раскошелиться, наконец, как все приличные люди.

– Ну, я надеюсь, что вы все-таки еще раз с ними поговорите и объясните им ситуацию, – говорю я, тут же дописывая на листке: «ОНИ ЗАДЕРЖИВАЮТ ВСЮ ГРУППУ. БЕЗ ЭТОГО Я НЕ МОГУ НАЧАТЬ РАЗДАВАТЬ БИЛЕТЫ С РЕШЕНИЯМИ ЗАДАЧ».

При этом я, в свою очередь, внимательно смотрю на нее, очень надеясь, что и в моем взгляде она читает ответный месседж: «А это уже твоя проблема, сучка ты недоделанная! За такие уговоры ты и получаешь свою пятерку даже не с дисконтом, а бесплатно, не скидываясь вместе со всеми! Вот и будь добра пошевелить задницей!»

– Ладно, хорошо, – пожимает плечами Борисова.

– Хорошо, раз ладно, – говорю я. – Зачет завтра в семь. Вы свободны.

– Угу. До свидания, – выдавливает она все-таки из себя дань приличию.

– Всего хорошего.

Она своей мальчишеской походкой начинает движение по коридору, а я молча шлю ей пожелание как можно быстрее исчезнуть из моей жизни, и желательно – бесследно.

* * *

Через тридцать пять минут встречаюсь со старостой ВПП-1-06 – там, слава Богу, без эксцессов (заслуга помощницы – девочка просто замечательная), и вскоре я с чувством хорошо проделанной работы выхожу из Г-корпуса, намереваясь спокойно доехать домой и предаться приятному процессу подведения первых итогов и менее приятной, но необходимой процедуре переноса нужных оценок из списков старост в свой журнал. У входа стоит великое множество студенческих компашек по двое-четверо гавриков в каждой, и абсолютно вся эта тусующаяся молодежь, без разбора пола и возраста, дымит сигаретами, что вообще-то строжайше запрещено, но кто же у нас обращает внимание на приказы? Я лавирую между этими «могучими кучками» и слышу непрерывный гул, слагающийся из обсуждения начавшейся сессии, нюансов личных отношений и достоинств марок автомобилей: «Машка реально сама будет пересдавать, короче – Рустем, ты казёл, б…я – “Инфинити” – это х…йня!». Непроизвольно обращаю внимание на одну из «четверок»: двух крашеных блондинок, довольно смазливых, и двоих парней братковского вида. Один из них орет в мобильник так, что, если бы не шум, создаваемый другими компаниями, его бы наверняка было слышно у автобусной остановки:

– А мне пох…й, ё… тэ! Скажи ему, что, если он не отдаст, ему пиз…ц, на х…й!… Чо?… А меня это ваще не е…ёт, понял?…

Именно в моменты, когда я слышу на лестницах и в коридорах нашего вуза похожую феерическую ненормативщину, у меня сразу отпадают все сомнения по поводу оправданности собственных действий. Брать взятки с большинства студентов – плохо? Да с таких не то, что грех брать – с таких грех не взять!

Правда, следующая мысль, которая у меня возникает в подобных случаях – а станут ли они лучше от этого? Станут ли более цивильными и менее циничными от того, что я буду из них выкачивать то, что мне нужно? Может быть, в тот момент, когда они не смогут купить не только какую-нибудь семидесятилетнюю тетю, а еще и меня, они и в самом деле проникнутся пониманием факта, что не всё в этом мире должно продаваться?

Но третья вспыхивающая в моем сознании идея тут же подводит черту, ставит жирную точку в этих дискуссиях с самим собой. «У меня впереди – Венеция! (Сантьяго, Мехико, Янгон). Над ними должны были восемнадцать лет работать их родители. И то, станут ли сейчас эти малолетние волчата чуточку лучше или чуточку хуже, меня, если использовать привычную для них терминологию, абсолютно не е…ёт». И на этот раз в мысленном сражении остатков моей совести с Венецией опять побеждает Венеция. Forever.

ДЕНЬ ВОСЬМОЙ: 26 МАЯ 2009 ГОДА, ВТОРНИК

Волго-Камская инженерная академия располагается в центре города – не только в одном из самых престижных районов, но ещё и в одном из самых лакомых кусочков этого района. Вокруг – зелень, относительная тишина и спокойствие, нарушаемые в основном автомобилями студентов. Каждый раз, когда я вспоминаю про этот вуз, или, тем более, собираюсь в нем побывать, мой мозг тут же машинально выдает мне справку: «Поступление на архитектурное отделение, по слухам, равно десяти тысячам баксов». Видимо, это уже профессиональное; что-то типа болезни.

На часах полдень. Я прохожу в актовый зал главного корпуса и вижу, что народу в нем собралось на удивление много. С чего, правда, непонятно. То ли потому, что мероприятия проходит под эгидой Министерства по делам молодежи, спорта и туризма, то ли просто от того, что у философов Волго-Камска наступило весеннее обострение, но зал забит почти до отказа.

Владимир Александрович Свасьянц, заведующий здешней кафедрой философии, занимает место на сцене, в центре президиума, вместе со своим замом Викой Малышенко и какими-то двумя товарищами, которых я не знаю. Свасьянц – человек уходящей эпохи. Потомок тех, кто перебрался в Россию, спасаясь от турецкой резни, он – старик в высшей степени деликатный, совмещающий увлечение философией физики с написанием на досуге приятных на слух стихов. И, что стоит отметить особо, в силу «профессиональной» направленности уже моей личной деятельности, в денежных делах ни разу не замеченный – я думаю, ввиду элементарной непричастности к таковым за всю свою семидесятилетнюю жизнь. Сейчас он объявляет следующего докладчика:

– Слово предоставляется профессору такому-то… из такого-то университета…

Если верить программе, которую я получил при входе в зал, то следующим должен выступать я. Вовремя пришёл, ничего не скажешь! Меня охватывает легкий мандраж; я пересаживаюсь с «камчатки» на один из средних рядов, в котором заметил свободное место. Через пятнадцать минут вялые аплодисменты предыдущему докладчику подсказывают мне, что наступает волнительный момент:

– Слово предоставляется доценту кафедры маркетинга и управления Волго-Камского государственного университета тяжелой индустрии, кандидату философских наук Соколу Игорю Владиславовичу!

Я уверенным шагом иду к сцене, забегаю наверх по ступенькам и, кивнув Свасьянцу и Вике, занимаю место у кафедральной стойки. Вижу сотни глаз, источающих слабый переливистый свет, как люминисцентные водоросли в океане. Взгляды направлены прямо на меня. Ничего страшного: говорить на большую аудиторию – дело привычное. Просто надо набрать в легкие побольше воздуха и не смотреть пристально на толпу, которая на тебя уставилась.

– Я начну издалека, уважаемые коллеги, и заранее прошу меня за это извинить. Но, во-первых, название нашей конференции – «Актуальные проблемы науки и общественного развития» – уже не предполагает уделения внимания только социальной проблематике. А, во-вторых, – без предварительного объяснения не будет понятна моя позиция по вопросам, которые тоже значатся в перечне тем нашей конференции – вопросам политики и общественного сознания. По сути, сегодня я не буду говорить о философии – я буду говорить о совершенно конкретных вещах, имеющих, как мне представляется, огромное мировоззренческое значение, если суметь сделать из них правильные выводы.

Выдержав небольшую паузу, вижу, что вниманием этой пёстрой аудитории я уже овладел. Отлично: можно начинать жарить.

– Известно, что в человеческом организме триллионы триллионов клеток. Каждая из них должна работать согласовано с другой с точностью до долей секунды, иначе обменные процессы в организме будут нарушены, и тогда станет возможно все, что угодно – от медленного развития раковой опухоли до мгновенной смерти. Однако вся эта работа в конечном счете координируется мозгом. Элементарный подсчет количества вариантов решений, которые принимает мозг, показывает, что оно на порядки превышает число атомов во Вселенной. Если последнее число, по современным оценкам, равно приблизительно десяти в восьмидесятой степени, то в случае с управлением телом со стороны мозга получается величина, как я уже говорил, большая не в разы, а на порядки. Но это почему-то никого не удивляет! Хотя, если представить нейроны в виде привычных нам компьютеров, то ни одно сетевое объединение подобной техники, будь это сам Интернет, не сможет переработать такое количество информации и за миллиарды лет. Возникает вопрос: как же такое удается нашему мозгу? Я напомню, что тактовая частота работы нейрона – ноль целых три десятых секунды, а скорость прохождения импульса от нейрона к нейрону примерно равна скорости звука в воде! У любого нашего домашнего компьютера аналогичные характеристики лучше в тысячи раз. Разве это не является подлинным парадоксом, уважаемые коллеги?

Когда мы при встрече с нашими знакомыми идентифицируем кого-то как Ивана Ивановича Петрова, а кого-то – как Петра Петровича Сидорова, то тем самым мы фактически решаем задачу, которая заключается в одновременном анализе отличительных меток – сомножителей, образующих какое-либо число. Любой нормальный человек совершает процедуру идентификации своего знакомого в считанные доли секунды. Известны случаи, когда психически больные люди могли мгновенно и безошибочно перемножать огромные числа – они послужили прототипами для героя Дастина Хоффмана в фильме «Человек дождя». И здесь мы вновь сталкиваемся с отмеченной ранее особенностью мозга – сверхбыстрая и при этом, что очевидно в случаях с людьми типа героя Хоффмана, – неконтролируемая разумом вычислительная способность.

А какая скорость вычислений реально достижима в данный момент? Известно, что для нахождения конкретной пары сомножителей, при перемножении дающих определенное тысячезначное число, на современном компьютере нужно затратить десять в двадцать пятой степени лет. Этот и подобные ему факты используются в ныне действующих алгоритмах шифрования, которые потому и считаются практически абсолютно надежными. Что, в свою очередь, означает, что наш мозг, координирующий деятельность клеток, просто не может быть обычным компьютером. Но тогда каким же компьютером он является? Я сразу уточню, что употребляю здесь выражение «является компьютером», сознавая ограниченность этой аналогии…

…Перевожу дыхание. Сотни глаз направлены на меня подобно прожекторам или рентгенам. Они хотят меня не просто видеть, а просветить насквозь. Но от этого я вдохновляюсь еще больше.

– И ответ здесь, уважаемые коллеги, на мой взгляд, с учетом нынешнего уровня наших знаний может быть только один: наш мозг, точнее – каждый нейрон в нем, – это не цифровой компьютер, а компьютер квантовый. Несомненно, многие из вас или читали, или просто слышали о том, что планируется создание таких устройств, но не все знают, на чем основан принцип их действия. А основан он на том, что любой квантовый объект способен одновременно находиться в огромном числе самых разных состояний, что невозможно согласно житейской логике и здравому смыслу: например, не может кто-то из нас быть и не быть в данном зале одновременно. Однако квантовые объекты способны и не на такое, поэтому процессором в квантовом компьютере должны быть сами атомы. За счет того, что они одновременно находятся во множестве состояний, как раз и будет достигнут колоссальный выигрыш в скорости. Например, обозначенную мной ранее проблему нахождения нужных сомножителей тысячезначного числа будущие квантовые компьютеры станут решать вместо десяти в двадцать пятой степени лет за несколько часов! Как говорят в таких случаях, «почувствуйте разницу»! Сейчас достоверно известно и то, что аналогичный выигрыш в скорости квантовые компьютеры будут иметь также в области обработки сверхбольших баз данных – поиска в них нужной информации. А для квантовых или же подобных им систем – мы сейчас будем предполагать, что глубинные слои мозга и есть такая система – должно быть характерно свойство, которое, возможно, сильнее всего отличает квантовые объекты от объектов классических, с которыми мы имеем дело в повседневности. Это свойство называется нелокальностью и проявляется оно в так называемых «запутанных», или «зацеплённых» системах. Оно характеризуется тем, что объекты, провзаимодействовавшие друг с другом, будут после этого сохранять связь между собой, причем она, эта связь, будет действовать не просто со сверхсветовой скоростью, а мгновенно. Берется частица с каким-то интересующим нас показателем – допустим, что этот показатель равен нулю. Потом частица распадается на две части, одна половина улетает на один край Вселенной, вторая – на другой. Затем измеряем показатель у одной из половинок – предположим, он равен минус единице. Тогда у другой половины мгновенно тот же показатель становится равным плюс единице. Как вторая частица может знать о том, какой показатель в данный момент времени мы обнаружили у ее пары? Это неизвестно. Я опускаю здесь некоторые нюансы, но в целом все происходит именно так.

Вы, вероятно, сейчас задаете себе вопрос: к чему я вам все это рассказываю, ведь тематика нашей конференции посвящена не концепциям современного естествознания. К тому же наверняка многие из вас знают: гипотезы о том, что в определенных клеточных структурах происходят квантовые процессы, существуют уже не одно и не два десятилетия – вспомним хотя бы работы Пенроуза. А рассказываю я это вот для чего. При всех разговорах о квантовом характере мозга и мышления при этом не акцентируется внимание на некоторых аспектах, выводах из этих, как мне кажется, совершенно обоснованных и даже единственно возможных гипотез, которые уже имеют прямое отношение к нам и к тому, ради чего мы здесь сегодня собрались. Для нас сейчас важно лишь то, что у сложной квантовой системы могут быть такие информационные и энергетические свойства, которые будут сохраняться при любых взаимопревращениях и распадах частиц, входящих в данную систему. И для того, чтобы вас не томить, я перейду к разговору об этих неизменных свойствах. При этом я буду считать частицами нас с вами. Есть ли у нас такие свойства, которые сохраняются столетиями, если не тысячелетиями, и при этом практически нисколько не меняются? Есть, и мы все с вами знаем, как они называются – очень модным когда-то словом «менталитет»…

…Услышав последнюю фразу, народ оживляется: то ли устал слушать, то ли интуитивно почувствовал, что я сейчас собираюсь сказать нечто такое, о чём никто из присутствующих даже не подозревал.

– В качестве характерной особенности российского менталитета очень часто указывают такую черту, как покорность – знаменитое долготерпение русского и шире – российского – народа. Что бы власть имущие с нами не делали, – и я сейчас говорю не только о политическом ее эшелоне, но и самом что ни на есть рядовом – например, власти в том же институте, университете, – мы терпим до последнего. Это и было для меня загадкой, которую я поставил себе целью разгадать. И здесь мне очень помогло то, что долгое время я занимался изучением, если использовать терминологию Карла-Густава Юнга, коллективного бессознательного: архетипами и так далее – все мы понимаем, о чем идет речь.

Одним из важнейших методов анализа коллективного бессознательного Юнг, как известно, считал изучение мифов, сказок, обычаев того или иного народа. А что такое русский народ, кто такие русские? Я сейчас буду говорить именно о них, как бы абстрагируясь от того, что и сам русский на четверть. Обычный дилетантский ответ – это восточные славяне. Конечно же, это не так. Русские – это смесь двух этносов: восточно-славянского, который жил на необъятных равнинных просторах, в частности – на берегах Днепра, и финно-угорского, который жил в таежных лесах. Многие наши соседи – удмурты, марийцы – вот они: современные финно-угры. К ним гораздо позже присоединился монголо-татарский, или просто монгольский этнос. Если же мы посмотрим на русские народные сказки, которые все мы, независимо от национальности, читали в детстве, мы увидим, какие персонажи в них преобладают: волк, лиса, медведь и так далее. Но ведь это типичные лесные обитатели! Значит, на самом деле именно финно-угорское, а вовсе не славянское наследие сидит в нас прочнее всего. Монгольский этнос, правда, оказал огромное влияние на становление нашей нации, ее культуры – не зря же есть пословица «копни поглубже русского». Но монголы – это степные кочевники, а в русском фольклоре, как мы уже поняли, преобладают именно лесные персонажи, и, следовательно, колоссальное влияние на наши корни имеет финно-угорский этнос. Даже название столицы нашей родины – финское: «Моск» – в переводе означает «медведь», «Ва» – это вода. А у финно-угорцев существовал обычай – совершенно потрясающий обычай: я, когда о нем впервые прочитал, чуть со стула не свалился!…

…В зале послышался смешок.

– Я даже не представлял, что такое вообще возможно, но, оказалось, что все-таки возможно. Я адресую каждому из вас простой вопрос: если вам нанесли оскорбление – не рядовое, а серьезное, настоящее оскорбление, какова будет ваша реакция? Наверняка кто-то захочет совершить нечто аналогичное, кто-то захочет отомстить, но уж, во всяком случае, никто не будет делать так, как учит нас христианство: подставлять правую щеку после того, как ударили по левой. ТАК ВОТ, – повышаю я голос, – У ФИННО-УГОРЦЕВ СУЩЕСТВОВАЛ СЛЕДУЮЩИЙ ОБЫЧАЙ: ПОСЛЕ ТОГО, КАК ЧЕЛОВЕКУ НАНОСИЛИ ОБИДНЕЙШЕЕ ОСКОРБЛЕНИЕ, ОН ШЁЛ К ДОМУ СВОЕГО ОБИДЧИКА И ВЕШАЛСЯ У НЕГО НА ВОРОТАХ В ЗНАК ПРОТЕСТА!!

Сказав это, я выжидаю паузу. Общий секундный ступор. Потом весь зал разражается громовым «Ха-ха-ха-ха-ха-ха!»

– Вот так же и мы с вами. Наш человек, если он действительно наш человек, не станет бунтовать! Он будет лежать на кровати, деградировать, спиваться, а в итоге пойдет и повесится на воротах коттеджа нового русского. Вот так и действует коллективное бессознательное. Мы все забыли о своих корнях. Казалось бы, это было давным-давно, но это сидит в нас и действует изнутри. Поэтому вот она, наша судьба. Именно поэтому мы – обреченный народ. А то, что было монгольское завоевание или, как утверждает Лев Гумилев, симбиозное сосуществование, только усугубило ситуацию. Я прекрасно помню, как еще в школьных учебниках истории писалось о том, какие обычаи действовали в войске Мамая, хана Батыя и прочих монгольских полководцев: вся армия поделена на группы по десять человек, и если с поя боя убегал один, то казнили всех, кто был с ним в одной десятке. Казалось бы – зачем, ведь они ни в чем не виноваты? Может быть, они очень даже храбро сражались? А, неважно! Был рядом – значит, виноват! Вот также и мы. Если представить себе гипотетическую ситуацию, что среди нас появится какой-то безумно храбрый товарищ, который поставит себе целью свергнуть ту систему, которую он считает несправедливой, его скорее всего сдадут собственные друзья или соседи – потому что так безопаснее. Что будет свидетельством того, что в друзьях и соседях прочно сидит и действует монгольское коллективное бессознательное.

Или возьмем другой актуальный пример – коррупцию. Все мы знаем, что с нас дерут деньги на каждом шагу – теперь даже за то, чтобы устроить ребенка в детский сад. Может быть, я перегибаю палку, но мне кажется, что кто-то из наших политологов верно сказал: если бы мы давали меньше, то с нас бы и брали меньше! Однако мы по-прежнему даем, и все продолжается, как раньше…

…В этот момент меня так и подмывает прокричать: «А эти молодые гибриды волчат и овец, наши студенты! Если бы они, идиоты, поняли, что любой преподаватель, вступающий в неформальные отношения с ними, на самом деле только рискует! Если бы они просто отказались платить, пригрозив УБЭПом, то никто ничего бы с ними сделать не смог – максимум поставить тройку на экзамене. Вся их вшивая стипендия за полгода, которую они получают, вполне сопоставима с отчислениями, которые они делают нам, товарищи, или даже в разы меньше! Единственное оправдание для их овечьей робости – это то, что цена за хорошую оценку бывает копеечной. Но в любом случае они дураки. Благодаря их тупости мы с вами, друзья, собираем такие суммы, которые и не снились работягам на фирмах, хотя они пашут с девяти до шести каждый день. Единственные выигрывающие от всей этой бараньей стадности нашей молодежи – мы! И храни, Господи, этих юных финно-угорцев с зачётками! Аминь!». Но, конечно, ничего подобного я не говорю и тем более не выкрикиваю, а просто веду свою речь к завершению на драматично-высокой ноте:

– …И продолжается потому, что мы не можем вылезти из собственной шкуры. Сознание, как доказано многочисленными исследованиями, – это всего лишь английская королева, которая царствует, но не правит. Абсолютно любое решение на несколько миллисекунд раньше, чем оно будет нами осознано, оформляется на уровне бессознательных импульсов. А если бессознательное – квантовая или подобная квантовой система, то наше долготерпение останется с нами навсегда. Обычно на это возражают, что если мы знаем о сковывающих нас ограничениях, то мы сможем эти ограничения снять: как говорили классики, свобода есть познанная необходимость. Но скажите: знаем ли мы о таких наших индивидуальных свойствах, которые мы, тем не менее, не можем переделать? Которые управляют нами или просто существенно влияют на выбор жизненного пути? Конечно, и их довольно много: темперамент, наличие или отсутствие математических способностей, музыкального слуха и так далее, и тому подобное. Тогда почему нельзя предположить, что существуют и какие-то наши коллективные свойства, которые, даже если мы о них и узнаем, мы не сможем изменить? Я думаю, что в случае с нашим долготерпением, закодированным на уровне квантовых свойств нашего бессознательного, наблюдается та же картина. Мы можем сколько угодно выискивать причины, рациональные доводы для того, чтобы стерпеть и на этот раз, но не знаем, что еще основатели психоанализа называли подобные вещи рационализацией. Не рациональным выбором, а поиском внешне убедительных оправданий для тех импульсов, которые задаются нашей бессознательной сферой. Мы никогда в массе своей не будем жить хорошо, потому что подавляющий процент нашего населения в глубине своей психики носит идею, что надо повеситься, когда тебя унижают до последней степени. И структуры нашего рабского коллективного подсознания, то есть менталитета, – это то, от чего мы не в состоянии освободиться. Потому что подсознание сильнее сознания. Потому что структуры сильнее людей. Спасибо за внимание!..

…В зале стоит такая тишина, что она кажется физически невозможной при подобном скоплении народа. Через секунду она разрывается оглушительными аплодисментами. Я стою слегка взмокший от волнения, но гордый и довольный собой.

– А можно задать вопрос докладчику? – почти одновременно несется с нескольких сторон.

– Да, конечно, но Игорю Владиславовичу предоставляется для этого всего лишь несколько минут, – говорит Свасьянц и для меня, и для тех, кто больше других размахивает руками, подбираясь поближе к сцене. – Основную часть прений мы перенесем на заседание секций и круглый стол.

– Скажите, пожалуйста! – обращается ко мне какой-то лысеватый мужик лет пятидесяти в серого цвета костюме, поражающем своей нафталиновой замшелостью. – Казалось бы, столько уже было сказано о необходимости развития гражданского общества в России, столько выделено грантов на анализ путей его построения, но при этом ни разу с общесистемных позиций не было проанализировано, а возможно ли это в принципе? Если я вас правильно понимаю, вы считаете, что это в нашей стране невозможно?

– Если не вдаваться в нюансы, то – да, – отвечаю я. – Наши политические игроки, включая и партии, так же трусливы, как и рядовые граждане. Единственная форма легальной общественной самоорганизации, которая возможна у нас – это кучки по интересам, которые будут тихонько, чтобы другие не услышали, выпрашивать подачки с барского стола.

Со своего возвышающегося над прочим людским пространством места я вижу, что мужик удовлетворенно кивнул, однако вслед за этим подбросил второй вопрос:

– Но в случае с коррупцией вы, как мне представляется, перегибаете палку. Дело не только в нашем долготерпении. Разве её, то есть коррупцию, возможно искоренить в России?

…И здесь меня прорывает на откровенность:

– Вы знаете – как ни странно, да! Для этого нужно сделать самую малость: отменить уголовную ответственность, во-первых, за дачу взятки, и, во-вторых, – за шантаж, связанный с дачей взятки. Сейчас, в эпоху, когда видеокамера есть в каждом мобильнике, не говоря уже про специальную технику, записать разговор с тем, кто вымогает у вас взятку или, как посредник, объясняет её схему, не составляет никакого труда. Представьте себе, что вы сегодня попросили тысячу долларов за свои услуги, а завтра или через семь лет к вам придет ваш клиент и потребует от вас уже три тысячи долларов, и ему за это ничего не будет. В общем, надо сделать так, чтобы стало выгодно «сдавать» – и взяточничество почти прекратится. Есть один почти универсальный закон – «Восемьдесят на двадцать». Согласно ему, двадцать процентов – это десять процентов тех, кто будет брать и воровать всегда, как это было даже при Сталине, и десять процентов тех, кто этого не станет делать при любых обстоятельствах. А восемьдесят процентов ведут себя по ситуации: если все вокруг начинают брать и воровать, то они включаются в этот процесс. А если видят, что пошёл отбой, то и они прекращают это делать. Поэтому я и говорю: полностью решить проблему, конечно, нельзя, а вот сбить процентов на семьдесят-восемьдесят – можно.

Лицо задававшего мне вопрос мужика отчего-то даже просияло. Самонадеянно думать, что это я его так увлёк своими идеями, но, чёрт возьми, всё равно приятно.

– Только кто у нас это будет делать! – весело выкрикивает он мне.

– Это уже другой вопрос! – улыбаюсь я. В зале раздаётся смех.

– А правомерно ли ваше предположение, что, если внутри нейронов есть некие квантовые слои, которые обеспечивают быстродействие нашего мозга, то эти самые квантовые слои тоже образуют «зацеплённую» систему? Ведь тогда получается, что существует эдакий глобальный интернет из мозгов разных, в том числе ничего не знающих друг о друге людей? – пропищала противным голоском какая-то бальзаковского возраста дама в бордовом платье из первого ряда.

– Думаю, что такое предположение не просто допустимо – оно с необходимостью следует из факта существования так называемого закона Ципфа-Парето, который мной уже здесь, в общем-то, упоминался, – спокойно отвечаю я. – Распределений, которые для удобства называют «ципфовскими». До сих пор никто не в состоянии объяснить, как может одна и та же по сути формула, в которой варьирует только показатель степени, описывать абсолютно разные вещи. Например, закон самого Парето гласит, что приблизительно восемьдесят процентов богатств принадлежит двадцати процентам населения, двадцать процентов клиентов приносят восемьдесят процентов прибыли, и так далее, и тому подобное. Тем же самым паретовским законом описывается – что бы вы думали? – распределение гравитационной плотности в звездных системах! А закон самого Ципфа устанавливает столь же асимметричное использование слов в законченных текстах большого объема. Распределение властных полномочий в обществе, численности жителей городов, число открытий и изобретений и столько всего ещё, вплоть до результатов сдачи экзаменов и числа владельцев имений, принявших участие в восстании якобитов, описывается одной и той же формулой. Отсюда и следует, что мысли и действия самых разных, не связанных между собой в повседневной жизни людей оказываются сцепленными, как в обычной материальной системе – например, как снежинки в горах любимого нашими олигархами Куршавеля. Я сейчас намекаю на то, что данному закону подчиняется и распределение числа частиц в сошедшей лавине. Разные ученые и изобретатели, часто даже не подозревая о существовании друг друга, делают, как им кажется, сугубо индивидуальную работу, которая на поверку оказывается выраженной коллективной формулой. Все это неизбежно свидетельствует о том, что наши мысли – это в какой-то степени не только наши мысли. И возможным это, уважаемые коллеги, оказывается по одной причине – каким-то глубинным, неосознаваемым слоям нашего мышления свойственна квантовая или подобная квантовой организация. Почитайте работы академика Маслова. Он доказывает, что на элементарном уровне, на котором раньше физиками было получено распределение Бозе-Эйнштейна – одна из двух квантовых статистик – можно из этого распределения вывести закон Ципфа-Парето.

– А вы полагаете, что возможно мерить физическим аршином общественную материю? – высунулся из общей массы долговязый вихрастый парень. – Не игнорируете ли вы тем самым специфику социальной сферы?…

…Теперь уже, при виде таких недоумков, у меня возникает желание постебаться.

– Дорогие друзья! Из года в год мы обсуждаем практически одни и те же проблемы – оснований мира и мышления вообще и социальных отношений в частности. И каждый раз делаем это с одним и тем же, а именно – почти нулевым – результатом. Почему же так происходит? Почему физика и другие естественные науки добились столь впечатляющих результатов за четыреста лет своего существования, а обществознание в самом широком смысле этого слова как вращалось в кругу одних и тех же ходов мысли, так и продолжает вращаться? Мы с вами, положа руку на сердце, не можем не чувствовать некоторого дискомфорта от того, что получаем такие же надбавки за свои ученые степени, как, например, математики или технари. Но они занимаются делом, а чем занимаемся мы? Вечно спорим друг с другом и предлагаем диаметрально противоположные решения одних и тех же вопросов? На мой взгляд, единственным способом хоть как-то оправдать свое существование в науке – именно науке, а не говорильне парламентского типа – могла бы стать попытка выстроить некий проект, который бы объединил между собой самые разные области знания. В частности, этот проект позволил бы сформировать обществоведческие схемы по образцу схем физических.