Текст книги "Периферия, или провинциальный русско-калмыцкий роман"
Автор книги: Игорь Гриньков
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 9 страниц)
Ты, Герля, видела норы на элистинской свалке, в которых обитают «черные» люди? Люди, представляешь! Это так не похоже на рязяновский святочный кинорассказ, где жизненная правда искажена до уровня издевательского стеба над «героями» фильма.
Тут не писать, а кричать надо! Но молчат «инженеры человеческих душ». Тогда, любезные, не рядитесь в белые одежды «совести нации», вам более к лицу ажурные чулки и другие аксессуары представительниц древней, но, в определенном смысле, более полезной профессии!
Герля вставила:
– На мусорных свалках живут неудачники.
– Да брось ты эту человеконенавистническую гайдаровскую теорию! Не может тридцать процентов населения быть неудачниками!
Ты знаешь, Герлюша, какой эпизод больнее всего резанул меня по сердцу? Как-то, в самый разгар гайдаровских реформ я оказался по служебным делам в Москве. Шел по Пятницкой, а там, в дворы-колодцы ведут такие же длинные, «прорубленные» в зданиях колодцы-проезды. Вдоль стен обычно свалена всякая рухлядь и стоят мусорные ящики. Иду я себе прогулочным шагом, глазею по сторонам. Совершенно случайно повернул голову и в одном из этих проездов во двор вижу такую картину. Чистенькая, интеллигентная московская старушка (не бомжиха или пьянчужка какая-то) в поношенном, но аккуратном пальтишке с потертым барашковым воротником, в шляпке (только вуалетки не хватает) стоит у мусорного контейнера. Стыдливо оглядываясь по сторонам, чтобы кто-нибудь не заметил, не дай Бог, быстренько-быстренько достает что-то из помойного бака и складывает в целлофановый пакет, спрятанный между полами пальто. Совестно ей на людях побираться! Тошно мне стало, будто сам я заставил эту бабушку объедки собирать! До чего своих одиноких стариков довели, гниды вислопузые! Вот вам – «золотая осень жизни», дорогие наши пожилые соотечественники!
Олег после длительного словоизвержения почувствовал, что горло пересохло. Он плеснул в стопку водку, выпил, запил томатным соком и заметно заплетающимся языком снова «завел свою заезженную пластинку»:
– Писателю, как я думаю, совсем не обязательно фрондировать, стоять в радикальной оппозиции к власти. Но он должен быть неудобной соринкой в ее глазу. И определенную дистанцию от любой власти писателю полезно держать. А то, приблизившись к ней на более интимное расстояние, он рискует стать придворописцем.
А ты помнишь, Герлюша, начало этого гнусного процесса разрушения общественного сознания, который начался с приходом к власти Михаила Меченого, и в котором не последнюю роль сыграла творческая интеллигенция, в том числе и многие «инженеры душ»? В этой программе журнал «Огонек», возглавляемый господинчиком Виталием Коротичем, человеком с хитрыми, заплывшими, прищуренными глазками, сытыми щечками-ватрушками и вечной улыбочкой-маской, стал одним из основных орудий.
Когда стали громить Сталина под благородным флагом очищения истинного ленинизма, все было понятно: надо было вбить осиновый кол в фантом тоталитаризма. Но постепенно добрались и до Ленина, возникла необходимость уничтожить прежнюю идеологию, расчистив пространство для когорты, а, вернее, шайки новых людей, идеологией которых были только измена и деньги.
На щит стали поднимать отщепенцев и предателей: изменника Власова, продавшихся разведчиков Гордиевского и Южина, оборотня из ООН Шевченко, генерала КГБ Калугина, с потрохами сдавшего секреты своего ведомства американцам. Видите ли, нехилыми борцами с тоталитарной системой оказались эти негодяи! Перебежчика из ГРУ Резуна (Суворова), редкостную мразь, издавали такими тиражами, которые и классикам марксизма-ленинизма не снились.
Одновременно под маркой объективных расследований стали крушить все знаковые фигуры, являющиеся святынями для советских людей: Павлика Морозова (сдал папу родного чекистам, выблядок неблагодарный!). Стаханова (да на него пахала целая бригада!), но ведь и сам Стаханов не на перине лежал. Зои Космодемьянской, молодогвардейцев, Гастелло (его сбитый самолет случайно упал на немецкую колонну); Александра Матросова (не он первый, кто закрыл своим телом пулеметную амбразуру), как будто от порядкового номера значимость подвига становится меньше; Гагарина (разбился по пьяной лавочке, да и летал ли в космос, большой вопрос?).
Самосознание любого народа зиждется на мифах. Разрушь их, и потеряна твердь под ногами, лишь зыбучий песок заструится.
Почему-то французы берегут миф о Жанне д,Арк, хотя по большому счету Орлеанская девственница была сумасшедшей. Но для французов она святая, Спасительница нации, и попробуй кто-нибудь бросить в нее камень!
Американская голливудская пропаганда создала миф о благородных пионерах, покорителях Дикого Запада. А в реальной жизни эти покорители ходили обвешанными скальпами и отрезанными ушами убитых индейцев; в факториях хорошую цену давали за этот товар.
Френсис Дрейк успешно пиратствовал, топил испанские галеоны, груженные золотом, и резал глотки испанским корабельным командам. Но поделился с короной и получил титул Сэра и адмиральский кортик. И памятник ему стоит в центре Лондона.
А у нас и нормальной истории, оказывается, не было, а если, что и было – то глупость, нелепица и кровь! И русские – рвань, пьянь, рабы и лодыри! Не помнят, а, скорее, специально не вспоминают, поганцы, что при Иоанне Грозном за все годы опричнины народу извели меньше, чем вырезали гугенотов только за одну Варфоломеевскую ночь в Париже и других городах Франции. И костры инквизиции, пожиравшие в своем огне еретиков и ведьм, горели не в России, а в Европе. Непонятно тогда становится, как такой пустейший, неполноценный народишко прошел и освоил всю Сибирь, Дальний Восток до берегов Тихого океана и победил фашизм?
Походя, некрофилы прошлись по русской классической литературе, разворошили погосты, поплясали на гробах усопших, помочились вонючей струей на разбросанные кости. Господа! Прежде чем гадить, попробуйте написать что-нибудь равноценное пушкинскому «Станционному смотрителю», гоголевской «Шинели», толстовским «Казакам». Или бунинским «Темным аллеям», купринскому «Гамбринусу», чеховской «Палате № 6»!
Видите ли, слишком идеологизирована была, на их взгляд, эта литература! Да, у русской литературы была идеология – гуманизм, сострадание к «маленькому» человеку. И в советской литературе крепкие писатели были, если выбросить из нее литературу секретарскую, пропагандистские агитки и прочую шелуху. Достаточно вспомнить Есенина, Булгакова, Шолохова, Катаева, Нагибина, Айтматова. Шукшина, наконец. Это те, кто сразу пришел на ум. В действительности их гораздо больше.
Ты, Герля, вспомни лица тех, прежних. Чахоточный румянец на щеках и глаза, полные боли. А у нынешних – оловянные бельма на самодовольных, но вполне европейских фейсах.
– По-моему, ты мизантропически смотришь на мир, Олег Николаевич, – пробормотала Герел, – есть ведь и положительные моменты.
– О каких положительных моментах ты говоришь, дитя мое неразумное!? – вскричал Олег, – вспомни всю хронологию событий.
Сначала дезориентировали людей, внушили им, что базар решит все проблемы страны. «Младореформаторы» называли его, базар, на псевдонаучном языке государством с рыночной экономикой. Потом впарили каждому бумажку, именуемую ваучером, с которой даже в туалет не сходишь. Это, дескать, твоя доля в национальном достоянии, дорогой соотечественник! Мало? Так ты и на это не работал!
Потом в наглую, на глазах всего честного народа, растащили по секретным спискам все добро, которое создавалось несколькими поколениями советских людей, объявили себя «новыми собственниками». А когда обескураженное население стало понимать, что его элементарно наеб…ли, то ему популярно объяснили: «Кто же виноват, что ты воровать не умеешь!»
И почувствовал народ, что в своей собственной стране он стал лишним и ненужным, балластом, одним словом. Да и страна, вроде как, чужая, холодная, непонятная, опасная для существования. А сами они в ней – холопы при новых барах, тех, которые из грязи в князи повылазили.
В прошлом году один политический труп женского пола, столичная штучка, ура-демократка по фамилии Хаман… тфу! – прямо заявила по телевизору, что сорок процентов россиян являются непосильным балластом для государства. А как поступают с балластом? От него избавляются. Каким же образом? Оказывается, не надо никаких газовых камер и крематориев (эхо холокоста еще будоражит умы мировой общественности) или высылки в Сибирь (везде одинаково «хорошо»)! Достаточно лишить основную массу людей доступной бесплатной медицинской помощи, реальной, а не цинично смехотворной, социальной поддержки, давать зарплату и пенсию, которой хватает только на хлеб и воду, и они сами, миленькие, лет эдак через пять-десять вымрут.
Вот и останется тогда в свободной России потребное количество полезного населения, достаточного для эксплуатации газовой и нефтяной трубы, для обслуживания нужд настоящих хозяев, для пополнения чиновничьей армии и армии опричников, защищающих чиновную касту от всяческих политических экстримов.
– Олег, это в тебе говорит водка, – почти прошептала Герля.
Олег вяло парировал:
– Водка на определенном этапе стимулирует красноречие, но потом глушит сознание. Я сам бы только радовался, если сказанное было лишь плодом моего пьяного воображения. Но, к сожалению, я просто озвучиваю факты, всем известные и достоверные, которыми забит весь Интернет.
Но на данную тему можно говорить бесконечно. Ты не забыла, Герлюша, как «младореформаторы» выбросили лукавый лозунг: «Разрешено все, что не запрещено законом». А перед этим в законодательстве понаделали столько прорех, что удивительно, как всю страну не вывезли через эти черные дыры.
Хотя, не это «узаконенное» воровство было самым опасным. Опять удар наносился по самосознанию народа. Ведь морально-этические нормы, на которых строятся взаимоотношения людей, не регламентированы законом. Оклеветать друга, облив разноцветными помоями, чтобы занять его место, законом не запрещено; значит, можно. Стучать на сослуживцев, дабы расположить к себе начальство, – за милую душу! Законом не запрещено. Объявить гомосексуализм – общечеловеской ценностью, и не смей замать педрил! Ладно, если бы удовлетворялись бы себе потихонечку, без шума и гама. А то карнавал сексменьшинств удумали устроить в Москве! Хватило ума у столичных властей отменить этот шабаш. Сколько раз открыто плевали людям в лицо, а на этот раз не решились. Сдать ребенка в детский дом, чтобы не мешал гулять и развлекаться, тоже не запрещается законом. Или морить голодом: тут на водку не хватает, а он еще хлеб просит! Гонять человека по замкнутому кругу присутственных мест, для сбора ненужных справок-бумажек в целях получения ничтожнейшей льготы, не только можно, но даже необходимо. Ходют тут всякие! Пусть ему эта льгота в страшном сне каждую ночь снится! Перекреститься на храм и тут же «нечаянно» наступить на старушку, даже не извинившись перед ней, не возбраняется. Построить себе трехэтажный дворец с плавательным бассейном и золотым унитазом, в то время, как подавляющее количество населения не может свести концы с концами. Одолжить у знакомого деньги без расписки, а потом мурыжить его месяцами и годами: «Ну, нету у меня сейчас денег! Скажите спасибо, что я вообще от долга не отказываюсь. А по закону я вам ничего не должен!».
Аморально? Нисколько! Законы морали действуют только в тех случаях, когда имеется совесть. А золотой унитаз, надо полагать, только улучшает функцию желудочно-кишечного тракта и формирует устойчивый стул, а к совести отношения не имеет!
– Такое и в советское время случалось, я думаю, – возразила терпеливая Герля, которая в силу своего возраста смутно помнила кое-что из совдеповского периода.
Олег покорно согласился:
– Как же, случалось, конечно. Но не в таких масштабах и без индульгенции – «разрешено, если не запрещено». Хамов и проходимцев всегда хватало, но нынче наблюдается их переизбыток.
Видишь ли, идеальной власти в природе не существует, и быть не может. Весь вопрос в том, служит ли эта власть стране или копает ей могилу? Я не отбеливаю доперестроечные времена, как тебе может показаться. Но при всех гадостях тех лет каждый крупный столоначальник-вор всегда трепетал и вибрировал анусом, зная, что за его спиной стоит партконтроль, и с него шкуру с мясом до костей сдерут, если выяснится что-то неблаговидное. Да и спайки с криминалитетом у него не было. Урки были отдельно, власть отдельно.
Захмеленный Олег, чувствуя наваливающуюся усталость, все же решил довести до логического завершения свою речь:
– А сейчас, Герлюша, я скажу тебе одну неприятную вещь. Тебя, калмычку, как представительницу малого народа, это может покоробить. Дело в том, что все последние законы, направленные на пресечение национального экстремизма и разжигание национальной розни, обращены своим острием в первую очередь против русских. Послушаешь наших медийных бонз и некоторых «инженеров», так в России, кроме угрозы русского фашизма, больше ничего не существует, а по улицам Москвы день и ночь маршируют скинхеды. Сколько раз бывал в столице, но видел только одного с бритой башкой и с гитлеровским крестом на куртке.
Безусловно, что за убийство таджикской девочки в Питере и резню в московской синагоге карать надо жестко и беспощадно. Но сколько в наших бывших автономных республиках убивают на национальной почве русских мальчиков и девочек? А ты слышала когда-нибудь, чтобы убийц судили по статье «национальная рознь?». Везде все проходит, как обычная уголовщина!
– Ты никогда такого не говорил, Олег. Давно зная тебя, я даже мысленно не могу заподозрить тебя в национализме. Тогда скажи, для чего это делается? – озабоченно спросила Герля.
– Им нужно уничтожить в первую очередь государствообразующую нацию. Потом гораздо легче будет добить остальных.
Впрочем, русские собственноручно подписали себе смертный приговор. Они потеряли жизненную активность, сплоченность и элементарный инстинкт самосохранения. Пальцем не пошевелили, когда их начали повсеместно давить. Даже, когда стало очевидным, что давить будут до самого конца.
– Так, что же делать?
– А я откуда знаю, – раздраженно ответил Олег. – Может быть, придется жить, как говорится в одном антиглобалистском анекдоте: «Оптимисты изучают английский, пессимисты – китайский, реалисты – автомат Калашникова».
Очень страшно, когда власть жестокая, беспощадная и умная. Но хуже, когда она жестокая, беспощадная, но слегка дебилковатая, тупенькая. Ты не забыла их бзик с национальной идеей? Вот, оказывается, в чем причина всех наших бед! Отсутствие оной. Так давайте сядем рядком, по соборному, покумекаем и придумаем себе национальную идею; и тогда все у нас будет замечательно!
То ли какой-то непонятный пробный шар запустили, то ли всерьез решили обзавестись тем, что сконструировать, создать искусственно невозможно. То, что мы называем национальной идеей, вызревает подспудно, когда векторы устремлений правителей и большинства населения в целом совпадают. И при жизни поколения эта эфемерная «идея» как таковая не осознается. А сейчас векторы власти и народа диаметрально противоположны.
Единственное, что может сформироваться у людей, как «национальная идея», это стремление выжить физически, не дать себя уничтожить. А самые отчаянные холопы и «красного петуха» могут пустить!
– Какие ужасные вещи ты говоришь, Олег, – пробормотала Герля, – просто голова идет кругом!
– А дебилковатость проявляется во многом. Например, наши первые лица раньше часто употребляли термины – «однополярный или многополярный мир». Но это же чушь форменная, незнание физики и русского языка. Ведь каждому школьнику известно, что полюсов может быть только два. Так придумайте адекватную формулировку, у вас же политологов и политтехнологов тьма, а не долдоньте глупость несусветную!
Ладно, кочумаем, что в переводе с жаргона моих друзей, музыкантов-лабухов, означает – «заканчиваем». Пойдем на балкон, покурим.
Когда Олег вставал на ноги, его основательно качнуло, так что пришлось для сохранения равновесия упереться рукой в стенку. На балконе было прохладно. Тени-каньоны прорезали двор в противоположном направлении. Внизу царило оживление: раздавались крики и смех ребятни, пожилые женщины на лавочках обсуждали тяготы жизни и последнее повышение цен на продукты. «Бывшие», словно нахохлившиеся воробьи, не покидали своих насиженных «рабочих» мест. Для них не существовало понятий – время года, время суток, изменения погоды.
Голубое жестяное небо было чистым, с закатной краснотой на западе. Над крышей противоположного дома тревожно мерцал зыбкий, бледный, белесоватый диск полной луны, этой спутницы самоубийц и психически нездоровых людей.
Герле почему-то вспомнилось, как они два года назад познакомились с Олегом. Через месяц или два, когда просто знакомство переросло в более тесные отношения, она сказала, постоянно наблюдая на левом запястье друга старые «командирские» часы с потертым стеклом:
«Олег, я недавно видела в «Агате» чудесные золотые часы с браслетом, они очень подошли бы тебе. Я хочу их тебе подарить».
Лицо Олега сделалось скучным, даже каким-то неприятным. Сухим голосом он спросил:
«Сколько они стоят?».
Когда Герля назвала цену, Зеленский процедил:
– Слушай меня, девочка! Ты мне ничего такого не говорила, понятно? На эти деньги средняя элистинская семья может жить безбедно год. Если с твоей стороны будут поступать такие предложения, то нам придется, к моему сожалению, расстаться. Я встречаюсь с тобой потому, что ты молода, красива и мне нравишься. Почему ты встречаешься со мной, я пока не знаю. Но я зарабатываю достаточно, чтобы содержать себя самого, покупать тебе цветы и время от времени ходить с тобой в рестораны.
Герля обиженно надула губы:
– Ты такой старомодный, Олег! Я ведь от чистого сердца! Всем от меня что-то нужно, а любимому человеку я не могу подарить такую безделицу!
Олег почти проскрипел:
– Чистое сердце и чистое золото – вещи разные! И, вообще, если бы я знал, когда нас знакомили, что ты буржуинка, лавочница, то не допустил, чтобы ты упала на мою койку!
– Ты даже отказался от двух туристических поездок со мной!
– Осмотр рассыпающихся пирамид в Гизе на средства спонсора Герли? Чтобы потом с восторгом рассказывать приятелям о незабываемых впечатлениях, например, о том, как ты пописал на угол настоящей пирамиды Хеопса!
– Что ты имеешь против нас, предпринимателей, и постоянно обзываешь нас лавочниками?
Олег сказал примирительно:
– Прости, Герлюша! Ты самая лучшая и сексапильная лавочница в мире! А мое отношение к вашему сословию – это генетическое или классовое, очень субъективное, считай, как хочешь. Это мое конституционное право. Ведь класс-гегемон и торгаши тоже терпеть не могли тех, кто даже внешне отличался от них: носил вместо фуражки или картуза шляпу, имел на носу очки и не ругался в автобусах матом.
А не люблю я лавочников за их хамство, жлобство, стремление платить наемным работникам сущие гроши, за их нежелание видеть человека, заслоненного золотым унитазом. А еще потому, что они всерьез вообразили себя элитой нации. Элита сраная! Если у тебя трехэтажный особняк и пара иномарок, нажитых на наворованные деньги, ты автоматически попадаешь в категорию элиты. А для того, чтобы воровать, много мозговых извилин не требуется: достаточно наглости, связей и уверенности в своей безнаказанности.
К тому же, они ведь ничего не производят, а только перепродают. А что станут делать, когда продавать будет нечего?
Конечно, я понимаю, что без них невозможно, и среди продающих встречаются трудяги, нормальные люди. Не настолько уж я глуп!
Такие вот воспоминания промелькнули в голове Герел во время предвечернего бдения на балконе. Пора было возвращаться в квартиру и садиться ужинать. За столом Олег допил бутылку «Парламента». Герля предупредительно сказала:
– Не думай ни о чем, у меня припасена еще.
– Спасибо, голубка! Но, думаю, довольно и одной. И так загрузился хорошо.
Герля тоном ответственного врача проговорила:
– Откуда нам знать, что с тобой будет ночью или утром?
В темное кухонное окно заглядывал тревожный, уже золотистый диск полной луны. Но на душе Олега было покойно как от близости Герли, так и от выпитой за день водки.
– Ну, как поживает твой благоверный? – осведомился Олег.
– Бывший муж, что ли? – Герля состроила брезгливую гримасу. – Что с ним сделается? Сидит, как сыч, безвылазно в своей комнате, жрет, дует пиво и смотрит целыми днями порнуху.
Вот, тоже, довесок весом больше ста килограммов на моей шее! Я давно предлагала ему съехать из дома, готова была купить для него отдельную квартиру, но «оно» не желает пускаться в свободное плаванье. Ведь в этом случае надо самому заботиться о себе, любимом. А тут он накормлен, одет, обут. Мне впору вносить в графу «естественные убытки» статью – «расходы на бывшего мужа».
– Почему же ты его не выгонишь к чертовой матери?
Герля как будто не услышала этот вопрос. Олегу оставалось только догадываться о том, что могло удерживать от радикального, но естественного шага его решительную в подобных вопросах подругу. Чужая душа – густые сумерки, и это в равной степени относится и к душе близкого человека. Она все равно имеет потаенные места, куда посторонним вход запрещен, даже жене и детям. А им-то, наверное, в первую очередь.
Значит, было, что-то такое, не позволяющее Герле поступить так. Зеленский не стал допытываться с пристрастием, потому что явственно увидел перед собой табличку с надписью: «Посторонним вход запрещен!».
– Он, что, не претендует на свою долю в деле? – спросил Олег.
– Какая еще его доля?! Фирма существовала до его появления. Его нет в составе учредителей, он не внес ни копейки в развитие бизнеса и, вообще, пальцем ни разу не пошевелил, чтобы хоть чем-то мне помочь. Его «функциональные обязанности» заключались в периодическом разбивании новых иномарок, регулярном посещении кабаков, казино и саун с девками. Адвокаты мне разъяснили, что ему вообще ничего не причитается после развода, кроме грязных носков.
– А он не пытался как-то воздействовать на тебя?
– Как же! – оживленно отозвалась Герля. – Однажды в пьяном виде он подступил ко мне с кулаками, боров кастрированный! Но я взяла в руку что-то тяжелое, и он, видимо, понял, что я не остановлюсь, запросто проломлю ему котелок. Теперь он старается вообще не встречаться со мной!
– Ну, хватит о неприятном, – устало сказал Олег. Он не без труда поднялся из-за стола, добрался до дивана и улегся на него, полуприкрыв глаза.
Герля, прежде чем прийти к нему, перемыла посуду, после чего устроилась с ногами на диване, уложив голову Олега себе на колени. Ее узкая ладонь бережно и неслышно коснулась волос и лица друга, а в печальных глазах застыли не расплесканная нежность и хрупкая грусть.
Неожиданно Олег задал вопрос:
– Герлюша! А ты вышла бы за меня замуж?
Стрелки бровей у Герли взметнулись вверх:
– Олег! Ты серьезно? Ты, что, забыл свои слова, когда года полтора назад я сама почти предложила себя в жены?
– Да, я что-то говорил о большой разнице в возрасте.
– А дословно ты сказал: «Дорогая! Сейчас разница в нашем возрасте практически не ощущается. Но лет через пять или шесть ты еще будешь цветущей, соблазнительной женщиной, а я превращусь в старую больную обезьяну. Тогда могут начаться проблемы!»
Ты очень сложный человек, Олег! Неужели тебе мало, что я люблю тебя и всегда готова явиться по первому твоему зову?
Вот, когда ты станешь совсем стареньким, я возьму тебя на полное содержание, чтобы ты имел возможность без помех писать маразматические мемуары для потомков, – перевела разговор в шутку Герел.
Настало время ложиться спать. Олег уже почти дремал. Но на Герлю нашло игривое настроение, она стала легонько, но настойчиво тормошить своего друга.
– А не согрешить ли нам на сон грядущий? – спросила она у Олега, – тебе сейчас нужны положительные эмоции.
– Моя хорошая, две недели пьянки так изнурили меня, что меня сейчас способна возбудить разве что негритянка или мулатка, – попытался увильнуть Олег.
– Какой ты развратник, Зеленский! Помнится, что в одной из своих книжонок ты признавался в своем сексуальном влечении к азиаткам. А, может, причина заключается в чем-то другом? В той непристойной книженции ты писал, что возрастной предел женщин, с которыми ты можешь спать, тридцать пять лет. А мне пошел уже тридцать шестой!
– Да нет! Извини. Я неудачно пошутил насчет негритянок. Я люблю только тебя! Просто запой настолько измочалил меня, что для этого дела мне нужен «Твердочлен».
– А это что, фаллостимулятор или домкрат? – ехидно поинтересовалась Герля.
– Это – «Виагра».
– Когда я рядом с тобой, тебе никакая «Виагра» не нужна, любимый! – авторитетным тоном, не допускающим возражений, проговорила молодая Олегова подруга. – Я отлучусь на пару минут, – заговорщицки подмигнула она и скрылась в ванной.
Минут через пять Герля появилась в комнате с махровым полотенцем на бедрах. На ее обнаженных, влажных плечах и груди поблескивали жемчужинами капельки воды. Когда Олег наблюдал Герлю в подобном виде, ему всегда вспоминалась старая, несколько пошловатая песня неизвестного автора, которую удивительно душевно исполнял Владимир Высоцкий:
«…У ней такая маленькая грудь
И губы, губы алые, как маки.
Уходит капитан в далекий путь
И любит девушку из Нагасаки…»
Бормоча себе под нос:
– Мы тоже кое-что умеем, тоже кое-чему обучены. Учитель-то, кто? – она выключила свет и нырнула с головой под простынку Олега…
Избежать «Детокса» на следующий день не удалось. Начались бесконечные внутривенные капельницы среди стерильной чистоты кафеля процедурного кабинета. Герля ежедневно навещала Олега, иногда по два раза в день, привозила еду, приготовленную собственными руками. От одного ее вида жизненный тонус больного Олега повышался на пару уровней. А на четвертые сутки пребывания в лечебном заведении в его голове зародился сюжет новой повести.
СУМАСШЕДШИЙ ДОМ
(часть вторая)
Однажды Олег Зеленский допился до белой горячки. В народе ее кличут ласково «белкой». Видимо, пьющая часть населения понимает; потенциально алкогольный психоз может посетить любого, кто слишком переусердствует в деле уничтожения спиртного. Поэтому и появилось такое нестрашное, безобидное определение, которое на самом деле скрывало очень нехорошие факты. Психоз мог закончиться и благополучно, особенно при условии оказания медицинской помощи, но имелись реальные варианты другого исхода: алкогольное слабоумие или смерть от отека головного мозга.
«Белка» накрыла Олега классически – на третий день после окончания запоя, как это чаще всего бывает. Практически две бессонные ночи, которые он вынужден был провести при включенном электрическом свете, вымотали беднягу до предела.
Включать электричество Олега заставило одно неприятное обстоятельство. Улегшись поздно вечером на диван, он убедился, что сон не идет, и принялся рассматривать нехитрый интерьер комнаты, довольно хорошо различимый при свете единственного неразбитого дворового фонаря. Внезапно он обнаружил, что в дальнем углу комнаты начало скапливаться что-то аморфное, черное, кромешное, безмолвное, не имеющее ничего конкретного, но ужасное и угрожающее. Это «нечто» постепенно увеличивалось в размерах. Нечетко очерченные, как бы размытые границы «субстанции», сквозь которые просвечивались предметы квартиры, медленно шевелились, а само «нечто» явно имело намерение наброситься на Олега. Когда до «нападения» остались доли секунды, Олег с колотящимся от жути сердцем вскочил с дивана и включил свет. При ярком электрическом освещении комната прибрела свой обычный вид, ничего аномального ни в углах, ни под столом, ни за шторами не нашлось. Немного успокоенный, он натянул одеяло до подбородка и стал считать слонов, вспоминать женщин, которых познал в своей жизни, но глаз так и не сомкнул.
На следующий день он сходил в магазин, купил еды и, на всякий случай, хотя пить совершенно не хотелось, чекушку водки и литровую баклажку пива. По дороге в магазин и обратно в квартиру Олег глубоко прятал голову в поднятый воротник дубленки; ему казалось, что встречные прохожие и продавцы как-то по-особенному, осуждающе смотрят на него, что им известна его «тайна». Проходя мимо стоящей группы мужчин, он услышал обрывок оброненной кем-то фразы:
– А, Чуню, сволочь, кончать придется…
«Почему они назвали меня каким-то Чуней? Чтобы я не узнал раньше времени, скорее всего! Ведь это они обо мне говорили!», – мнительно подумал Зеленский.
В коридоре квартиры торопливо Олег запер дверь на ключ, набросил цепочку (недостаточно крепка и надежна!), залепил пластилином «глазок». Но ощущение безопасности не возникало, беспокойно-тревожное ожидание прозрачным жидким киселем растворилось в атмосфере комнаты. Для верности он закрыл форточку, плотно задернул шторы и выключил оба телефона, стационарный и мобильный. Целый день он пил чай, что-то жевал, пробовал разбирать бумаги, но рассеянное внимание не давало возможности сосредоточиться. На два звонка в дверь он не откликнулся; носит нечистую силу по чужим квартирам, не сидится ей дома! Со страхом Олег ожидал приближающей ночи. Но горящее электричество уберегло его от появления не сулящей ничего хорошего «субстанции»; ближе к рассвету он даже отключился на короткое время.
Очнувшись под утро от раскалывающей череп головной боли, Олег неожиданно обнаружил странное явление. По смятому одеялу, которым он был укрыт, сновали какие-то странные, маленькие, зеленые человечки, похожие то ли на чертей, какими их изображают на картинках в книгах с русскими народными сказками, то ли на внеземных пришельцев.
Олег с каким-то озлоблением смахнул мелкую зеленую гнусь и отшвырнул одеяло на пол. Но и на его теле копошилась эта, на первый взгляд, безобидная нечисть, и что-то лопотала на непонятном воробьином языке. Видимой опасности от человечков не исходило, но сам факт их присутствия был несанкционированным и омерзительным. Олег щелчками стал сбивать с себя непрошенных гостей; те, заверещав, скопом ринулись в кухню и спрятались в духовке газовой плиты, идиоты плюгавые.
«Сейчас я вас там поджарю!», – неоправданно жестоко решил Олег. Но тут он вспомнил, что под рукой у него находились водка и пиво. Надо сначала снять стресс, а потом заняться процессом термической обработки зеленых гуманоидов. Олег «раздавил» чекушку почти единым духом в два приема, проигнорировав закуску, и это подействовало на него оглушающее. Олега буквально развезло. Прежде, чем «отрубиться», он включил мобильный телефон и доложил Герле: