Текст книги "Уровень опасности"

Автор книги: Игорь Симонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– А что я им скажу? – Ему не хотелось в этом разговоре играть роль глупого маленького мальчика, но такова была в тот момент пропасть между ним и Ахмедом, что по-другому не получалось.

– Это самое главное – что ты скажешь и как ты скажешь. То, что ты делаешь, ты во многом делаешь для них, для сестры, для матери. Я думаю, мать должна уехать совсем спокойной, а сестра должна чувствовать, что что-то не так, но совсем чуть-чуть.

– Почему?

– Она должна привыкать к мысли, что не увидит тебя, – тихо сказал Ахмед, глядя ему в глаза.

– То есть я не смогу их навещать, приезжать к ним?

– Ты не понял меня, мальчик. Ты будешь к ним сначала приезжать, поможешь выбрать дом, но потом перестанешь, потому что они должны привыкать к мысли, что не увидят тебя. Совсем не увидят. Никогда. Потому что тебя не будет, Алеша. Потому что тебя убьют. И ты должен привыкать к этой мысли. Ты должен по капле каждый день принимать этот яд. Это трудно, но ты сильный, ты справишься.

– А почему вы выбрали меня? – спросил Алексей, не готовый еще к мысли, что его не будет совсем. – Есть столько людей, за тысячу баксов готовых убить кого угодно. Зачем вам нужны все эти сложности с переездами, домами, семьями? Я не понимаю, какой в этом смысл?

– Время поможет тебе понять, умные книги помогут тебе понять. Я помогу. А пока вот что скажу: нам не нужен просто стрелок, его и без денег можно найти. Нам нужен герой, со своей историей, со своей семьей, которой придется не сладко, когда все это случится. Вот почему мы выбрали тебя.

– И вам нужен русский парень? Так?

– Ну вот, ты уже начал понимать, – сказал Ахмед.

Полгода назад человек, сидевший напротив Алексея, однозначно воспринимался бы им как враг. И услышь Алексей такой разговор случайно на улице, на футболе, в пивном баре, первое, что сделал бы, – отцу рассказал, а тот бы уже знал, что дальше делать. А не было бы отца, узнал бы телефон приемной местного ФСБ. Полгода назад Ахмед был врагом. Такие, как он, взрывали дома, убивали в Чечне наших ребят, заправляли на рынках и в казино, они были источником зла и постоянного страха. И каждый раз, когда по телевизору показывали очередной окровавленный бородатый труп с аккуратно выложенными рядышком патронами и гранатами, легче становилось на душе: одной сволочью меньше. И если нельзя всех их уложить в крови на склонах их облезлых гор, то хорошо бы оставшихся в этих горах согнать вместе и огородить колючей проволокой, да еще и ток по ней пропустить. Алексей думал так не потому, что был шовинистом, он думал так – а кто так не думал? Любого в городе спроси не перед камерой, любой так и ответит. Страна нашла своего врага, да и искать долго не пришлось. Чужое, злое, непонятное – мало? Так вот вам тогда факты – мало? Так вот еще – хватит? То-то, а то еще можем добавить. Вы не сомневайтесь, тут поумнее ваших головы решали, кто враг.

Как и все остальные, о происходящем вокруг Алексей узнавал от людей из телевизора. Они сидели где-то там, в Москве, в своей студии, обычно мужчина и женщина, иногда одна женщина – добрая, строгая и красивая, иногда один мужчина – простой с виду, но умный и ироничный, и вот они рассказывали стране о том, что в ней происходит, и о том, что происходит в мире. И даже в тех случаях, когда рассказ их совсем уж не вязался с тем, что люди знали о событиях, например, в своем родном городе и сомнение возникало, то думалось сразу: «Ну так ведь это же я от Таньки-соседки узнала, а она известное трепло». Да, за каждым из своих была, хоть и маленькая, история вранья, а про этих, из телевизора, ничего такого известно не было. Если кто-то уж очень интересовался тем, как мир вокруг устроен, как, например, отец Алексея, то и он не спорил с включенным телевизором – когда времени не было, а просто уходил к себе в кабинет и дверь закрывал. Это было еще в те времена, когда Алексей жил с родителями, тогда телевизор нагонял тревогу – там взорвалось, там утонуло, там с рельсов сошло, а теперь оказалось, что и во всем остальном мире тоже взрывалось, тонуло, сходило с рельсов и побольше, чем у нас, зато у нас и школу новую в райцентре открыли, и оборудование дорогое медицинское в больнице появилось – детишкам теперь легче выздороветь будет; одно слово – жизнь налаживается.

Враги, конечно, остались. Те же, что были, и другие еще к ним прибавились. Без врагов даже в сказке не бывает, а тут жизнь, не сказка. И вот один из этих врагов сидел перед Алексеем, и это означало для него переход в другое состояние, то есть он сам уже стал или скоро станет – врагом. Врагом всей своей прежней жизни, школьных друзей, девчонок, знакомых отца, тех, с кем встречал Новый год, ходил на футбол, ездил отдыхать. Нет, еще не стал – ведь есть другой выход: продать одну из квартир или обе, уехать в Питер или в Москву, устроиться на работу. Настя пойдет учиться, главное, жить где будет. Можно даже машину дешевую купить и начать все сначала, как когда-то начинали отец с матерью. К тридцати пяти иметь зарплату тысяч пять долларов, завести семью, но главное – не это. Главное – это придется прожить остаток жизни – сколько ее там отмерено – в ясном осознании того, как тебя опустили. То есть опущенным всю оставшуюся жизнь и прожить.

– Продолжай, Ахмед, я слушаю тебя…

Ничего такого не сказал ему Ахмед в первый раз – играл, прощупывал, подбирал ключики. Потом сказал: «Тебя никто не собирается покупать. В твоей стране очередь таких, которые за десять штук кого хочешь замочат, а еще за десять и на могилу нассут. А за сто город взорвут. Мне такие не нужны. Они убийцы наемные – падаль».

– А тебе идейный нужен? Чтобы не за деньги, а из принципа город взорвал?

– Мне не нужно город взрывать. В городе дети, старики. Если бы я хотел город взорвать – давно бы взорвал. Но ты сказал «идейный» – да. Мне нужен такой, кто хотел бы отомстить, и кто отомстил бы рано или поздно сам, и пошел бы в этой мести до конца, как пошел я сам и как пошли другие мои братья.

– И во мне ты увидел такого человека?

– И в тебе я увидел такого человека.

– Я много потерял, но у меня много и осталось – сестра, мать. Я молод, здоров, буду работать, жить как все.

– Будешь работать и будешь пытаться жить как все до момента, когда еще одна капля упадет в переполненный стакан и ты не выдержишь и ударишь мента на улице или тупого начальника, потому что если хочешь как все – терпи и унижайся – и за себя, и за мать, и за сестру, и приходи раз в год к отцу на кладбище, и пускай слезу, и кайся потом…

В этот вечер он долго смотрел на себя в зеркало в ванной комнате родительской квартиры – он или уже не он? Мать забрали из больницы, она все плакала. Настя сидела на кухне, осунувшаяся, с синяками под глазами, чувствовала, что происходит что-то важное, о чем страшно узнать. Положил ей руку на голову, погладил отцовским движением, она за руку схватилась, прижала лицо.

– Леша, ты прости меня за то, что я натворила. Ты скажешь – я не поеду никуда.

– Поедешь, – спокойно сказал Алексей. – Поедешь, но не туда. За границу поедешь. Учиться. Потом мать приедет. Потом я.

– Как папа хотел?

– Точно. Точно как он хотел.

Вот так солгать – и чтобы рука не дрогнула, и голос не дрогнул, и смотреть потом сестре в глаза, и повторить все то же матери, и не один раз, – мог уже другой Алексей, переступивший черту. И переступить ее помог Ахмед. И еще Ахмед говорил:

– Есть много человеческих историй, они все разные и все похожи, потому что это истории того, как человек встал во весь рост и шагнул навстречу смерти и навстречу бессмертию. Я знал парня. Мы познакомились в Бейруте. Он был в моем отряде. Двадцать два года – индонезиец с острова Бали. Слышал про такой?

– Слышал.

– Был там?

– Нет.

– И я не был. Говорят, красивый очень. Так вот мой парень подростком ходил по пляжу, который относился к какому-то богатому отелю, и там было флажками огорожено, куда нельзя заходить, потому что это территория отеля. И там были охранники с собаками, чтобы местные не ходили, но мой парень все равно ходил, и охранники знали его, но он говорил: «Этот океан для всех. Бог создал океан для всех, почему я не могу плавать в океане, который Бог создал для всех?» И они говорили ему: хорошо, в океане плавай, но пляж не для всех. И тогда он садился на мокрый песок там, где волны теряют свою силу, и сидел на корточках. Охранники привыкли к нему и уже не трогали. Его друзья играли за флажками в футбол, а он приходил на этот пляж и сидел на песке, каждый раз расширяя свое пространство. Он никому не мешал, просто сидел на песке, пока однажды какой-то английской паре не понравилось, что он сидит на песке там, где играют их дети. Может быть, это были не англичане, он не знал точно. Мужчина пожаловался охране, и охранники взяли его под руки и потащили за флажки. Он сопротивлялся и отбивался. Они тащили его молча, чтобы не бить на глазах у отдыхающих. Он закричал этой паре: “Are you happy now?” [8]8
  Ну что, довольны теперь? (англ.)


[Закрыть]Они отвернулись. Охранники оттащили его подальше и избили. Может, они и не хотели его бить, но у них была работа – охранять отдыхающих, и они не хотели ее потерять. Он больше не вернулся на этот пляж. Он не испугался, он просто понял, что этот этап борьбы закончился. Он стал искать людей, которые помогут ему отыскать свой путь.

– И он, конечно же, принял ислам?

– Да.

– И так нашел истинный путь?

– Да, вера помогла ему найти истинный путь.

– Ты знаешь, Ахмед, твоя история не убедила меня. Если бы я платил деньги за дорогой отель, я тоже хотел бы, чтобы никто не мешал моим детям играть на пляже. Потому что сегодня вы скажете: Бог создал один океан для всех, один пляж для всех, и одежда для всех, рестораны тоже для всех, и квартиры для всех. Это уже было. Пытались поделить – ничего не вышло. Все равно потом у одних скапливается, а другим – ничего. И так было всегда, и так будет всегда. Я не сторонник равенства, я сторонник неравенства.

– Да, ты прав. Но как всегда у одних было много, а у других ничего, так и всегда будут люди, которые захотят это изменить. Ты за неравенство, в котором у тебя есть, что терять. Если твой сын, чтобы заработать, будет на заправке мыть машины, тебе такое неравенство понравится?

– Не знаю, – ответил Алексей. – Я так понимаю, что не будет у меня сына. А если вдруг и будет, то я об этом не узнаю. – И понял, что именно это и хотел услышать от него Ахмед. И он это сказал. И не сжалось сердце от жалости к себе. Может быть, это был гипноз?

И вот под этим гипнозом через два месяца после первого разговора с Ахмедом, он уехал в Москву. А до этого отвез мать и сестру в Чехию, где в небольшом городке недалеко от австрийской границы был на их имя куплен домик и в местном филиале «Райффайзен-банка» был открыт счет. Матери тяжело было без языка, и тоска по дому ее поедала, но, видно, пришло теперь время сына с дочерью, а они все говорили, что надо так пожить немного, нажиться, а там и вернуться можно. «Поскорее бы, – говорила мать, – сколько там подруг и друзей, хоть и поубавилось их порядком после ареста и смерти мужа, а тут все чужое…»

«Да, чужое, даже и не напоминает о доме ничего. – Ну что же вы так про дом-то, ведь сколько всего хорошего было. – Было, но больше не будет. – И откуда это все, и на какие деньги, и почему Чехия? Мы ведь в Праге бывали с отцом, красивый город. – Ну и отлично, вот и съездишь в Прагу. – А папы-то больше нету с нами, вы уж его не забывайте, он вас так любил, на все для вас был готов»…

Вот так каждая мелочь, каждое слово, по другому поводу сказанное, наполняло копилку его ненависти: и то, что «папы больше нету с нами, он вас так любил», и случайно увиденное по телевизору выступление мордастого прокурорского начальника про то, как он с коррупцией борется, – никогда не любил новости по телевизору, раньше и не смотрел их или не замечал – все вранье, вранье от первого до последнего слова. «Геббельсовская пропаганда, – говорил Ахмед, – все с ног на голову переворачивают». И на всякий случай объяснял, что такое «геббельсовская пропаганда». «Звучит как бесовская», – сказал Алексей. – Такая и есть».

Он ловил себя на мысли, что происходящее с ним много раз видано в разных фильмах, в основном фантастических. Все зомбированные, одному удается проснуться, оглянуться и увидеть все другими глазами. В фильмах смелый герой обычно пробуждал и остальных жителей матрицы, острова или города будущего, и все вместе они свергали тиранию проклятых машин, недобросовестных ученых, помешанных миллиардеров.

– Не надейся, – говорил Ахмед. – Борьба будет долгой, и она только началась. Ты не увидишь победы, и я не увижу победы. Не надейся на чудо.

– Скажи мне, Ахмед, с кем воюем-то? Вот ты с кем воюешь? Со всем миром? Со всеми богатыми, со всеми неверными? Чего ради люди гибнут? Чего вы хотите? Чтобы Америка под воду ушла, а в России мусульманина президентом выбрали? Объясни мне… ты же говорил, что через пятнадцать лет в Америке будет черный президент, так, может просто подождать, чего людей-то убивать?

– Мы воюем потому, что пепел стучит в сердце. Пепел всех умерших от голода в Африке, от СПИДа, который никто не лечит, палестинских детей, погибших под израильскими бомбами, и чеченских детей, погибших под русскими. Всех честных людей, как твой отец, которых погубила эта система. С этой системой мы воюем. С системой, единственная цель которой – обогащение, ради которого по всему миру она проливает человеческую кровь. У нее нет другого смысла, кроме денег, еще денег и еще денег.

И приходили в голову мысли, которые раньше и места бы там не нашли. А отец был частью этой системы? Спокойно, без эмоций можно ответить? Нет. Ответ – нет. Никогда бы отец не пошел против своих принципов ради денег. Он и хотел продать все и уехать, потому что не хотел жить в этой системе… Чушь. Ведь давал же взятки, все эти годы наверняка заносил откаты и жал руку, и эта рука хлопала его по плечу: «Надежный ты мужик, Игорь Васильевич…» И уехать хотел, потому что понимал, что за жопу возьмут. Так что же? В чем же разница, кто рассудит?

– Есть разница, – говорил Ахмед. – Разница в том, делает ли человек сознательное зло или нет. От его лишнего миллиона другие люди умирают, заболевают, куска хлеба лишаются? Если да – виноват.

– Да, но откуда президент, который корпорацию возглавляет, например фармацевтическую, знает, что при испытании лекарств дети мрут? Может, ему рассказывают, что все наоборот, а он играет себе в гольф да бумаги подписывает, и получается, что ему лишний миллион людей уже не предъявишь?

– Не получается. Потому что он не сразу корпорацию возглавил, а длинный путь прошел и на пути этом много повидал и знает, что почем…

Все эти мысли и обрывки разговора, которых на самом деле, может, и не было – часть ответов он уже додумывал сам, – толкались в голове Алексея, доставляя столь непривычное душевное неспокойствие. Многие ли в двадцать три года о таком думают, да многие ли вообще когда-нибудь думают? Но Алексей уже ушел со своего острова и пришел в реальный мир, который с виду казался куда большим островом, чем прежний.

Первое время в Москве Алексей жил в съемной квартире в центре. Он на ощупь осваивался в своей новой жизни, строго исполняя полученные инструкции. Его контактом был крепкий русоволосый коротко стриженный мужик по имени Иван. Похож был на бывшего спецназовца. Говорил коротко, на конспирации был помешан. Все заставлял запоминать – адреса, телефоны, имена. Курсы стрельбы, экстремального вождения, спортивный клуб. Куда ходить можно, куда нельзя. Что говорить по этому телефону, что по тому.

«– По этому телефону только со мной и с Ахмедом, понял? – Понял. – Спалишь, убью. Понял? – Понял. – Ну иди тогда, понятливый».

Летом раз в месяц – к своим в Чехию. Мать отошла чуть-чуть от края и там остановилась, дальше не пошла. Сестра Чехией тяготилась, тесно ей было в маленьком городке.

– Получай права, купи машину, визу сделаем шенгенскую, езди себе в Прагу, в Вену – здесь близко.

– Правда, Леша? Когда?

– Да хоть завтра. Сказал – права получай.

– А спросить тебя можно?

– Спрашивай.

– Откуда все это?

– Ты хочешь знать правду?

– Да. Я не хочу, чтобы ради нас ты что-нибудь…

– Что – что-нибудь?

– Ну сам знаешь… Если так, то не надо ничего… Мама же переживает, и я не хочу.

– Забудь об этом. Забудь, и все. У отца был партнер в Москве, отец перед арестом все на него перевел. Мужик пытался помочь, но не успел. Самому в Англию пришлось уехать. Но там через друзей меня нашел и помог.

– Почему ты тогда маме все это не расскажешь?

– Расскажу.

– Когда?

– Да хоть сейчас.

Назад в Москву. В сентябре ему сняли дом в Испании, купили машину, он быстро освоился в городе. «Ходи, тусуйся – пусть морда твоя примелькается, только не пей, а то сболтнешь лишнего… Я за тобой приглядывать буду, имей в виду».

– Буду иметь в виду, – спокойно улыбнулся Алексей.

– Чего ржешь? Смешно тебе?

– Нет. Ты лучше скажи, откуда у меня деньги такие? Откуда у меня в двадцать четыре года деньги такие? Вдруг кто поинтересуется, где работаю, сколько зарабатываю…

– Нигде не работаешь. На бирже играл успешно. С восемнадцати лет. На «Газпроме» заработал, ЮКОС продал на верхней точке, на мобильных компаниях, на пиве. Есть у тебя сейчас своя компания инвестиционная, офис небольшой – съезди туда как-нибудь. Люди там на тебя работают – познакомишься.

– И давно работают?

– Ну, года два.

– И меня не видели ни разу? Что за херня!

– Ты мне это брось – твое дело легенду учить. Поумнее нас с тобой люди придумывали. Учился, потом путешествовал, компанию купил недавно. Все чисто. Давай, наслаждайся жизнью. В воскресенье поедешь на Украину.

– Зачем?

– Поучишься стрелять на просторе. В приближенной, так сказать, обстановке. Посмотрим, чему научишься.

Иван был с ним нарочито грубоват. Он не знал, как себя вести с этим парнем. Он его не понимал. Молодой, здоровый, красивый, образованный. Ахмед сказал, что ему можно доверять, но присматривать все равно надо – слишком много на карту поставлено. Иван не знал, что поставлено, но Ахмеду доверял. Десять лет назад Ахмед спас его от смерти. Ахмед был умнее всех, кого тридцатилетний Иван встречал в своей жизни. Ахмед никогда не ошибался.

– Два охранника у тебя в доме будут. Оба могут водителями. Они не наши. Домработница тоже есть.

– Зачем мне охранники-то в доме?

– Полагаются, блин, вот зачем. Сказал уже – легенду учи, а не вопросы задавай.

– Иван, послушай, я не солдат, а ты не сержант. Если я вопросы не буду задавать, то ничего не пойму. А если не пойму, то не выучу легенду. Так что я буду задавать, а ты отвечай. Понял?

Откуда брались слова и откуда бралась уверенность их произносить, глядя в немигающие маленькие Ивановы глаза, откуда таким холодом веяло, что должны были примерзать слова к языку? А не примерзали. Конечно, Алексей понимал, что просто пугает его Иван, испытывает, да и людей он не любит, но сделать-то ничего не сделает. Эта уверенность еще после первых разговоров с Ахмедом появилась, а уж окрепла после всего, что они для него сделали. Все, что обещали, то и сделали. И он почувствовал свою для них нужность и ценность. Но было и другое. Как дети неожиданно взрослеют после тяжелой болезни, так и Алексей ощутил себя вдруг гораздо старше своих лет. Он стал видеть и понимать вещи, которых не видел и не понимал раньше. Он повзрослел лет на десять – уж очень тяжелой и долгой выдалась болезнь. Он жалел о том, что мало успел поговорить с отцом о главном, о серьезном – о том, как устроен мир, каковы мотивы человеческих поступков, в какой стране мы живем и почему она такая. А может, это отец мало говорил с ним, занятый своими делами, научивший его плавать, но не желавший слишком рано пускать на глубину? Отцовские мысли и высказывания раньше казались чересчур парадоксальными и часто циничными. Раньше, но не теперь.

Алексей вспомнил, как однажды, прошлой осенью, прочитав что-то в газете, отец сказал: «А ты понимаешь, что в стране идет настоящая гражданская война? Ты понимаешь, что если в 91-м у нас произошла революция – а так оно и есть, потому что суть любой революции – это изменение экономических отношений, и мы ни у кого за пределами своей страны никакой собственности не отнимаем, а отнимаем ее только друг у друга, – то это и есть настоящая экономическая гражданская война. И не видно ей конца, а видно только, что чем больше становится пирог, тем больше желающих его делить, и чем больше будет в этой войне жертв, тем больше солдат».

Алексей слушал тогда отца и молчал, пережидал, когда закончится приступ отцовской меланхолии. Теперь он знал, что такая или другая, но война точно идет. И на этой войне одним солдатом стало больше.