Текст книги "Батарея держит редут"

Автор книги: Игорь Лощилов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

В эти первые дни сентября события следовали одно за другим, обстановка менялась кардинальным образом. Тифлис принимал все новые войска: вслед за ширванцами прибыл сводный гвардейский полк, сформированный из лейб-гвардии Московского и Гренадерского полков, принимавших участие в декабрьском бунте, за ним – Нижегородский драгунский полк и более мелкие части. Появилась реальная возможность сформировать уже сейчас достаточно мощную группировку и, не ожидая осенних холодов, отправить ее навстречу Аббас-Мирзе. В таком духе высказался военный совет, собранный Ермоловым, и он был вынужден изменить первоначальные намерения.

Действующий корпус составился из полков: 41-го Егерского, Ширванского пехотного, 7 Кабардинского, Нижегородского драгунского и ряда более мелких частей – всего около 9 тысяч человек. Возглавить его было предложено Паскевичу. Сам же Ермолов оставался в Тифлисе, чтобы принимать поступающие войска и формировать из них новый корпус для действий согласно складывающейся обстановке. Если, скажем, Эриванский сардар вздумает выйти из Дилижанского ущелья, он должен был преградить ему путь. План этот был достаточно рискованным, поскольку не предполагал всех возможных действий противника. Выдвижение этого нового корпуса из кавказской столицы делало ее открытой для разбойных нападений со стороны мятежных горцев, если бы тем удалось сговориться.

Паскевич с готовностью принял предложение Ермолова. Он вообще вел себя так, словно недавней стычки между ними не было. Давая ему указания, Ермолов исходил из того, что Аббас-Мирза находится под Шушой и продолжает ее осаду. При этом указал на три возможных варианта развития событий. Если неприятель, узнав о движении наших войск, выступит навстречу, его следует решительно атаковать, предприняв меры против многочисленной кавалерии персов. Это для нас наименее выгодный вариант. Второй, более предпочтительный, если неприятель останется на месте. Ведь тогда он лишится выгод использования своей кавалерии по условиям местности. В этом случае его нужно атаковать совместно с гарнизоном Шуши. Наконец, самый благоприятный вариант: Аббас-Мирза, устрашившись вашего появления, отступит к Араксу – тогда его нужно преследовать до самой границы.

Паскевич послушно внимал. Указания, состоящие из одних предположений, не заслуживали того, чтобы спорить. Он уже нацеливался на немедленный выход войск и прикидывал, что еще нужно взять в поход. Не верилось, что Ермолов предоставил ему почти все наличные войска. Нет ли в этом какого-нибудь подвоха?

– Зная вас как весьма опытного военачальника, – продолжал Ермолов, – не смею отягощать ваше превосходительство мелочными указаниями. Однако для пользы дела посылаю своего начальника штаба генерала Вельяминова в качестве первого вам помощника. Он хорошо знает местные условия и на первых порах будет чрезвычайно полезен. С ним я посылаю также приказ генералу Мадатову о безусловном вам подчинении. Он человек кавказский и весьма горячий, но уверен, что при своем опыте вы сможете найти с ним общий язык. Информируйте меня о всех своих действиях, а засим – желаю успеха...

– И вот еще что, – услышал Паскевич последние наставления, – ко мне прибыл с донесением поручик Болдин. Он, кажется, толковый офицер, хорошо проявил себя при обороне Шуши, знает тамошнюю обстановку и весьма желает поскорее употребиться в дело. Найдите ему достойное применение...

Из всех поручений главнокомандующего это было самое легкое, и Паскевич согласно наклонил голову. Расстались они вполне миролюбиво.

Паскевич был скор на решения и их исполнение. Уже на следующий день вновь сформированный корпус должен был выступить к Елизаветполю, где намечалось соединение с отрядом генерала Мадатова. Накануне выступления Болдин решил посетить княгиню Мадатову и узнать, не будет ли у нее какой-нибудь передачи для генерала. На самом же деле это был только предлог, чтобы увидеть и попрощаться с боевым товарищем, вернее, подругой.

Дом знаменитого генерала отыскать было нетрудно: о нем знал всякий прохожий. Княгиня Софья Петровна встретила его радушно, она была еще молода, лет тридцати, и красива. Единственно, что выдавало возраст, это плохое зрение, вынуждавшее ее все время прищуриваться. Болдин слышал, что княгиня получила воспитание в Смольнинском институте и до сих пор руководствовалась правилами, которое внушило это милое, но далекое от жизни заведение. Она была чрезмерно доверчивой и считала, что благородный человек никогда не унизится до лжи, чем сам князь, не обремененный образованием и благородным воспитанием, беззастенчиво пользовался.

Наслышанный о подобных странностях княгини, Болдин принялся красноречиво описывать жизнь генерала, с которым расстался несколько дней назад, но скоро заметил, что боевые подвиги мужа ее интересуют мало. Она более всего хотела знать подробности о его здоровье, четко ли выполняет он врачебные предписания, принимает ли снадобья в виде бараньего жира и пчелиного клея, который растворяют в крепком вине. Болдин с готовностью засвидетельствовал добропорядочную жизнь генерала, хотя о подобных снадобьях слышал впервые, впрочем, в одной из составляющих он был вполне уверен и уверенно подтвердил: принимает.

Когда тема о генеральских недугах исчерпалась, Болдин попросил разрешения переговорить с девицей Антониной. Увидев настороженность княгини, поспешил пояснить, что это он сопровождал ее в поездке по горам, в ходе которой они подружились и стали близки... Впрочем, испугался, что будет неверно понят, и поспешно добавил: она теперь для меня belle amie[1]1
  Милый друг (фр.).


[Закрыть] , потом поправился: вернее, ma soeur[2]2
  Моя сестра (фр.).


[Закрыть] . Княгиня сделала вид, что не заметила его внезапного смущения и милостиво согласилась при условии, что сама будет присутствовать при их разговоре, ибо, несмотря на приобретенное родство, правила приличия не позволяют оставить молодых людей наедине.

Появившаяся в гостиной Антонина оказалась до того неузнаваемой, что Павел потерял дар речи. На ней было светлое, расшитое цветами платье, стянутое широкой красной лентой, отчего вся фигура напоминала изящную рюмочку. Верхняя часть имела вырез в виде двух полукружий, что делало ее похожей на сердце. Она несла эту конструкцию с величием королевы, роль свиты при ней исполняла болонка, масть которой гармонировала с цветом платья, а ошейник – с цветом пояса. Павел с трудом выдавил из себя несколько диктуемых этикетом слов, но восхищения, мало соответствующего объявленной родственной связи, скрыть не мог, чем вызвал некоторую настороженность княгини. Антонина, наоборот, повела себя очень естественно и, взяв собачонку на руки, стала с интересом расспрашивать Павла о его ближайших планах. Узнав, что ему уже завтра надлежит выступить в поход, она оживилась и попросила передать письмо папеньке.

– Вы не возражаете, ma chere tante?[3]3
  Милая тетя (фр.).


[Закрыть]

Не дожидаясь разрешения, она тут же присела к столику и стала писать, не прерывая светской беседы. Павел быстро втянулся в игру и показал себя достойным партнером, поскольку сумел не вызвать своими ответами беспокойство подозрительной княгини. Окончив письмо, Антонина передала его бдительному цензору и, пока та читала его, продолжила светскую беседу.

– Милое существо эта Мими, – говорила она, поглаживая собачонку, – и до того смышленая, что может исполнить любое мое желание. Только посмотрите, какие у нее умные глаза. Мими! Ну-ка покажи Павлу Ивановичу свои глазки.

Шустрая собачонка, словно желая подтвердить мнение хозяйки, устремилась к гостю и доверчиво потерлась о его ноги. Павел взял ее на руки, погладил и заметил клочок бумаги, спрятанный за розовым ошейником. Мимолетный взгляд, брошенный на девушку, подтвердил, что он тоже может быть отнесен к разряду смышленых, и записка была ловко извлечена.

Тем временем цензура благополучно завершилась, письмо было вручено Павлу с теплым напутствием и пожеланием скорейшего возвращения. На этом аудиенция окончилась.

Покинув дом княгини, Павел с нетерпением развернул клочок бумаги и прочитал:

«Желаю вам удачи в предстоящем походе. Сожалею, что по известным причинам не могу разделить его трудности и предстоящую славу. Храните себя ради тех, кому дороги. Сообщите сразу же о батюшке, я скоро его навещу. И да будет с вами Бог!»

Теплая волна радости захлестнула Болдина.

Действующий корпус спешным порядком двинулся к Елизаветполю. На марше Паскевич перемещался от колонны к колонне, чтобы познакомиться с войсками и их командирами. Увиденное вызывало резкое недовольство. Людей кормили дурно, запасы продовольствия отсутствовали, лазаретов не было вовсе, выучки никакой, а о внешнем виде войск и говорить не приходилось. Единственное, что не подверглось нареканию, их беспримерная выносливость: при таком скверном обеспечении они покрывали без особого напряжения десятки верст по едва проходимой местности и в плохую погоду. Впрочем, для Паскевича это никак не могло служить противовесом недостаточной строевой подготовки. «Трудно представить, до какой степени не выучены войска, – написал он в очередном докладе государю. – Сами начальники считают это ненужным. Слепое повиновение им не нравится, они к этому не привыкли, но я заставлю их делать по-своему».

В это время среди местных жителей стал распространяться слух о том, что в Дилижанском ущелье копит силы Эриванский сардар. Если это так, то намерение его было очевидно: дождавшись благоприятного момента, двинуться в тыл русским войскам. Паскевич решил ускорить движение на Елизаветполь для соединения с отрядом Мадатова. Его корпус, несмотря на сильный дождь, ливший в течение суток, оставив все тяжести, кроме артельных повозок и зарядных ящиков, сделал переход в 46 верст и к вечеру 9 сентября остановился в семи верстах от Елизаветполя.

Войско было измотано стремительным маршем и нуждалось хотя бы в небольшом отдыхе. Горячая пища и несколько часов сна позволили восстановить силы, и с рассветом Паскевич отправился в лагерь Мадатова. Тот был много наслышан о царском любимце и решил оказать ему особую честь: выстроил свой отряд и встретил его под ружьем. Честь пришлась Паскевичу по душе, но придирчивый взгляд сразу заметил скверную выправку и плохой внешний вид солдат. Едва скрывая раздражение, спросил:

– Что это, князь, они у вас так износились?

– Который день то в бою, то в походе, – объяснил Мадатов, – интендантство не поспевает, вот и выходит солдату: что ни год, то рубаха, а портам и сноса нет.

Паскевич поморщился:

– Такое войско стыдно и неприятелю показать.

Тон, каким это было сказано, не оставлял сомнений в том, что Паскевич настроен не очень дружелюбно, и Мадатов гордо ответил:

– Уже показывали, ваше превосходительство, так персы со страху за речку убежали. И скоро опять покажем – Аббас-Мирза на подходе.

Паскевич заметил перемену в его тоне и строго сказал:

– Прошу вас, генерал, тотчас пожаловать ко мне со строевой запиской, заодно и обсудим, как привести ваше войско в надлежащий вид.

Мадатов ответил, не скрывая обиды, что послан сюда по личному приказу главнокомандующего и подчиняется только ему. Верно! В вышедшей перепалке Паскевич упустил из вида, что не вручил ему соответствующего распоряжения. Он сделал знак адъютанту, тот подъехал с конвертом. В нем было письмо Ермолова, в котором приказывалось Мадатову войти в состав действующего корпуса с полным подчинением генералу Паскевичу. В конце его стояло:

«Не оскорбитесь, любезный князь, что вы лишаетесь случая быть начальником отряда, когда предлежит ему назначение блистательное. Конечно, это не сделает вам удовольствия, но случай сей не последний. Употребите теперь деятельность вашу и помогайте всеми силами новому начальнику, который по незнанию свойств здешних народов будет иметь нужду в вашей опытности. Обстоятельства таковы, что мы все должны действовать единодушно».

Делать нечего, приказы следовало исполнять, и Мадатов отправился составлять строевую записку. Скоро он предстал перед новым начальником. Паскевич прочитал ему небольшое наставление и посетовал на то, что поспешность образования действующего корпуса не позволила избежать многих ошибок, которые следует исправлять тут же, на месте. Он выразил уверенность, что ему с ближайшими помощниками удастся быстро выправить положение, но для этого необходимы энергия и послушание. Сам он возьмется за сколачивание войск и их боевую подготовку. Генералу Вельяминову поручается разработка операционных планов и штабная переписка. В ведение же Мадатова передается снабжение войск и обеспечение их всем необходимым. Он добавил, что отныне Мадатов должен согласовывать все свои планы и действия с ним, а не поступать по своему усмотрению. Его назидательный тон задел Мадатова, который рассчитывал, что одержанные в последнее время победы оградят его от высокомерия и выполнения поручений, далеких от боевой деятельности. Но что делать? Участь всех военных независимо от званий и положения одна: подчиняться приказам вышестоящего начальника.

Поехал Мадатов к братьям армянам с просьбой помочь ему в обеспечении продовольствием русского войска. Те обещали, но сразу ведь ничего не делается, нужно пригнать скот с горных пастбищ да закончить уборку урожая. Для удовлетворения неотложных нужд выделили полсотни голов скота, которых должно было хватить на сутки, может быть, чуть больше. Мадатов, конечно, сокрушался, он ведь привык, чтоб было все и сразу. Однако сошлись на том, что скот будут пригонять небольшими партиями, это даже удобнее, поскольку снимает заботу войска о его содержании.

У Паскевича была отличная память, все, о чем распорядился, помнил до мелочей. Причем не только помнил, но и контролировал. Недостатка в охотниках до разных проверок у нас нет, поэтому при его штабе имелась целая армия проверяльщиков. Вскоре послал он Карганова выяснить, как начал Мадатов свою деятельность по снабжению войск, а когда тот доложил о первых поставках мяса, возмутился их малостью: если так пойдет и дальше, войско сядет на голодный паек. Но от прямого выговора Мадатову уклонился и решил выразить свое недовольство по-своему. Поручил Карганову пригнать в лагерь стадо из нескольких сотен голов – чем больше, тем лучше, – не стесняясь ни в затратах, ни в применении силы. Тот в услужливом раже начал вывертываться чуть ли не наизнанку.

Сам же Паскевич занялся тем временем строевым учением. Приказал вывести войска из лагеря и начал учить их строю: стоять в каре, потом развертываться в цепь, снова свертываться, выполнять ружейные приемы и прочие премудрости. Люди показывали плохую сноровку, растерянные командиры подавали громкие и не совсем уместные команды, отчего неразбериха еще более усиливалась.

Все это повергло Паскевича в ужас. С большим трудом он удерживался, чтобы не выразить его прилюдно, и дал волю только вечером в узком кругу из своих доверенных лиц. Среди них был между прочим один петербургский художник, приглашенный Паскевичем для живописания его кавказского похода. Человек скромный, он обыкновенно тихо сидел в углу, не принимая участия в разговоре, и правда – в его руках был иной способ выражения мыслей. Когда гости Паскевича намеривались распрощаться, он вручил графу рисунок, навеянный его рассказами о сегодняшнем строевом учении. На нем был изображен кавказский солдат в изодранном мундире нараспашку, в синих холщовых шароварах и черкесской папахе. Подпоясан он был веревкой, на ней вместо положенной манерки – фляжки для воды – висела тыква того же назначения, а обут был в лапти, в которые заправлены дырявые онучи.

– Посмотрите, господа, с каким войском принуждены мы иметь дело! – воскликнул Паскевич и пустил рисунок по рукам.

Гости стали прилежно смеяться, посыпались предложения, как назвать сию карикатуру. Среди них были такие, как «Кавказский щеголь» или «Русский солдат на Кавказе». Паскевич, однако, остановил насмешников, сказав, что нельзя бросать тень на доблестное российское воинство из-за того, что некоторые генералы не исполняют свои обязанности надлежащим образом. После сегодняшнего смотра намек был слишком очевиден, и название определилось сразу: «Мадатовец». Паскевич попросил художника сделать несколько копий его рисунка, и уже на следующий день они стали гулять по лагерю.

Дошли они, понятно, и до самого Мадатова. Человек он был, как уже говорилось, услужливый и к начальству почтительный, но ведь всему есть предел и на подобную насмешку никакой выдержки не хватит. Явился он к Паскевичу, убрал с пути адъютанта, пытавшегося преградить ему путь, и сказал:

– Я вашей честью чрезмерно наделен и обласкан, но ни генерал-провиантмейстером, ни главным интендантом, ни лазаретным начальником быть не желаю. С этим ваш Ванька Каин хорошо справляется. А потому ныне же отъезжаю в Тифлис, там мне с моими «мадатовцами» приличную должность сыщут!

С этими словами швырнул вчерашнюю карикатуру и вышел. Все произошло так быстро, что Паскевич слова не сумел вставить, только прокричал что-то вдогонку.

Мадатов шел в таком запале, что ничего вокруг не видел. Наткнулся на генерала Вельяминова и едва не сшиб его с пути. Тот удивился:

– Что это с вами, Валериан Григорьевич?

– Спешу вещи собирать, – зло ответил тот, потом спохватился и начал извиняться, у него с генералом были хорошие отношения. А после рассказал о своей обиде. Вельяминов сам много терпел от капризов Паскевича, но имел бо€льшую выдержку. Попытался успокоить Мадатова:

– Не горячитесь, генерал. Начальство, как знаете, не выбирают, а кому какое достанется. Терпеть надо, да и не время теперь: гонцы прибежали с известием, что Аббас-Мирза со своей армией к нам подступает, не сегодня завтра здесь будет. А еще пастух сообщил, что и Эриванский сардар в тыл к нам зайти хочет – кругом обкладывают, сволочи. Нужно обиду проглотить и готовиться к бою. Он все обиды покроет...

Однако обиженный Мадатов слушать ничего не хотел. С большим трудом удалось уговорить его повременить с отъездом, ибо новые обстоятельства должны заставить Паскевича переменить прежние решения. Правда, в это верилось с трудом.

Своевольная выходка Мадатова взбесила Паскевича. Это все следствие распущенности войска, которое не знает, что такое настоящая служба и дисциплина. Если начальники не показывают примера того, как нужно подчиняться приказам, то что можно требовать от подчиненных? Принесенные Вельяминовым вести добавили гнева.

– Сколько сил у персов?

Тот пожал плечами:

– Трудно сказать. Под Шушой стояло более сорока тысяч, вся ли армия двинулась сюда, пока неизвестно. У Эриванского сардара тысяч шесть-семь, в самом худшем случае нам могут противостоять около 50 тысяч...

Паскевич недовольно проворчал:

– Вечно вы ничего не знаете, Алексей Александрович. Мне, что ли, прикажете организовывать разведывательную службу?

Распорядился собрать военный совет для обсуждения создавшегося положения.

– Слушаюсь! – четко отозвался Вельяминов и предложил: – Следовало бы вернуть генерала Мадатова, он человек кавказский, горячее дело как раз по нему.

Паскевич неопределенно махнул рукой – делайте, дескать, как знаете, я вашего армянина от себя не гнал, не мне его и возвращать.

Скоро собрался военный совет. Вельяминов доложил новые данные об обстановке. Паскевич попросил собравшихся изложить свои соображения о предполагаемых действиях: где следует встретить персидскую армию? Можно дать бой в самом Елизаветполе, где многотысячная армия персов будет вынуждена расчлениться, распасться на мелкие части и лишиться ударной силы, особенно в части артиллерии. После недолгого обсуждения этот вариант был отвергнут по двум причинам: в узких улочках города наши войска лишатся свободы маневра, что составляет немаловажную часть их боевого искусства, и будут подвергнуты тайным ударам со стороны недоброжелательного местного населения. Но, может быть, тогда лучше отойти, избежать прямого столкновения с многократно превосходящими силами Аббас-Мирзы и Эриванского сардара, занять более выгодную позицию и дождаться подкреплений? Паскевич вовсе не считал такой вариант постыдным, ибо в боеспособности подчиненных войск пока не имел возможности удостовериться лично. Однако этот вариант не стал даже обсуждаться, поскольку Кавказский корпус еще никогда не отступал.

– Так как будем действовать, господа?

За всех ответил полковник Симонич, командир Грузинского гренадерского полка:

– Когда разобьем Аббас-Мирзу, сардар сам исчезнет.

– Быть по сему, – был вынужден согласиться Паскевич. – Генералы Вельяминов и Мадатов составят общую диспозицию и тотчас представят ее мне. А остальным... остальным никаких послаблений в службе не допускать и строевые учения непременно продолжить...

Военный совет проходил утром 11 сентября. По всему выходило, что появления Аббас-Мирзы следовало ожидать уже на следующий день. А что с Эриванским сардаром? В обоих случаях сведения пришли от местных жителей, источников не очень надежных и потому требовавших проверки. Паскевич вспомнил о рекомендованном Ермоловым поручике и вызвал его к себе. Болдин тотчас же предстал перед ним.

– Я слышал, что вы шли с посольством генерала Меншикова?

– Только на последнем участке его пути, ваше превосходительство.

– Этого вполне достаточно. Возьмите себе в помощь несколько человек, кого сочтете нужным, и отправляйтесь к Дилижанскому ущелью. Есть сведения, что Эриванский сардар замышляет оттуда вылазку. Его выход в тыл нашему войску может быть весьма опасным, посему очень надеюсь на то, что вы привезете верные сведения. Свяжитесь с моим штаб-офицером, он скажет, как найти этого... как его там... пастуха. И торопитесь, поручик, времени у нас не более суток...

Болдин вышел от командующего, гордый от оказанного доверия. Относительно помощников сомнений не возникало – это все те же казаки во главе с урядником Корнеичем. Штаб-офицера подполковника Викинского он тоже знал и в его помощи не сомневался. Оставалось только собраться – и в путь. Неожиданная задержка все-таки вышла. Викинский, исполнявший обязанности начальника личного штаба Паскевича, был измотан до предела, иного при беспокойном нраве командующего нельзя было и ожидать. На вопрос, где можно найти пастуха, принесшего сведения о сардаре, он лишь неопределенно махнул рукой:

– Ищите, поручик, где-то здесь. Ему обещана награда, а от нее эти шельмы далеко не бегают.

Поиски, однако, результата не дали. Корнеич посоветовал:

– Поедем, ваше благородие, не дай бог засидимся, а засиженное яйцо – завсегда болтун.

У казаков сборы недолгие, недаром говорилось, что казак из пригоршни напьется и на ладони поест. Вскоре небольшой отряд отправился в путь. С собой взяли по торбочке с овсом да по заводной лошади, чтобы бежалось шибче. Сначала поехали знакомой дорогой на Шамхор. Везде встречались следы недавнего разгрома персидского корпуса: останки людей и животных, разбитые повозки, пирующее, ошалевшее от радости воронье да редкие фигуры мародеров. От Шамхора повернули на запад. Воздух стал чище, дорога просторнее. Изредка встречавшиеся местные жители при виде вооруженного отряда спешно сторонились. О движении персидского войска они ничего не знали, на расспросы реагировали одинаково: падали в придорожную пыль и молили о пощаде. Поняв, что от этих испуганных людей толком ничего не добиться, Болдин перестал обращать на них внимание. Нужен был кто-нибудь из персидских начальников, но до них было, по всей видимости, далеко.

К вечеру доехали до небольшой речки, служившей границей российских владений, за ней лежало Эриванское ханство, принадлежавшее персам. Здесь решили сделать небольшой роздых, ибо люди и лошади изрядно притомились. Стоянку сделали на берегу реки, у моста. Лошадей пустили на выпас, а сами расположились у костра. Вокруг было тихо и безлюдно. Корнеич, распорядившись о приготовлении неизменного кулеша, принялся за очередную историю. Но утомленные путем казаки его слушали плохо. Жавшиеся к ним лошади громко хрумкали траву, временами всхрапывали и поднимали головы, посматривая в сторону сидевших.

– Чего это они, никак кого учуяли? – встревожился один из казаков.

Корнеич беспечно махнул рукой:

– Да не-е, овса просят.

Поднявшись с места, он подошел к своему дончаку и навесил на его голову торбу. Тот довольно всхрапнул и отошел. Остальным пришлось последовать примеру Корнеича. Когда все собрались, он продолжил рассказ:

– Вот было дело в прошлом годе, при генерале Лисаневиче, царство ему небесное. Преследовали мы чеченов, которые бежали за реку. Там был такой же мост, хотели мы по нему проскакать, да генерал остановил. Очень, сказал, удобное место для засады. Воля ваша, говорим мы ему, казаку к мосту не бежать версту, где надо, там и перейдем. И надо же – прав был генерал: эти хитрованы засели за придорожными камнями и нас поджидали. Ну мы, понятно, не оплошали: где они сидели, там и легли.

– Это ты к чему? – послышались голоса.

– К тому, что мост мне не ндравится, нужно, думаю, опричь него идти, верно, ваше благородие?

Болдин за прошедшие три месяца опыта поднабрался и в рот старому уряднику уже не смотрел, потому сказал так:

– Мы с вами не бог весть какая сила, на такую никто засады делать не будет. Они если и притаились, то большого войска ждут, вот и не станем их разуверять, пусть ждут. А нам нужно долг свой исполнить, зачем посланы. Сардар, как стало ясно, нашему корпусу пока не угрожает, ему отсюда двое суток до Елизаветполя шагать, и то если очень поторопится. Значит, нужно нашим сказать, чтобы за свой тыл пока не беспокоились. Это я на себя возьму. А вы по окрестным аулам езжайте и говорите, что сюда сам генерал Ермолов с войском идет. Они его очень боятся и весть эту непременно до Эриванского сардара доведут. Глядишь, тот призадумается и с выступлением подождет. Хотя бы на сутки, а нам больше и не надо, за это время Аббас-Мирзу расколотим. Теперь же всем отдыхать, на рассвете – в путь!

Тем временем корпус Паскевича готовился к встрече с неприятелем. Готовился своеобразно: маршировал и отрабатывал боевые перестроения. Даже показавшийся передовой отряд персидской армии не прекратил строевых занятий.

– Продолжать учения! – приказал Паскевич. – Пусть эта сволочь видит, что российский солдат не тревожится из-за ее появления.

Сам же с генералом Вельяминовым занялся составлением боевого порядка на предстоящее сражение. Было решено дать его в долине между реками Ганджа и Кюракчай, а войска расположить в три линии. В первой поставить ширванцев и егерей, между ними —12 орудий. Во второй – батальоны Грузинского и Карабинерного полков. Часть их, свернутые в каре, должны были со своими орудиями прикрыть фланги от ударов неприятельской кавалерии. Большую опасность представлял также овраг, в который упирался наш левый фланг. Его мог использовать неприятель для выхода в тыл, поэтому подступы к нему защищали две роты грузинцев. Командование этими двумя линиями Паскевич решил возложить на Мадатова. Третью линию составляли Нижегородский драгунский и Херсонский гренадерский полки, из них же следовало образовать резерв и прикрытие для вагенбурга. Отряды конно-татарской милиции и два казачьих полка предполагалось поставить на флангах. Наибольшую озабоченность вызывал правый фланг нашей позиции, открытый для нападения Эриванского сардара, чем и было вызвано усиление третьей линии. Для непосредственного управления войсками в ходе сражения Паскевич велел образовать небольшую штабную группу, а на оказавшегося не у дел генерала Вельяминова возложил управление артиллерией.

Составился боевой приказ. Как раз в то время, когда он начал рассылаться в войска, и явился поручик Болдин. Утомленный долгой скачкой и едва держась на одеревеневших ногах, он предстал перед генералом Вельяминовым. Привезенные известия об Эриванском сардаре оказались настолько важными, что потребовали внесения изменений в разработанную диспозицию. Доложили Паскевичу, тот после недолгих размышлений приказал сосредоточить казацкие полки на правом фланге: если сведения окажутся верными, их можно будет быстро переместить на угрожаемый участок. А больше, сказал, суетиться не будем, ибо творится все не нашим умом, а Божьим судом.

Болдин, находившийся в это время рядом с генералом Вельяминовым, посчитал свою миссию выполненной и попросил направить его в строй. Сказал тихо, но Паскевич услышал и приказал оставаться при нем. Болдин так и не понял, что это: доверие или подозрительность? Но приказы, как известно, не обсуждаются, пришлось остаться.

Ночь на 13 сентября выдалась беспокойной, лазутчики принесли известия, что персы, оставив все тяжести, стремительно идут вперед и утром намерены нас атаковать. Их подтверждением служило поведение жителей в недальнем Елизаветполе: армяне притихли, а татары веселились, пели гимны из Корана и палили в воздух. Было еще темно, когда наши войска, поднятые по тревоге, выступили из лагеря и стали занимать указанные позиции. Действовали по известной столичной традиции, предписывающей занять места за несколько часов до начала парада. Иного при нынешнем главнокомандующем ожидать не следовало. Местные жители, заметив перемещение наших войск, потянулись к месту сражения и стали устраиваться на прилегающих высотах. Правда, этих зрителей более всего интересовали не сами военные действия, а их исход и возможность последующего грабежа.

В 10 часов показались передовые отряды персов, впереди которых джигитовали татары-изменники. Наши не обращали на них внимания, было приказано тихо ждать. Время тянулось медленно, ожидание становилось нетерпимым, к тому же донимал голод, завтракали-то в рань несусветную, и в ближайшее время еда не предвиделась. Ворчали: придется-де обедать за бранным столом. Так настал полдень.

Наконец персы со знаменами и барабанным боем стали подходить к нашим позициям. Их было много, казалось, плывет густая туча. За клубами пыли, поднятой пехотой, виднелись верблюды с навьюченными пушками, а за ними новые клубы – то двигалась шахская гвардия, сопровождаемая конницей. Передовые пехотные части остановились, стали развертываться и увеличиваться в числе. Это ведь как клубок шерсти, с виду маленький, а попробуй раскатать, он весь пол покроет. Наши вроде бы приуныли, Паскевич даже подумал об отступлении, а кавказские генералы, Мадатов с Вельяминовым, в один голос сказали: мы пока не робеем, а ежели оробеем, то уйти успеем, теперь же нужно готовиться к бою. Тут и Паскевич все сомнения отбросил. Окинул он еще раз взглядом поле боя и заметил:

– Персидская пехота стоит, как видите, в одну линию, кавалерию выставили на фланги. Следовательно, нам осталось одно: идти на центр и проломить его...