Текст книги "Великий Дракон Т-34"

Автор книги: Игорь Подгурский

Соавторы: Константин Клюев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Неринг насторожился и сделал Ковалеву остерегающий знак рукой. Дробный глухой топот доносился от дороги, быстро нарастая.

– Кони! – Ковалев упал в заросли высокой травы, увлекая за собой Неринга. По дороге в просвете между домами промелькнул всадник, а за ним – несколько оседланных лошадей. Ковалев и Неринг перебежали к дороге и снова залегли. Всадник спешился возле последнего колодца при выезде из деревни. Он поил лошадей, тревожно оглядываясь. Дорожный пыльный плащ и высокие сапоги со шпорами, меч в ножнах и притороченный к седлу колчан выдавали в путнике человека бывалого и решительного. После короткого отдыха всадник сел на другого коня и продолжил путь с прежней основательной поспешностью.

Ковалев и Неринг одновременно посмотрели на часы и переглянулись. Неринг поднялся на ноги и принялся стряхивать с комбинезона пыльцу желтых мелких цветочков, в изобилии росших на обочине.

– Русский, – продолжил Неринг, словно игнорируя все, чему они только что были свидетелями, – русский я начал учить в Казани. Я запомнил там произношение многих слов, бытовых и технических. Уже к концу курса мне в руки попала книга Гоголя «Мертвые души». Я прочел ее от корки до корки и буквально заболел вашим языком. После я читал русские книги везде, где мог найти, – в Дрездене, Париже, Майнце, Варшаве. Салтыков-Щедрин, Пушкин, Блок, Маяковский. Произношение – особое условие чтения, особенно это касается поэзии. Без произношения слово – всего лишь набор знаков, письмена. Всегда находился кто-то, кто мог озвучить слово, которого я не слышал раньше. Я добивался максимального сходства в произношении новых слов, и поэтому во время чтения в моей голове звучала правильная русская речь. Во время войны с этим стало труднее, сам понимаешь. Вот и все.

Капитан согласно кивал и вдруг поймал себя на мысли, что где-то он уже слышал подобные рассуждения. Потом вспомнил: однокурсник Саня Кашин рассуждал именно так о поэзии немецких классиков. Нет, мол, смысла восхищаться переводом, нужно читать стихи на языке автора…

Майор и капитан вернулись во двор. На сборы и погрузку провизии, добытой Иван-да-Марисом, ушло около пяти минут. Вороненок был водружен в клетку, свин занял свое законное место возле капитана Ковалева. Танк выехал в пролом ворот, лихо развернулся вокруг левой гусеницы, распространив вокруг запах свежераздавленной сочной травы, и направился к дороге.

Ковалев думал. Довольно часто в его сознании возникало выразительное слово «ДУРДОМ». Это случалось всякий раз, когда к размышлениям подключалась часть мозга, занимающаяся логической упаковкой происходящего в единую картину. Да, с логикой у нас нелады. Иван опять молчит, как воды в рот набрал. Конечно, говорящий свиненок, теперь вот гонец о пяти лошадях… Похоже, Ваня снова считает, что его дурачат.

Неринг беззаботно насвистывал развеселый марш и оглядывал окрестности в смотровую щель. Невозмутимый Эмсис что-то высчитывал, делая пометки на листе бумаги. Суворин смотрел прямо перед собой, презрительно и недоверчиво косясь на следы конских копыт, уходивших цепочками под днище танка. Вороненок дремал в покачивающейся клетке, нахохлившись и втянув шею так, что клюв, казалось, торчал прямо из груди. Время от времени он вздрагивал, бессмысленно вертел головой и снова погружался в неглубокий птичий сон. Свиненок Вихрон спал, уютно свернувшись за спиной Ковалева.

* * *

Над холмом Праведников клубилась красноватая пыль. Первым в долину Святой рощи спускался отряд епископской стражи – мощные, рослые всадники в белых плащах, с одинаковыми белыми щитами. Круглые серебристые навершия шлемов были откинуты в походное положение, оставляя открытыми лица до подбородка. Шлемы целиком опирались на плечи стражников, защищая не только головы, но и шеи от скользящих рубящих ударов. Рукояти мечей епископского воинства украшали серебристые головы дракона с рубиновыми глазами. Кони крийонской породы – широкогрудые, высокие, неутомимые, ровного серого окраса – несли могучих седоков легко и плавно. Впереди святого отряда, насчитывавшего сто двадцать стражников, двигались два знаменосца с расчехленными знаменами. Одно знамя, алое с золотой каймой и золотым же изображением дракона, было символом Единой церкви. Другое, ослепительно белое, с изображением герба Айенов – золотой когтистой лапы дракона на лазоревом щите, – было знаменем епископа Глионского, урожденного Рэнкса Айена.

Сам епископ Рэнкс наблюдал за движением войска с вершины холма, беседуя с Синим рыцарем. Точнее, граф Алистар вполголоса говорил, а юноша внимательно слушал, подтверждая согласие короткими кивками.

Епископская стража, двигаясь колонной по четверо в ряд, уже спустилась в долину. Мимо графа и его воспитанника проплывало знамя Синего отряда.

– По местам, дорогой епископ?

– С богом! – Рэнкс начертал в воздухе святое благословение и тронул поводья. Синий рыцарь проводил воспитанника взглядом. Епископ направил коня вдоль колонны и вскоре занял место во главе отряда, между двумя знаменосцами.

Граф Алистар смотрел на клубящуюся пыль, вздымающуюся в такт ритмичному колыханию строя. Он развлекался, наблюдая за течением собственных мыслей. Красная пыль, казалось, всецело занимала внимание графа, но от его рассеянного взгляда не ускользнула ни легкая хромота могучего коня под рыцарем Крезом, ни болтающаяся перевязь меча у оруженосца Легрона, ни тонкая, с волос, продольная трещина в древке копья огромного Фаргама. Граф не помнил, когда у него появилась способность замечать практически все без малейшего усилия. Скорее всего, это был врожденный дар, подмеченный у Синего рыцаря самим владыкой Глиона уже в зрелые годы.

Однажды король Энкогс решил как следует выбранить Алистара за очевидное беззастенчивое витание в облаках во время важных переговоров с посланниками королевства Крепт. Король Трагон, южный сосед Энкогса, владел плодородными землями, отделенными от территории Глиона горной грядой с нешироким, в две повозки, сквозным ущельем. В те годы участились случаи грабежей и насилия в отношении караванов, следующих из Глиона на юг и обратно. Энкогс подозревал, что за всеми нападениями стоит желание Трагона увеличить провозную дань, взимаемую с глионских повозок и всадников. Неоднократно битый в частых пограничных войнах, Трагон не смел поднять этот вопрос открыто, как подобает монарху, но добивался своего мелкими пакостями. Энкогс был уверен, что получит предложение усилить охрану караванов за счет конвоя из крептских стражников – грузы, мол, будут охранять и сопровождать, а содержание дополнительной охраны стоит денег…

В первый день переговоров Энкогсу показалось, что он уже уловил намек посланников на необходимость конвоировать торговые караваны. Чтобы проверить себя и, что важнее, с целью уличить приятеля в небрежении государственными делами, король за традиционным ужином на двоих попросил Алистара высказать соображения по поводу речей послов. Он уже набрал в грудь воздуха для произнесения укоризненной речи, как вдруг Синий рыцарь начал припоминать мельчайшие подробности встречи, все до единого слова и жесты, все нюансы и повороты беседы. Алистар не только помнил все обстоятельства, при которых высказывался тот или иной вельможа, но был невероятно точен в изложении деталей.

Изумление короля было столь велико, что Алистар с того дня начал наблюдать за собой и окружающими, сравнивая свою способность к восприятию событий со способностями прочих людей. Оказалось, что подавляющее большинство придворных было не способно не только помнить мелочи, но и воспроизвести в памяти основное содержание недавних событий. Рассказы нескольких очевидцев одного и того же происшествия были всегда противоречивы и обрастали огромным количеством вымышленных подробностей. Все это забавляло рыцаря. Практичный король же с тех пор охотно пользовался удивительной памятью графа, настаивая на непременном присутствии Алистара при важных переговорах.

Синий рыцарь тронул поводья, и послушный конь плавно понес его вдоль живой ленты отряда. Поравнявшись с Легроном, Алистар сказал ему несколько слов, и юный оруженосец, смутившись, немедленно поправил перевязь меча. Затем граф направил коня назад, к обозу, и переговорил с Харатом, отвечавшим за снабжение Синего отряда. Харату понадобилось только два жеста и пара слов. Ловкий, как обезьяна, маленький сухощавый Акил, конюх графских конюшен, моментально оседлал могучего жеребца, одного из пятнадцати шедших в поводу запасных, затем выхватил из повозки с запасом оружия самое большое копье с плоским широким острием и поскакал вперед, в авангард Синего отряда. Учтиво поклонившись, он вручил гиганту Фаграму новое копье, приняв старое взамен. После Акил пришпорил жеребца, разогнался и метнул старое копье в придорожный валун. Копье, едва коснувшись камня, расщепилось вдоль замеченного Алистаром изъяна. Синий отряд взревел, славя зоркую заботу своего вождя. Конюх тем временем направил приплясывающего жеребца к рыцарю Крезу. Крез моментально пересел на нового скакуна, а проворный конюх отвел рыцарского коня к обочине. Он заставил коня поднять копыто, быстро осмотрел его и подал знак кузнецу, сидевшему в последней повозке. Кузнец легко спрыгнул наземь, осмотрел копыто и снова вскочил обратно, роясь в своем мешке. Конюх накинул повод скакуна на длинный колышек, торчащий из телеги кузнеца, и бегом догнал свою повозку.

Граф, довольный четким исполнением приказов, занял свое место во главе Синего отряда, привычно покачиваясь на спине своего иссиня-черного иноходца. Возле печальной памяти Зуба Дракона Алистар придержал иноходца и спешился, обнажив голову.

– Хей! – вскинул руку в кольчужной перчатке командир первой сотни, приветствуя Синего рыцаря и отдавая дань уважения павшим в бою с Хранителями.

– Хей! – взревела сотня глоток.

Вторая и третья сотни повторили приветствие: «Хей!.. Хей!!!» Граф Алистар приветствовал своих воинов вытянутой вперед и вверх левой рукой. Теперь, когда мелкие недочеты были устранены, граф без помех любовался боевой мощью и красотой движущегося мимо него свирепого отряда.

По левую руку епископа Рэнкса проплывала Святая роща. Впечатлительный юноша старался не смотреть в сторону прозрачного орешника – там ему мерещились черные крылья накидки графа Леаса, товарища по детским играм, в недавнем прошлом – самого вероятного кандидата в мужья принцессы Энни. Попытки были напрасны – голова сама поворачивалась в сторону рощи, как только епископ переставал следить за собой. Солнце пряталось в листве, а затем вдруг расплавленным стеклянным диском бросалось Рэнксу в глаза, после чего из слепящих бело-зеленых пятен возникал образ командира Черного отряда, легко скачущего по краю рощи, подожженной закатом. Леас задумчиво смотрел под копыта коня или дремал – точно так же, как и его дядя граф Алистар.

– Значит, он тоже все видит и замечает. О Господи… – Епископ Глионский прикрывался от солнца перчаткой и отворачивался от прозрачного сплетения деревьев.

* * *

Вечер в долине между скал начинался стремительно. В какой-то момент тень скалистой гряды помчалась в сторону дороги, накрыла ее и отправилась дальше, к противоположной гряде, уже вспыхивающей красноватым огнем отраженных закатных лучей.

– Ваня, давай налево. Заночуем там, – Ковалев дождался, пока Иван снизит скорость и остановится, и нетерпеливо сорвал шлем. Было тихо. В раскаленном брюхе танка что-то шипело, потрескивало, пощелкивало. Начинал остывать металл двигателя. В контурах охлаждения замедлялась циркуляция воды. Было странно слышать все эти тонкие и незаметные на фронте звуки – к Ковалеву возвращался слух в его довоенной, первозданной остроте. Обычно танкисты, оглохшие от дневной стрельбы и рева моторов на предельных оборотах, вечером и ночью не слышали почти ничего. Сейчас же Ковалев различал не только звучание частей танка, но и поскрипывание жестких перьев вороненка, орудующего длинным клювом под крылом. За спиной завозился Вихрон. Александр механически поднял свиненка и поднес к проему люка. Свиненок зацепился передними копытцами за край, смешно побрыкался задними и засеменил, оскальзываясь, вниз по броне.

Клетку с птицей Ковалев извлек из башни, но выпускать вороненка не стал – ищи его потом, шалопая.

Ужинали молча. Природа, еще вчера безгласная и почти немая, уступила место природе многозвучной. Из темноты, подсвечиваемой костром, до танкистов долетали звуки ночной жизни леса – возня, писк, шорохи. Ручей, бравший начало у скалы, журчал полновесно и музыкально. Вихрон, играя, носился вокруг костра, появляясь бесшумной поступью и исчезая с громким топотом и радостным повизгиванием. Вороненок некоторое время завистливо наблюдал из клетки, поблескивая глазами-бусинками, затем задремал, иногда вздрагивая, подозрительно осматриваясь и снова погружаясь в сон.

В кустах, свыкшись с костром и присутствием людей, забулькала короткой трелью ночная пичуга. Бесшумные насекомые приобрели басовитое жужжание. Они трассирующими светляками летели к костру и взмывали вместе с дымом и искрами, подхваченные восходящим столбом горячего воздуха. Кровососущие, с любопытством зависавшие возле танкистов на предмет возможной дегустации, обладали особым отвратительным тоненьким звоном. Мужики отмахивались от них ветками, закуривали, выпуская густой защитный дым. Часто раздавались крепкие хлопки ладонями по шеям, извещавшие о покушении на жизнь очередного крылатого шакала.

– Да нет же, вчера их не было столько! – Марис, обладавший самой белой и нежной кожей, вскочил и начал лупить кулаками по воздуху.

– Вчера, Марис, ты был чумазым и вонял порохом и соляркой, – Неринг выпустил стебелек травы изо рта. – Сегодня ты чист и весьма аппетитно пахнешь. Впрочем, так же, как и все мы.

В подтверждение слов Виктора Ковалев и Суворин одновременно шлепнули себя по щекам. Марис рассмеялся.

– Ну вот, хоть заново коптись, – из мрака выступил Ковалев. – Одно комарье. Вокруг ни души. Никого крупнее ежа. Марис, заступай.

Александр присел к костру, принял из рук Суворина котелок и начал есть, отмахиваясь от назойливых комаров. Поросенок немедленно привалился бочком к сидящему командиру и задремал.

– Обстоятельства таковы: две пустые одинаковые деревни, оставленные хозяевами по неизвестной нам причине, всадник с запасными лошадьми, спешащий неизвестно куда. Позади нас – люди. Они точно неприятели. Впереди тоже люди. Человек, которого видели мы с майором, – скорее всего, гонец. Что из этого следует? Впереди тоже люди, и они нас ждут, предупрежденные гонцом. Как считаешь, майор?

– Да, это логично. – Неринг повернулся к костру другим боком. – По крайней мере, завтра мы будем знать гораздо больше, чем сегодня.

Суворин хмуро слушал и ерзал. Мысли одолевали его не меньше, чем комары.

– Командир! А если нам выдвинуться сейчас?

– Куда – сейчас?

– Ну, по дороге. Туда, где люди, куда гонец… А что? С прожектором, да пару осветительных ракет! Сила!

– Ваня, да ты что? Мы еще не знаем, сколько до следующей деревни. Плюс нас слышно за два километра, не меньше.

– Да пусть слышно! Ты же видел – они с сабельками да пиками. В танке они нас не достанут, а если их напугать как следует, то они нам расскажут все, что надо! – Иван вскочил на ноги, и вся его коренастая фигура выражала сплошную и неукротимую жажду действия.

– Вань, да погоди ты, – Ковалев отмахнулся от очередного комара, но Суворин принял это на свой счет и обиженно отвернулся. – Иван, ну давай при свете дня. Ведь не горит же, в конце концов.

– Как раз горит, капитан, – Неринг внимательно смотрел за спину Ковалева.

Александр посмотрел в направлении взгляда Неринга. Там за горизонтом вспухало красноватое зарево.

– Ну, так тому и быть. Похоже, нас там ждут. Собираемся, мужики! Где клетка? – Вихрон уже приплясывал возле вороненка, смешно покачивая рыльцем из стороны в сторону. Ковалев подцепил клетку за кольцо, свиненка схватил под брюшко и запрыгнул на броню. Суворин скатал палатку, спрятал посуду и выглядывал из своего люка, застегивая шлем.

Ковалев осмотрелся в башне. Внутренняя связь потрескивала в наушниках.

– Ваня, идем с прожектором, на подходе выключаем. Марис, заряди осколочный. Виктор, предельное внимание. Вперед!

Танк дернулся и отправился вслед за конусом света, выбрасываемого прожектором. Иван управлял энергично и лихо, и машине передавалось нетерпение механика. Тридцатьчетверка яростно рычала, отшвыривая назад и в стороны, в темноту, ромбики спрессованной земли. Ковалев открыл люк и смотрел на качающиеся звезды. Он искал знакомый с детства ковш Большой Медведицы, но никак не мог его обнаружить.

На очередном пригорке Ковалев приказал выключить прожектор и остановиться. Внизу, в конце пологого спуска длиной с километр, начиналась деревня, очередной двойник. В самом центре горели два дома по обе стороны дороги. Вокруг метались люди; движения их были странными и совершенно не походили на борьбу с огнем.

– Господи, да они же пляшут, – пробормотал Марис.

– Похоже на то. Вперед на полной скорости. Прожектор включим только у околицы.

– Есть! – срывающимся от возбуждения голосом ответил Суворин, и танк начал бег под уклон.

* * *

– Свет! – рявкнул Ковалев, когда танк поравнялся с первым забором.

Человеческие фигурки стремительно приближались и росли. Некоторые замерли, как суслики, повернув головы в сторону приближающегося громыхающего света. Большинство продолжало прыгать и кривляться. Их тени, отбрасываемые светом пожарища, растопыривали длинные тонкие конечности и тянулись по земле в разные стороны ломаными линиями. Ковалев захлопнул люк.

За сто метров до горящих домов Иван остановил машину. Сноп света перестал качаться вверх-вниз и бил в толпу. Люди, ослепленные невиданным светом, упали на дорогу, пытаясь отползти к обочине. От горящих домов доносились крики на незнакомом языке.

– Виктор, что они говорят? – Ковалев рассматривал ползущих людей.

– Не могу понять. Кажется, я никогда не слышал этого языка. Похоже на испанский, но точно не он!

– Что будем делать, а? Вот кино!

Люди возле догорающих домов стояли, не смея приблизиться, и звали лежащих на дороге. Это было ясно по их жестам, точно так же, как и то, что половина из них были пьяны. Одежда на людях была незнакомого покроя. Если бы у мушкетеров из кино оборвать пышные воротники и отобрать перевязи, перчатки с раструбами и роскошные ботфорты, то получилась бы одежда мужчин. Женщины были одеты в простые летние платья. Все они носили грубые башмаки. Ковалев в изумлении озирал толпу. Неожиданно одна из немногих женщин, очевидно, в состоянии крайнего душевного волнения, бросилась к танку, распростерлась перед ним, сложив руки, и прокричала высоким голосом:

– Господин Дракон, повелитель, пощади! Не губи!

К ней тут же присоединился мужчина с нечесаной гривой волос и бородой. Из-за пояса мужчины торчала рукоять какого-то оружия, рассмотреть было трудно. Он опустился на колени и звучным голосом произнес: «Мир тебе, Дракон, наместник бога единого и могучего».

– А, так они понимают по-русски!

– Они говорят по-немецки!

Неринг и Ковалев произнесли это одновременно и уставились друг на друга. Ковалев пришел в себя первым, как и положено командиру.

– Марис, осколочный! Жаль, что нет холостых!

– Готов!

Александр поднял ствол пушки как можно выше, чтобы снаряд разорвался в чистом поле, и выстрелил.

Выстрел перекрыл шум пожара и крики в толпе. Теперь уже все странные люди, и те, кто стоял далеко, повалились ничком, охваченные ужасом.

– Ваня, придержи поросенка. Виктор, ракетницу и автомат. Марис, гранаты. Оба за мной!

Поросенка передали по рукам вниз, механику-водителю, и через миг Ковалев был уже на броне. Марис и Виктор выскочили следом. Ковалев набрал в легкие побольше воздуха и сложил ладони рупором.

– Всем собраться у колодца! Все оружие сложить у дороги! Пусть подойдет старший!

Сначала поднялись и побрели в указанное место те, кто был ближе всех к танку. Мужчина с нечесаной гривой и бородой обернулся и закричал:

– Все к колодцу! Вы слышали, Дракон велит сложить все оружие и ждать у колодца! Живее!

У дороги выросла небольшая кучка холодного оружия и метательных приспособлений.

Толпа у колодца росла. Заскрипел ворот колодца, зажурчала разливаемая вода – после пьянки и изнурительных плясок на пожаре люди утоляли жажду.

– Я так понимаю, ты – старший! – проорал Александр бородатому.

– Я, Дракон! – Бородатый учтиво склонился, щурясь исподлобья в конусе. – Я – Шестопер, староста самоверов, последователей истинного учения. Молю о милости и снисхождении.

– Это мы поглядим. Руку! Протяни руку!

Смертельно побледнев, Шестопер медленно протянул руку в сияние фары-искателя, заслоняясь другой рукой от слепящего света. Марис, уцепившись одной рукой за теплый после выстрела ствол, перегнулся и резким движением втащил Шестопера на броню. Виктор быстро ощупал бока Шестопера и отобрал у него короткий меч. Ковалев нагнулся к люку механика и показал рукой в сторону колодца. Когда танк рыкнул и медленно поехал, бородатый предводитель по-заячьи вскрикнул и чуть не свалился вниз. Марис усадил дрожащего мужчину с собой рядом на броню.

Тридцатьчетверка приблизилась к горке оружия. Марис спрыгнул и вместе с Виктором загрузил все добро за башню. Ковалев, придерживая Шестопера за воротник, проревел:

– Всем разойтись по домам. До команды из домов не выходить. Марис, ракету! Бежать, пока светло!

С шипением в воздух взвилась «люстра». Окрестность озарилась белым лунным сиянием. Толпа бросилась врассыпную. Снова у Ковалева возникло ощущение, что его поняли только те, кто был рядом с танком. Они судорожно объясняли что-то тем, кто стоял дальше, увлекая их за собой.

– Похоже, они действительно пьяны, – пробормотал Ковалев. – Ваня, поехали к «нашему» дому.

Пожарище схлопнулось в плоские жаркие уголья, выпускающие синеватые лепестки из багрового нутра, и после догоревшей ракеты уже ничто, кроме звезд и тощего месяца, не освещало окрестностей. Столб прожектора двигался по земле, освещая то заборы, то заросли сорняков, то выхватывая горящие кошачьи зрачки, караулившие добычу. В конце знакомой улицы стоял именно такой дом, как и должен был стоять, только ворота еще открывались и закрывались, аккуратная дверца не вросла в землю, а садик еще и не начинал плодоносить.

– Марис, Виктор, осмотрите дом.

Две ловкие фигурки в комбинезонах скрылись в доме. Иван заглушил двигатель, чтобы лучше было слышно. Через минуту дверь распахнулась. На крыльце показался Виктор.

– Можно, – он махнул рукой, приглашая войти. – Марис остался в доме, разжигает огонь.

– Прими голубчика, – попросил капитан Неринга, ссаживая Шестопера с брони. Неринг твердо взял бородача под локоть и скрылся вместе с ним в доме.

Виктор дождался Ивана и вошел в дом вместе с ним, неся перед собой клетку с вороненком. Поросенок ворвался в дом, чуть не сбив Ивана с ног, и отправился в свою очередь осматривать жилище.

Проходная комната с открытым очагом и темными от копоти стенами заканчивалась двустворчатой плотной дверью в большую чистую комнату со столом, кроватью, сундуками и стульями. Несмотря на большое количество мебели, в комнате было просторно. Большие окна с желтыми непрозрачными слюдяными вставками доходили едва не до потолка.

На столе в большой комнате, уже освещенной свечами и разгорающимся открытым очагом, сидел Неринг, опираясь ногой на стул, на который был усажен бородатый староста. На его лице был написан испуг, сквозь который уже начинало просвечивать любопытство. Глазки Шестопера уже не закатывались от страха, а живо шныряли под густыми бровями, перепрыгивая с предмета на предмет. Неринг был изрядно зол.

– Александр, вот он снова по-немецки не понимает! Во дворе понимал – а здесь никак!

– Понимает, не понимает, – забубнил староста. – Когда говорите понятно, я все понимаю, а всех языков на свете и святой Кром не знал, вот что хотите!

Ковалев поставил клетку на деревянную широкую кровать. Кровать в комнате была – загляденье. Деревянная, из прочных темных досок, подогнанных без щелей, с несокрушимыми спинками, украшенными затейливой резьбой. Она могла бы выдержать шалости и проделки с любой, самой горячей и страстной девицей, не издав ни единого скрипа.

Александр удивился, поймав себя на мысли о кровати, как о плацдарме для беспощадных любовных утех. С самого начала войны спальные принадлежности, попадавшиеся в покинутых домах, вызывали у него только одно желание – выспаться, вытянувшись во весь свой немалый рост, распрямившись после тесного пространства башни, вытянув руки и ноги как угодно… Значит, отдохнул тут, неизвестно где, за два дня, раз всякие приятные мысли в голову лезут. Вспомнив некстати приятные моменты из командировки на Урал, Ковалев расстроился, как расстраивался всякий раз, будучи не в силах объяснить происходящее.

– Иван, я выйду, осмотрюсь. Ты пока помоги Марису, – Александр вышел во двор и плотно прикрыл за собой дверь. Ночь как ночь. В саду шуршат и возятся ежики да мыши. Небо, звезды. Во дворе никого. Ковалев тихо подошел к воротам. На улице тоже ни души.

«Похоже, местные и вправду напуганы и до команды носа не высунут, – подумал Ковалев. – Да, дела. Однако, в нашем доме никто не живет. Хотя кровать вон какая! Да что это я, опять кровать… Вот зараза! Судя по тому, как народ разбегался от колодца, все живут в домах вдоль дороги. А дальние дома стоят пустые. О чем это говорит? Кто-то строит похожие деревни и уходит. Вместо них поселяются другие. Но потом и они уходят… Две совсем пустые деревни мы уже видели, вот и третья, полупустая… Одна и та же семья строит себе дом, как две капли воды похожий на предыдущий, потом этот дом бросает и снова строит, живет и бросает. Что за круговорот домов в природе?»

В доме закричали. Ковалев в два прыжка пролетел дорожку, распахнул двери одну за другой и буквально ворвался в дальнюю от входа комнату. Обычно невозмутимый, Неринг стучал кулаком по столу, покраснев до корней своих белых волос. Староста кривил рот и жмурился, часто моргая. Иван и Марис стояли по бокам от Шестопера, с некоторым изумлением и оторопью глядя на бушующего немца.

– Александр, стоило тебе выйти за порог, этот староста перешел на свою тарабарщину! Он издевается!

– Виктор, давай выйдем во двор. Ваня, вы тут пока втроем пообщайтесь, – Ковалев подтолкнул Мариса поближе к Шестоперу и жестом предложил Нерингу пройти первым. Ковалев задержался, послушал, как Шестопер разговаривает с танкистами, и плотно прикрыл за собой дверь.

Сели на верхнюю ступеньку.

– Виктор, вот что я думаю: Шестопер никогда не знал немецкого. Русского тоже. Мы местного наречия не понимаем. Это – раз. Все понимание кончается на определенном расстоянии от меня. Когда я выхожу, например. Это – два.

Неринг смотрел на Александра, и взгляд его прояснялся. Дверь осторожно приоткрылась.

– Товарищ капитан, староста снова мычит на тарабарском. Только и успел сказать, что деревня эта называется Счастливая, – Суворин исчез, бесшумно притворив дверь.

– А? Что я говорю? – Ковалев извлек из кармана чешуйку. – Дело в ней. В радиусе десяти-двенадцати метров все понимают всех, без проблем. Такая вот… Да. Теперь давай решать. Здесь все принимают наш танк за дракона. Это нам на руку. Дракона боятся, значит, мы в относительной безопасности.

– Да, пусть они считают нас слугами чудища, целее будем. И на откровенность можно рассчитывать, когда целый дракон за спиной, – засмеялся Неринг. – Помнишь, я говорил тебе, что видел ящера в карьере? Так вот, я бы ни с ним, ни с его приближенными препираться бы не стал. Слово офицера!

* * *

Когда Неринг и Ковалев вернулись в дом, Шестопер чувствовал себя гораздо увереннее. Марис достал из погреба маленький бочонок янтарного вина, и Ваня уже успел угоститься вместе со старостой.

Теперь уже Неринг пригласил Ваню и Мариса на воздух для короткого инструктажа, а Ковалев сел напротив Шестопера. При внимательном рассмотрении тот не производил цельного впечатления. Лет ему было под сорок пять, крепкого телосложения. Ухоженные чистые руки совершенно не подходили к его грубому, порой свирепому лицу и воспринимались отдельно от деревенского обличия хозяина. Смуглый, черноволосый, как и все здешние обитатели, он был пронзительно сметлив и с ходу впитывал всю доступную информацию.

Итак, он поведал Ковалеву, что зовут его Эддар Бруд, по прозвищу Шестопер; что он верует в единого Господа, предан всей душой и телом наместнику Господа всемогущему Дракону; что он является основателем церкви самоверов, прихожанам которой не нужны попы и которые – прихожане – сами разговаривают с Богом и поют псалмы и гимны; что самоверы считают: главное – соблюдать установленный Богом закон и трудиться, а уж Господь сам все решит в судный день; а еще самоверы отрицают возможность насилия над людьми и никогда не поднимают руки на ближнего своего. Что же до мечей и луков, сданных Дракону во время пожара, – так это оружие исключительно для обороны от раскольников, разрушителей церкви самоверов, бездельников и лодырей, оскверняющих своими делами великое учение жестянщика Грега. Это они, подстрекаемые нечестивым Эрлом Нерингом, довели истинных самоверов до необходимости носить при себе оружие.

– Кем, кем подстрекаемые? – переспросил Ковалев.

– Нечестивым Эрлом Нерингом, – без запинки повторил Шестопер. Было очень похоже, что староста повторяет наизусть заученный урок. – А к вам как обращаться, высокородный господин?

Во время допроса Шестопер исподволь, потихоньку прощупывал Александра своими ответами, и у Ковалева возникло неприятное ощущение, будто его обнюхивает и осматривает огромная, в рост человека, крыса.

– Обращайся ко мне «Александр». Я – главный слуга Дракона, – Ковалев решил не церемониться; сказки он обожал с детства и решил не только не развенчивать местную мифологию, но нагнать страху побольше. Еще у пожарища, разглядев в куче оружия колчаны и луки, Ковалев понял, что спасти его экипаж может только панический ужас местного населения. Иначе что помешает пустить желтые стрелы из ночной темноты? Нужно всего-то четыре стрелы, и прощай, капитан, прощай, танкисты – гвардейцы Эмсис и Суворин, да и пленный фашист Неринг в придачу. Никакая пушка и пулеметы не помогут. – Дракон велит не смотреть на своих слуг, дабы не ослепнуть от отраженного блеска Дракона.

Бесшумно вошедший Неринг совершенно не отреагировал на слова Ковалева и сел рядом, прямой и бесстрастный.

«Вот же выдержка! Еще пять минут назад орал как безумный, а сейчас и ухом не ведет!» – восхитился про себя Ковалев, а вслух произнес напыщенную фразу: