355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Хулио Кортасар » Добрые услуги » Текст книги (страница 1)
Добрые услуги
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 11:01

Текст книги "Добрые услуги"


Автор книги: Хулио Кортасар



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 2 страниц)

Хулио Кортасар
Добрые услуги

Марии Москере, которая рассказывала мне в Париже о мадам Франсинэ

С некоторых пор мне стало трудно разжигать огонь. Спички не те, что прежде: нужно держать их головкой вниз и ждать, пока пламя как следует займется; дрова сырые, и как ни твержу я Фредерику, чтобы приносил мне сухие поленья, вечно они пахнут сыростью и плохо горят. Как начали у меня дрожать руки, все стало получаться с трудом. Раньше я в две секунды заправляла постель, и простыни выглядели, будто только что из-под утюга. А теперь все верчусь и верчусь вокруг кровати, а мадам Бошамп сердится и говорит, что платит мне повременно вовсе не затем, чтобы я часами разглаживала складочку здесь да морщинку там. А все потому, что руки дрожат, да и простыни нынче не те, такие толстые, грубые. Доктор Лебрен сказал, что ничего у меня нет, надо только беречь себя, не простужаться и ложиться пораньше спать. «И этот стаканчик красного время от времени – а, мадам Франсинэ? Не лучше ли от него отказаться, да и от перно перед обедом?» Доктор Лебрен – врач молодой, и для молодых его лечение подходит. В мои времена никому бы и в голову не пришло, будто в вине есть что-то плохое. И потом, я же никогда не пью так, как некоторые: как, скажем, Жермена с четвертого этажа или плотник Феликс, эта скотина. Не знаю, с чего это пришел мне нынче на память мсье Бебе и тот вечер, когда он угостил меня бокалом виски. Мсье Бебе! Мсье Бебе! На кухне в квартире мадам Розэ, вечером, во время праздника. Я тогда часто выходила, я еще работала в разных домах, повременно. В доме мсье Ренфельда, в доме сестер, что учились играть на пианино и на скрипке, и в других разных домах, очень хороших. Теперь-то я кое-как хожу три раза в неделю только к мадам Бошамп, да и это, похоже, долго не продлится. Руки у меня дрожат, и мадам Бошамп сердится. Теперь-то уж она не порекомендовала бы меня мадам Розэ, и мадам Розэ не пришла бы за мной, и я не встретила бы мсье Бебе на кухне. Нет уж, кого-кого, но только не мсье Бебе.

Когда мадам Розэ пришла ко мне, было уже поздно, и побыла она всего минуточку. Дом-то мой на самом деле – всего одна комната, но поскольку есть там кухня и стоит та мебель, которая осталась после того, как умер Жорж и пришлось все продать, думаю, я имею право называть эту комнатенку моим домом. Так или иначе, а стоят там три стула, и мадам Розэ сняла перчатки, села и сказала, что комнатка маленькая, но очень милая. Мадам Розэ меня прямо поразила, даже жаль, что сама я была одета, как замарашка. Она меня застала врасплох, и на мне была та зеленая юбка, что мне подарили в доме сестер. Мадам Розэ ни на что не смотрела, то есть смотрела и тут же отводила глаза, будто стряхивала с себя все, что ни увидит. Носик у нее был чуть наморщен: может, ей досаждал запах лука (я так люблю лук), а может, где-то пописала бедняжка Минуш. Но я была рада, что мадам Розэ пришла, так ей и сказала.

– Да-да, мадам Франсинэ. Я тоже рада, что застала вас, ведь у меня столько дел... – Она снова сморщила носик, словно эти самые дела дурно пахли. – Я хочу вас попросить... То есть, мадам Бошамп подумала, что, возможно, вы будете свободны в воскресенье вечером.

– Ну разумеется, – сказала я. – Что же мне еще делать в воскресенье после мессы? Заскочить на минуточку к Гюставу и...

– Да-да, конечно, – перебила мадам Розэ. – Если вы свободны в воскресенье, я бы хотела, чтобы вы помогли мне по дому. У нас будет праздник.

– Праздник? Мои поздравления, мадам Розэ.

Но мадам Розэ, казалось, это вовсе не понравилось, и она тут же встала.

– Вы могли бы помочь на кухне, там будет много работы. Если вы сможете прийти к семи, мой дворецкий вам все объяснит.

– Разумеется, мадам Розэ.

– Вот мой адрес, – сказала мадам Розэ и протянула карточку кремового цвета. – Пятьсот франков вас устроит?

– Пятьсот франков, что ж.

– Ну, скажем, шестьсот. В полночь вы освободитесь и успеете на метро. Мадам Бошамп сказала, что вы человек надежный.

– О, мадам Розэ!

Когда она ушла, я едва не расхохоталась, подумав, что чуть было не предложила ей чашечку чаю (долго бы мне пришлось искать целую чашку, без трещин и щербинок). Иногда я забываю, с кем говорю. Вот когда иду в дом к какой-нибудь даме, то сдерживаюсь и говорю, как положено прислуге. Может, все потому, что дома у себя я никому не прислуживаю, а может, мне до сих пор кажется, будто я живу в хибарке из трех комнат, какая у нас была, когда мы с Жоржем работали на фабрике и ни в чем не нуждались. А может, так часто шпыняю бедняжку Минуш, которая писает под кроватью, что уж и вообразила себя важной дамой, не хуже мадам Розэ.

Перед самым входом у меня отломился каблук. Я тут же проговорила: «Взад и вперед, пусть мне повезет, отыди вон, черт». И нажала на звонок.

Вышел господин с седыми бакенбардами, будто в театре, и впустил меня. Квартира была огромная, пахло мастикой. А господин был дворецким, и пахло от него духами.

– Наконец-то, – сказал он и провел меня по коридору к службам. – В другой раз позвоните лучше в ту дверь, что слева.

– Мадам Розэ мне об этом ничего не сказала.

– Еще бы госпоже думать о таких вещах. Алиса, это мадам Франсинэ. Дайте ей какой-нибудь из ваших передников.

Алиса провела меня к себе в комнату за кухней (а кухня-то какая!), и дала фартук, слишком большой для меня. Вроде бы мадам Розэ поручила ей мне все объяснить, но вначале, услышав про собак, я подумала, что тут какая-то ошибка, и все смотрела на Алису, на бородавку, что росла у Алисы под носом. Проходя по кухне, я заметила, что все такое шикарное, сверкающее, и мысль, что я буду весь вечер мыть хрустальную посуду и складывать на подносы лакомства, какие едят в подобных домах, грела мне душу: куда лучше, чем пойти в театр или поехать за город. Может, поэтому я вначале не очень-то поняла про собак, а все смотрела и смотрела на Алису.

– Ну да, да, – повторила Алиса, которая была бретонкой, и это видно было с первого взгляда. – Так сказала хозяйка.

– Но почему? Разве этот господин в бакенбардах не может заняться собаками?

– Господин Родолос – дворецкий, – произнесла Алиса с благоговейным почтением.

– Ну хорошо, не он, так кто-нибудь еще. Не понимаю, почему я.

Алиса вдруг начала хамить.

– А почему бы и нет, мадам...

– Франсинэ, к вашим услугам.

– ...мадам Франсинэ? Работа нетрудная. Фидо хуже всех, барышня Люсьенна его совсем избаловала...

И она снова принялась мне все объяснять, голоском сладеньким, будто фруктовое желе.

– Суйте ему все время сахар и держите на коленях. Когда мсье Бебе приходит, с собачкой тоже сладу нет, очень уж балует ее, знаете ли... А Медор зато очень послушный, да и Фифин не вылезет из своего угла.

– Значит, – сказала я, так и не оправившись от изумления, – собак здесь целая прорва.

– Да, их тут много.

– В квартире! – воскликнула я, не в силах скрыть возмущения. – Не знаю, что вы об этом думаете, мадам...

– Мадемуазель.

– Простите. Но в мои времена, мадемуазель, собаки жили на псарне, и я знаю, о чем говорю, потому что у нас с покойным мужем был домик неподалеку от виллы мсье...

Но Алиса не дала мне договорить. Не то чтобы она оборвала меня, а только потеряла терпение, а я это сразу подмечаю. Я умолкла, а она стала мне объяснять, что мадам Розэ обожает собак, а хозяин потакает ее вкусам. И дочка унаследовала ту же страсть.

– Барышня души не чает в Фидо и, конечно, купит сучку той же породы, чтобы у них были щенки. А собак всего-то шесть: Медор, Фифин, Фидо, Малышка, Чау и Ганнибал. Фидо хуже всех, барышня Люсьенна его вконец избаловала. Слышите? Уж верно, это он лает в приемной.

– И где же я буду присматривать за ними? – спросила я беспечным тоном, чтобы Алиса не подумала, будто я затаила обиду.

– Мсье Родолос вас отведет в собачью комнату.

– Значит, у собак есть комната? – спросила я, опять же без всякого стеснения. Алиса ни в чем не была виновата в конечном итоге, но, по правде говоря, я бы тут же, не сходя с места, надавала ей пощечин.

– Конечно, у них есть своя комната, – ответила Алиса. – Хозяйка настаивает, чтобы каждая собака спала на своей подстилке, и для них отвели отдельную комнату. Мы отнесем туда стул, чтобы вы сидя присматривали за ними.

Я как могла завязала передник, и мы вернулись на кухню. И как раз в эту минуту открылась другая дверь, и вошла мадам Розэ. На ней был голубой халат с белой меховой опушкой, а лицо густо намазано кремом. Она, извиняюсь за выражение, походила на пирожное. Но приняла меня очень любезно: видно было, что у нее камень с души свалился, когда увидела, что я пришла.

– А, мадам Франсинэ. Алиса, наверное, уже объяснила вам, в чем дело. Может быть, позже вы поможете в мелочах – вытрете рюмки или что-нибудь еще, – но главная ваша задача – присматривать за моими душками, чтобы они не подняли шума. Прелестные песики, но не привыкли быть вместе, да еще и одни, без людей, тут же начинают драться, а для меня непереносима мысль, что Фидо может укусить бедняжку Чау или Медор... – Тут она понизила голос и подошла поближе. – Кроме того, надо особенно следить за Малышкой, это белый шпиц с такими чудесными глазками. Мне кажется, что... момент приближается... и мне бы не хотелось, чтобы Медор или Фидо... вы понимаете меня? Завтра я отправлю ее в наш загородный дом, но до той поры хочу, чтобы за ней как следует присматривали. И притом ума не приложу, куда бы ее определить – как ни крути, только вместе со всеми, в их комнату. Бедная крошка, она такая нежная! Я не расстаюсь с ней всю ночь. Вот увидите: они не доставят вам беспокойства. Наоборот, одно удовольствие смотреть, какие они умные. Время от времени я буду заходить к вам, справляться, как идут дела.

Я тут же поняла, что это не любезность, а предупреждение, но с лица мадам Розэ, измазанного кремом, пахнущим цветами, не сходила улыбка.

– Люсьенна, моя девочка, тоже, конечно, зайдет. Она жить не может без Фидо. Даже спит с ним, представляете... – Но это она уже сказала какому-то воображаемому собеседнику, потому что мгновенно развернулась, вышла, и больше я ее не видала. Алиса, прислонившись к столу, тупо уставилась на меня. Нет, я вообще-то не имею привычки плохо думать о людях, но она уставилась на меня именно тупо.

– Когда праздник-то начинается? – спросила я, вдруг ощутив, что невольно говорю, как мадам Розэ, обращаясь не к человеку, а куда-то вбок, словно задаю вопрос вешалке или дверному косяку.

– Начинается вот-вот, – ответила Алиса, и мсье Родолос, который как раз вошел, стряхивая пылинки с черного костюма, важно кивнул головой.

– Да, как раз время, – подтвердил он, сделав Алисе знак заняться дорогими красивыми серебряными подносами. – Мсье Фрежюс и мсье Бебе уже пришли и просят коктейли.

– Эти всегда приходят пораньше, – вставила Алиса. – Уж конечно, чтобы выпить... Я все объяснила мадам Франсинэ, и мадам Розэ тоже сказала ей, что нужно делать.

– Вот и чудесно. Тогда проводите мадам Франсинэ в комнату. А я приведу собак: хозяин и мсье Бебе играют с ними в гостиной.

– Фидо был в спальне барышни Люсьенны, – напомнила Алиса.

– Да, она сама принесет его мадам Франсинэ. А теперь, не угодно ли пройти...

Так-то вот я и очутилась на старом венском стуле, ровно посередине большущей комнаты, где по полу были разбросаны подстилки, а еще стоял домик с соломенной крышей, точь-в-точь негритянская хижина: построили его по прихоти барышни Люсьенны для ее Фидо, как господин Родолос объяснил мне. Шесть подстилок валялись где попало, и всюду стояли миски с едой и питьем. Единственная электрическая лампочка висела как раз над моей головой и светила очень тускло. На это я пожаловалась господину Родолосу: сказала, что неровен час усну, когда останусь тут одна с собаками.

– Ах нет, не уснете, мадам Франсинэ, – ответил он. – Собаки добрые, но избалованные, они не дадут вам покоя. Подождите минутку.

Когда он закрыл дверь и я осталась сидеть одна посередине этой комнаты, такой странной, пропахшей псиной (чистой псиной, что правда, то правда), со всеми этими подстилками на полу, я сама почувствовала себя как-то странно, будто я сплю и вижу сон – особенно этот желтый свет над головой, и тишина. Конечно, время пролетит быстро, и не так уж тут противно, и все же я ощущала каждую минуту: что-то неладно. Не то плохо, что меня позвали ради этого, заранее не предупредив, – может, странно то, что вообще надобно делать такую работу, – я, во всяком случае, и в самом деле думала, что в этом нет ничего хорошего. Пол был натерт до блеска: сразу видно, что собаки делают свои дела в другом месте – вони никакой, только запах псины, а он не такой уж гадкий, если притерпеться. Хуже всего было сидеть тут одной и ждать, и я почти что обрадовалась, когда вошли барышня Люсьенна с Фидо на руках: то был ужасный мопс (я мопсов терпеть не могу), а потом подоспел и господин Родолос, криками сзывая остальных пятерых собак, – и вот они все собрались в этой комнате. Барышня Люсьенна была такая хорошенькая, вся в белом, с волосами цвета платины до плеч. Она долго целовала и гладила Фидо, не обращая внимания на других собак, которые лакали воду и носились вокруг, а потом поднесла мне собачонку и впервые взглянула на меня.

– Это вы будете присматривать за собаками? – спросила она. Голосок у нее оказался немножко визгливый, но была она красавица, кто станет спорить.

– Я – мадам Франсинэ, к вашим услугам, – сказала я, поклонившись.

– Фидо такой нежный. Возьмите его. Да-да, на руки. Он вас не испачкает, я сама купаю его каждое утро. Повторяю, он очень нежный. Не разрешайте ему общаться с теми. Время от времени давайте воды.

Собачонка сидела спокойно у меня на коленях, и все же мне было немного противно. Огромный дог, весь в черных пятнах, подошел и обнюхал ее, как это принято у собак, и барышня Люсьенна завизжала и дала ему пинка. Мсье Родолос не отходил от двери – видно, привык ко всему.

– Вот видите, видите, – верещала барышня Люсьенна. – Я не желаю, чтобы такое повторилось, и вы не должны этого допускать. Мама ведь все объяснила вам, так или нет? Вы не должны выходить отсюда, пока не закончится вечеринка. А если Фидо станет плохо и он заплачет, постучите в дверь, чтобы вот этот предупредил меня.

Она ушла, так и не бросив на меня почти ни единого взгляда, но прежде снова взяла мопса на руки и зацеловала до того, что у него глаза заслезились. Мсье Родолос еще на секунду задержался.

– Собаки не злые, мадам Франсинэ, – сказал он. – Но на всякий случай, если что-то будет не так, постучите в дверь, я приду. Не переживайте, – добавил он, словно это пришло ему в голову в последний момент, и вышел, осторожно притворив за собою дверь. Я до сих пор спрашиваю себя, не задвинул ли он снаружи засов: тогда я не поддалась искушению пойти проверить, мне ведь от этого стало бы гораздо хуже.

И на самом деле смотреть за собаками оказалось нетрудно. Они не грызлись, и то, что мадам Розэ сказала о Малышке, было неверно: по всей видимости, еще не началось. Разумеется, как только дверь закрылась, я спустила с колен пакостного мопса, чтобы он спокойно возился с остальными. Он был противней всех, вечно задирался, но его не обижали, даже приглашали в игру. То и дело собаки лакали воду или ели великолепное мясо из своих мисок. Не поймите превратно, но я даже почувствовала, что голодна, при виде такого роскошного мяса в этих мисках.

Иногда где-то далеко-далеко слышался смех, и уж не знаю, потому ли, что мне известно было о музыке, которую они собирались устроить (Алиса сказала на кухне), но мне почудилось, будто я слышу пианино, хотя, может, это было в другой квартире. Время тянулось медленно, может, из-за единственной лампочки, что свисала с потолка, такой от нее исходил желтый свет. Четыре собаки вскоре заснули, а Фидо с Фифин (не знаю, Фифин ли то была, но, похоже, она) поиграли немного, покусывая друг дружку за уши, потом налакались воды и вместе улеглись на подстилку. Иногда я вроде бы слышала шаги за дверью и скорей хватала на руки Фидо – неровен час, войдет барышня Люсьенна. Но никто так и не объявился, время шло, и я начала клевать носом на стуле, даже хотела выключить свет и по-настоящему вздремнуть на одной из свободных подстилок.

Не скажу, чтобы я не обрадовалась, когда Алиса пришла за мной. Лицо у Алисы горело: видно, ее очень взволновал праздник и то, как они во всех подробностях обсуждали его на кухне с другими служанками и с мсье Родолосом.

– Мадам Франсинэ, вы просто чудо, – заявила она. – Уж конечно, хозяйка будет просто в восторге и станет звать вас всякий раз, как затеется праздник. Та, что приходила прежде, не смогла утихомирить собак, барышне Люсьенне даже пришлось оставить танцы и самой присматривать за ними. Взгляните только, как они спят!

– Гости уже ушли? – спросила я, чуть смущенная такими похвалами.

– Гости – да, но те, что чувствуют себя как дома, еще на минутку задержались. Выпили все на славу, это я вам точно говорю. Даже хозяин, на что уж он дома никогда не пьет, пришел на кухню такой довольный, шутил с Жинеттой и со мной, похвалил, как мы хорошо подали ужин, и подарил каждой по сотне франков. Думаю, и вам перепадет что-нибудь на чай. Барышня Люсьенна еще танцует со своим женихом, а мсье Бебе с друзьями резвятся: переодеваются в разные костюмы.

– Значит, я должна еще оставаться здесь?

– Нет. Хозяйка приказала выпустить собак, когда уйдут депутат и другие. Нашим всем нравится играть с собаками в гостиной. Я отнесу Фидо, а вы ступайте за мной следом на кухню.

И я пошла, такая усталая, до смерти сонная, но мне любопытно было поглядеть на праздник, хотя бы на грязные рюмки и тарелки в кухне. И я их увидела: целые кучи громоздились повсюду, а еще бутылки из-под шампанского и виски, в некоторых оставалось еще на донышке. На кухне горели лампы дневного света, и я поразилась, сколько там белых шкафов, сколько полок, где сверкали приборы и кастрюли. Жинетта, маленькая, рыжая, тоже была очень возбуждена, и когда Алиса вошла, захихикала и стала делать ей знаки. Бесстыжая, как многое девчонки в нынешние времена.

– По-прежнему? – спросила Алиса, кинув взгляд на дверь.

– Да,– ответила Жинетта с ужимками. – А это та женщина, что присматривала за собаками?

Мне хотелось пить, хотелось спать, но мне ничего не предлагали, даже не приглашали сесть. Их слишком волновал праздник: то, что они разглядели, пока накрывали на стол или принимали пальто в прихожей. Раздался звонок, и Алиса, все еще с мопсом на руках, выбежала прочь. Мсье Родолос прошел мимо меня, не глядя, и вскоре вернулся: пять собак скакали вокруг него, виляя хвостами. Я заметила, что в руке у него была зажата полная пригоршня сахару: он раздавал куски собакам, чтобы те шли за ним в гостиную. Я прислонилась к большому столу посередине кухни, стараясь не смотреть на Жинетту, а та, как только вернулась Алиса, продолжала болтать о мсье Бебе и о переодеваниях, о мсье Фрежюсе, о пианистке, которая, похоже, была чахоточная, и о том, что барышня Люсьенна вроде бы поссорилась с папашей. Алиса взяла полупустую бутылку и поднесла ее ко рту с таким нахальством, что я смутилась и не знала, куда глаза девать, но хуже всего было то, что она передала бутылку рыжей, которая допила остатки. Обе хохотали так, словно тоже порядком подпили на празднике. Может, поэтому им и не пришло в голову, что я голодна и ужасно хочу пить. Разумеется, если бы они были в себе, то догадались бы. Люди по природе своей не злы и чаще всего грубят, не замечая того, как, например, в автобусе, в магазинах и в конторах.

Снова зазвенел звонок, и обе девушки мигом выскочили. Раздавались взрывы хохота, время от времени – пианино. Я не понимала, почему меня заставляют ждать, – всего-то дела: расплатиться и расстаться по-хорошему. Я уселась и положила локти на стол. Глаза у меня смыкались, поэтому я не сразу поняла, что кто-то вошел в кухню. Я услышала звон бокалов и тихий-тихий свист. Подумав, что это Жинетта, я обернулась, чтобы спросить, долго, ли еще ждать.

– Ах, простите, сударь, – сказала я, поднимаясь. – Я и не знала, что вы здесь.

– Меня нет, меня нет, – заговорил этот господин, очень молодой. – Лулу, ну-ка иди взгляни!

Его чуть покачивало, и он оперся о какую-то полку. Он уже наполнил бокал чем-то прозрачным и теперь подозрительно разглядывал напиток на свет. Лулу не показывалась, и молодой господин подошел ко мне и усадил снова. Он был светловолосый, очень бледный, одетый во все белое. Когда я заметила, что он среди зимы одет во все белое, то опять подумала: а не снится ли мне все это? Я это говорю не для красного словца: стоит мне увидеть что-то странное, как я задаю себе именно этот вопрос: а не снится ли мне все это? Все может быть: я иногда вижу такие странные сны. Но господин стоял тут и улыбался устало, почти со скукой. Жаль было смотреть, какой он бледный.

– Вы, должно быть, та, что присматривала за собаками, – сказал он и отхлебнул из бокала.

– Я – мадам Франсинэ, к вашим услугам, – откликнулась я. Он был такой милый, и я ничуть не робела. Скорее хотелось быть ему полезной, оказать внимание. Теперь он опять глядел на приоткрытую дверь.

– Лулу! Придешь ты наконец? Тут есть водка. Почему вы плакали, мадам Франсинэ?

– Ах, нет, сударь, я не плакала. Наверное, зевнула как раз перед тем, как вы вошли. Я немного устала, а свет в той комнате... в другой комнате был довольно тусклый. А когда зеваешь, то...

– ...слезятся глаза, – закончил он. У него были великолепные зубы, а таких белых рук я у мужчины и не видала. Вдруг он поднялся и пошел навстречу какому-то юноше, который, покачиваясь, входил на кухню.

– Эта женщина, – провозгласил он, – избавила нас от мерзких тварей. Лулу, поздоровайся с ней.

Я снова поднялась в знак приветствия. Но господин по имени Лулу даже не глядел на меня. Он нашел в холодильнике бутылку шампанского и пытался ее открыть. Молодой человек в белом подошел помочь ему, и оба, хохоча во все горло, принялись возиться с бутылкой. А от смеха теряешь силы, и им никак не удавалось снять пробку. Тогда они решили сделать это вместе, и стали тянуть каждый в свою сторону, пока наконец не прижались друг к дружке, очень довольные, но бутылку так и не открыли. Мсье Лулу все твердил: «Бебе, Бебе, пожалуйста, пойдем», – а мсье Бебе хохотал все громче и в шутку его отпихивал и, наконец, сорвал пробку, и пенная струя ударила в лицо мсье Лулу – тот грязно выругался и стал бродить по кухне, протирая глаза.

– Бедный милый ребенок, он слишком пьян, – сказал мсье Бебе, выпихивая его. – Пусть составит компанию бедняжке Нине: человеку взгрустнулось. – Он снова расхохотался, но уже не так весело.

Когда он вернулся, то показался мне еще более милым. У него все время дергалась одна бровь: должно быть, нервный тик. Это повторилось два или три раза, пока он глядел на меня.

– Бедная мадам Франсинэ, – сказал он, ласково погладив меня по голове. – Ее оставили одну и уж наверняка не налили ничего выпить.

– Сейчас, должно быть, придут и отпустят меня домой, сударь, – ответила я. Меня ничуть не задела эта его вольность – то, что он погладил меня по голове.

– Отпустят, отпустят... Да разве кому-то нужно разрешение, чтобы идти куда-то или оставаться на месте? – произнес мсье Бебе, усаживаясь рядом со мной.

Он снова поднял свой бокал, потом поставил на стол, взял чистый и наполнил его жидкостью чайного цвета.

– Мадам Франсинэ, давайте выпьем вместе, – сказал он, протягивая мне бокал. – Вы, конечно же, любите виски.

– Боже мой, сударь, – всполошилась я. – Кроме красного да капельки перно по субботам за столом у Гюстава, я ничего и в рот не беру.

– Неужто и впрямь вы никогда не пробовали виски? – изумился Бебе. – Ну, один глоточек. Увидите, как это вкусно. Ну же, мадам Франсинэ, соберитесь с духом. Самое трудное – первый глоток. – И он стал читать стихи, которых я не помню: речь шла о моряках, которые попали в какие-то неведомые, странные края. Я выпила глоточек виски: напиток был такой душистый, что я отхлебнула еще, а потом и еще. Мсье Бебе смаковал свою водку и глядел на меня как зачарованный.

– Как приятно сидеть тут с вами, мадам Франсинэ, – повторял он. – К счастью, вы не так молоды, вы можете быть просто другом... Только посмотришь на вас – и сразу поймешь, какая вы добрая, точь-в-точь тетушка из провинции: вас можно баловать, и вы можете баловать – и ничего дурного не произойдет... Вот, например, у Нины есть тетушка в провинции, она посылает цыплят, овощи корзинами и даже мед... Правда, чудесно?

– Еще бы, сударь, – поддакнула я и протянула бокал, чтобы он налил еще, раз уж это ему так нравилось. – Всегда приятно, чтобы о тебе пеклись, особенно когда ты молодой. В старости ничего иного не остается, как думать о себе самому, потому что другие... Вот, скажем, я... С тех пор как умер мой бедный Жорж...

– Выпейте еще, мадам Франсинэ. Тетушка Нины живет далеко и только присылает цыплят... с ней не впутаешься в какие-нибудь семейные дрязги.

Я сильно опьянела и уже даже не боялась, что войдет мсье Родолос и увидит, как я расселась здесь, на кухне, с одним из гостей. Мне так нравилось смотреть на мсье Бебе, слушать его смех, немного пронзительный, должно быть, от выпивки. И ему тоже нравилось, как я на него смотрю, хотя вначале мне и показалось, что он немного настороже, но потом он только улыбался и пил, да смотрел на меня. Я знала, что он ужасно пьян, потому что Алиса мне рассказала, сколько всего они выпили, и к тому же у мсье Бебе так странно сверкали глаза. Да если бы он не был пьян, то с какой бы стати сидел на кухне со старухой вроде меня? Но ведь остальные тоже были пьяные, а только мсье Бебе составил мне компанию, налил выпить и погладил по голове, хотя в этом-то что уж хорошего... Мне было так приятно с мсье Бебе, и я все смотрела на него и смотрела, а ему нравилось, когда на него смотрят, потому что пару раз он повернулся в профиль, а нос у него был такой красивый, прямо, как у статуи. Да и весь он был как статуя, особенно в своем белом наряде. Даже пил он белую жидкость, и был такой бледный, что я за него испугалась. Видно было, что он все время сидит взаперти, как многие из нынешних молодых. Хотелось сказать ему об этом, но кто я такая, чтобы давать советы господину, да к тому же момент я упустила, потому что дверь растворилась с грохотом и вошел мсье Лулу, волоча за собой дога, вокруг шеи которого была обмотана вместо поводка перекрученная занавеска. Был он еще пьянее, чем мсье Бебе, и чуть не упал, когда дог завертелся вокруг него и запутал ему ноги занавеской. В коридоре послышались голоса, и появился седой господин, должно быть, мсье Розэ, а за ним тотчас же – мадам Розэ, вся красная, возбужденная, а с ней – худой юноша с волосами такими черными, каких я никогда и не видела. Все бросились помогать мсье Лулу, который никак не мог выпутаться из-под дога и занавески, – все смеялись, кричали, отпускали шуточки. Никто на меня и внимания не обратил – вот только мадам Розэ заметила и перестала смеяться. Я не расслышала, что она сказала седому господину, который взглянул на мой бокал (он был пустой, но бутылка стояла рядом), и мсье Розэ посмотрел на мсье Бебе и погрозил пальцем, а мсье Бебе подмигнул ему, откинулся на спинку стула и весело расхохотался. Я совсем была сбита с толку, и мне показалось, что лучше всего будет встать, поклониться и отойти в сторонку. Мадам Розэ вышла из кухни, а через минуту появились Алиса и мсье Родолос и сделали знак следовать за ними. Я снова поклонилась всем, кто был в кухне, но не думаю, чтобы кто-то это увидел, потому что они утешали мсье Лулу, который вдруг расплакался и стал бормотать что-то невнятное, тыча пальцем в мсье Бебе. Единственное, что помнится, – это заливистый смех мсье Бебе, который откинулся на спинку стула и все хохотал, хохотал.

Алиса подождала, пока я сниму фартук, а мсье Родолос вручил мне шестьсот франков. На улице падал снег, метро было уже давно закрыто. Мне пришлось больше часа добираться домой пешком, но меня согревало виски и воспоминание о стольких вещах, и то, как чудесно посидела я на кухне под конец праздника.

Время летит, как любит повторять Гюстав. Кажется, еще понедельник – ан, глядишь, уж пятница. Едва кончилась осень – не успеешь обернуться, как лето в разгаре. Всякий раз, как Робер появляется у меня и спрашивает, не надо ли почистить камин (Робер такой добрый, берет с меня только половину того, что получает от других жильцов), мне вдруг как стукнет в голову – да ведь зима уже, как говорится, на пороге. Поэтому я и не помню как следует, сколько времени прошло, пока я снова не увидела мсье Розэ. Пришел он в сумерках, почти в тот же час, что и мадам Розэ когда-то давно. И он тоже начал с того, что сказал, будто пришел потому, что мадам Бошамп меня порекомендовала, и уселся на стул в каком-то смущении. В моем доме никто не чувствует себя в своей тарелке – даже я сама, когда приходят посторонние. Начинаю тереть себе руки, будто они грязные, а потом вдруг мне приходит в голову, что гости-то, поди, и впрямь подумают, будто руки у меня грязные, – и тут уж я не знаю, куда и девать себя. Хорошо еще, мсье Розэ был так же смущен, как и я, только притворялся получше. Мерно стучал палкой в пол, от чего Минуш до смерти перепугалась, и смотрел во все стороны, только чтобы не глянуть мне в глаза. Я уж не знала, какому святому молиться, потому что это в первый раз важный господин так смущался передо мной, а я не знала, что в таких случаях полагается делать, – может, предложить чашечку чаю.

– Нет, нет, спасибо, – отмахнулся он нетерпеливо. – Я пришел по просьбе моей жены... Вы, конечно, помните меня.

– Еще бы, мсье Розэ. Тот праздник в вашем доме... столько гостей...

– Да. Тот праздник. Вот именно... То есть, я хочу сказать, мой визит никак не связан с тем праздником, но в прошлый раз вы очень помогли нам, мадам...

– Франсинэ, к вашим услугам.

– Мадам Франсинэ, вот именно. Моя жена подумала... Видите ли, вопрос деликатный. Прежде всего хочу успокоить вас. То, что я собираюсь вам предложить, вовсе не является... как это сказать... противозаконным.

– Противозаконным, мсье Розэ?

– Ах, знаете ли, в нынешние времена... Но повторяю вам: вопрос очень деликатный, однако в конечном счете в этом нет ничего дурного. Моя жена обо всем знает и дала свое согласие. Я упоминаю об этом, чтобы успокоить вас.

– Если мадам Розэ согласна, мне это будто елей на душу, – поддакнула я, чтобы он перестал смущаться, хотя я не очень-то много знала о мадам Розэ, да и скорее недолюбливала ее.

– Короче говоря, дело вот в чем, мадам... Франсинэ, да-да, именно так: мадам Франсинэ. Один из наших друзей... лучше сказать, знакомых погиб недавно при весьма специфических обстоятельствах.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю