Текст книги "Педро Парамо. Равнина в огне (Сборник)"

Автор книги: Хуан Рульфо

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Падре едва не встал, чтобы совершить обряд помазания и сказать: «Я закончил». Но нет, он еще не закончил. Он не мог причастить умирающую к таинствам, не зная, раскаялась ли она в полной мере.

Его одолели сомнения. Возможно, ей не в чем раскаиваться. Возможно, она не нуждается в отпущении грехов.

Он вновь навис над Сусаной и, встряхнув ее за плечи, тихо промолвил:

– Ты скоро предстанешь перед Господом. А суд его над грешниками беспощаден.

Когда он в очередной раз склонился к ее уху, Сусана затрясла головой:

– Уходите, падре! Не тревожьтесь. Теперь у меня на душе спокойно, и я очень хочу спать.

Одна из женщин всхлипнула.

На миг очнувшись, Сусана привстала на кровати и произнесла:

– Хустина, если собираешься плакать, сделай одолжение, иди в другое место!

Затем ее голову будто пригвоздили к животу. Она попыталась разделить их, отодвинуть живот, который давил ей на глаза и мешал вдохнуть, но чем больше усилий она прилагала, тем глубже погружалась во тьму.

– Да, я видела, как умирает донья Сусанита.

– Что ты сказала, Доротея?

– Что слышал.

На рассвете восьмого декабря жителей разбудил колокольный звон. Утро выдалось хмурое. Не холодное, нет; просто хмурое. Первым ударил большой колокол, затем подхватили остальные. Убежденные, что звонят к торжественной мессе, люди начали распахивать двери; впрочем, ранних пташек, поджидающих, когда первые колокола возвестят окончание ночи, нашлось мало.

Шло время, однако звон не смолкал. Колоколам на главной церкви теперь вторили колокола Сангре-де-Кристо, и Крус-Верде, и Сантуарио. Минул полдень, пришла ночь, а колокола по-прежнему гудели – все разом, еще сильнее и громче, пока звон не превратился в оглушительный плач. Людям приходилось кричать, чтобы разобрать собственные слова. «Что произошло?» – недоумевали они.

Через три дня все оглохли. Было невозможно услышать друг друга сквозь стоящий в воздухе гул. А колокола звонили и звонили, хотя некоторые уже надтреснуто, с глухим, точно из глиняного кувшина, звуком.

– Донья Сусана умерла.

– Умерла? Кто?

– Жена.

– Ваша?

– Педро Парамо.

Привлеченные бесконечным трезвоном, из других мест потянулись люди. Из Контлы приезжали, как на богомолье. И даже из самого далека. Приехал неизвестно откуда цирк с воздушными змеями и летающими стульями. А еще музыканты. Сначала просто ходили поглазеть, но через некоторое время поселились рядом и даже давали концерты. И так, мало-помалу, панихида превратилась в народные гулянья. Всюду толпа, веселье, шум, как в праздничные дни, когда в городке не протолкнешься.

Колокола замолкли, однако гулянья продолжились. Невозможно было втолковать людям, что звонят по безрадостному поводу, в знак траура. Не было никакой возможности спровадить приезжих. Наоборот, их поток только рос.

Медиа-Луна стояла нелюдимая, притихшая. Слуги ходили босиком и говорили вполголоса. Сусану Сан-Хуан похоронили, но лишь немногие в Комале это заметили. Там царило ярмарочное веселье – с петушиными боями, музыкой, лотереями и воплями пьяных. Даже в Медиа-Луне были видны отсветы огней, заревом растекающиеся по серому небу. Для самого имения настали серые, безрадостные дни. Дон Педро заперся у себя и ни с кем не разговаривал. Он поклялся отомстить жителям городка.

– Пусть Комала хоть сдохнет от голода, пальцем не пошевелю!

Так он и поступил.

Время от времени заезжал Аспид.

– Теперь мы каррансисты[74]74
  Сторонники Венустиано Каррансы, одного из лидеров Мексиканской революции и президента страны с 1917 по 1920 г.


[Закрыть].

– Хорошо.

– Мы пошли за генералом Обрегоном[75]75
  Альваро Обрегон – революционный лидер, организатор переворота против Каррансы. Президент страны с 1920 по 1924 г.


[Закрыть].

– Хорошо.

– Заключено перемирие. Нас распустили.

– Погоди разоружать людей. Перемирие долго не продлится.

– Падре Рентериа взялся за оружие. Мы с ним или против него?

– Вы на стороне правительства. Это не обсуждается.

– Но ведь мы нерегулярная армия. Нас считают мятежниками.

– Тогда отправляйся на покой.

– Я только во вкус вошел.

– Тогда делай, что хочешь.

– Пойду на подкрепление к старине падре. Мне по душе их лозунги. Заодно и спасение заслужу.

– Как знаешь.

Педро Парамо сидел в старом кресле у ворот Медиа-Луны, провожая последние ночные тени. Он сидел там, в одиночестве, уже часа три. Спать не хотелось; он позабыл, что такое сон и время. «Мы, старики, мало спим, почти никогда. Бывает, задремлем, но и во сне нас не покидают раздумья. Это единственное, что мне осталось». Затем добавил вслух: «Теперь уж недолго. Недолго».

И продолжил: «Давно тебя нет со мною, Сусана. Тогда, как и сейчас, едва приметно алела полоска зари; туманная дымка накинула белую вуаль на точно такой же блеклый рассвет. В этот самый час я сидел здесь у ворот и смотрел на восход солнца, смотрел, как ты уходишь в обитель Господа, в осиянную небесную высь, оставляя меня, теряясь из виду среди населяющих землю теней.

Тогда я видел тебя в последний раз. Проходя мимо, ты задела на своем пути ветку мелии, стряхнув с нее листья. Ты исчезла, а я звал: «Сусана, вернись!»

Педро Парамо что-то бормотал, шевеля губами. Потом губы его сомкнулись, а в приоткрытых глазах отразился бледный свет зарождающегося дня. Наступило утро.

В это же самое время донья Инес, мать Гамалиэля Вильяльпандо, подметавшая улицу перед лавкой сына, увидела, как в полуотворенную дверь протиснулся Абундио Мартинес. Сам же Гамалиэль спал на прилавке, накрыв лицо шляпой – чтобы не беспокоили мухи. Абундио терпеливо ждал, пока тот проснется. Наконец донья Инес, закончившая подметать улицу, вошла и ткнула сына метлой под ребра:

– У тебя клиент! Вставай!

Недовольно кряхтя, Гамалиэль поднялся. Глаза у него налились кровью из-за постоянного недосыпания и частых попоек в компании местных выпивох. Теперь, сидя на прилавке, он проклинал свою мать, себя и на чем свет костерил жизнь, «которая выеденного яйца не стоит». Потом снова улегся на бок, подтянув ноги к груди, и заснул, бормоча проклятия:

– Какое мне дело, если кому-то в такую рань выпить приспичило.

– Бедный мальчик. Прости его, Абундио. Натерпелся он прошлой ночью от каких-то заезжих: чем больше они пили, тем больше горячились. А ты к нам с чем пожаловал с утра пораньше?

Она возвысила голос, потому что Абундио был туг на ухо.

– Да так, ерунда. Четвертушку бы мне.

– Опять твою Рефухио в чувство приводить?

– Померла она вчера, матушка Вилья. Ровнехонько вечером, часов в одиннадцать. А я ведь даже осликов своих продал, только бы ее вылечить.

– Не разобрала: что ты сказал? Или мне померещилось?

– Говорю, вечером моя Рефухио испустила дух. Всю ночь возле покойницы просидел.

– Не зря я смерть нюхом чуяла. Заметь, так и сказала Гамалиэлю: «Такое ощущение, что в селении кто-то умер». А он на меня – ноль внимания. Все заезжим этим хотел угодить, да и напился, родненький. Сам знаешь, какой он становится: все ему смешно, и ни до кого дела нет. Ну, а дальше? Ты молебщиков на бдение позвал?

– Нет, матушка Вилья. Потому горькой бы мне, чтоб тоску залить.

– Неразбавленной?

– Да, матушка Вилья. Чтобы разом напиться. И побыстрее, невмоготу ждать.

– Я дам стакан чистой за ту же цену – только для тебя. А покойнице передай, что я всегда была о ней хорошего мнения, пусть не забывает обо мне в Божьей обители.

– Ладно, матушка Вилья, скажу.

– Да поторопись, пока она не остыла.

– Хорошо. Она ведь тоже на вас рассчитывает, что вы за ее душу молиться станете. Очень уж сокрушалась перед смертью, что никто не отпустил ей грехи.

– Как? Ты разве не сходил за падре Рентериа?

– Сходил. Сказали: ушел в горы.

– Какие горы?

– Да в чужедальние какие-то. Революция там у них, не слыхали?

– Стало быть, и он туда же? Господи, спаси нас, грешных.

– Нам-то до всего этого какое дело, матушка Вилья? Нас это не касается. Налейте-ка мне еще потихоньку, пока Гамалиэль спит.

– Только не забудь, попроси Рефухио замолвить за меня словечко перед Всевышним.

– Не волнуйтесь. Вернусь домой – скажу. И даже слово с нее возьму, если надо, чтобы вы понапрасну не переживали.

– Да, да, именно так и сделай. Потому что сам знаешь: насчет исполнения обещаний с женщин сразу требовать надо.

Абундио Мартинес выложил на прилавок двадцать сентаво в дополнение к прежним.

– Дайте-ка мне еще четвертушку, матушка Вилья. А если чуток больше плеснете, дело ваше. Обещаю эту выпить дома возле покойницы, голубушки.

– Тогда ступай, пока сын не проснулся. Он после пьянки сварлив не в меру. Беги домой, да про мое поручение не забудь.

Абундио вышел из магазина, откашливаясь. Зелье обжигало не хуже огня, но ему сказали, что так быстрее опьянеешь, поэтому он делал торопливые глотки, обмахивая рот подолом рубахи. Он собирался идти прямиком домой, где его ждала Рефухио, но свернул в другую сторону и побрел вверх по улице, по дороге, ведущей из селения.

– Дамиана! – окликнул Педро Парамо. – Там какой-то человек. Пойди узнай, что ему надо.

Продвигаясь вперед, Абундио то и дело клевал носом, спотыкался и припадал на четвереньки. Земля у него под ногами кренилась, кружилась и взбрыкивала. Он пытался ее обуздать, однако стоило ухватить покрепче, как та вновь ускользала. Очутившись наконец лицом к лицу с мужчиной у ворот, Абундио остановился.

– Подайте, Христа ради, жену похоронить, – проговорил он.

– Господи, избавь нас от лукавого. – С этими словами Дамиана Сиснерос выставила вперед руки, сложенные крестом.

В глазах у женщины был такой испуг, что Абундио Мартинес вздрогнул. Не иначе как сам дьявол пожаловал сюда вслед за ним. Он оглянулся, ожидая увидеть за спиной какое-нибудь бесовское отродье.

Но там никого не оказалось. Тогда он повторил просьбу:

– Подайте, сколько не жалко, на погребение.

Солнце било ему в спину – еще прохладные утренние лучи бросали неверные отсветы в клубах пыли.

Будто прячась от света, лицо Педро Парамо исчезло под накидкой, а над полями меж тем несся многократно повторенный вопль Дамианы: «Убивают! Дона Педро убивают!»

Женщина заходилась в крике, но Абундио не знал, как ее остановить; мысли путались. Он подумал только, что старухины причитания, наверное, слышны на самом краю света. У него лопались барабанные перепонки, хотя слов было не разобрать. Возможно, покойница тоже их слышала. Он подумал о своей жене, которая в одиночестве лежала на койке в патио их дома, куда он вынес ее на холодок – чтобы до времени отогнать тлетворный запах. А еще вчера, голубушка, лежала с ним, живехонькая, резвилась, точно кобылка, и терлась носом о его нос. И сыночек у них был, только умер почти сразу после рождения, якобы из-за ее хворей: и лихорадкой она мучилась, и животом, и от сглаза, и черт знает от чего еще, заявил доктор, которого Абундио привел в последнюю минуту: пришлось даже продать осликов – такую он цену заломил. И все без толку… Лежит теперь его благоверная под утренней росой, сомкнув глазоньки, и никогда-то ей больше не увидеть рассвета – ни этого, ни какого другого.

– Умоляю! – сказал он снова. – Дайте хоть что-нибудь. – Но не услышал собственных слов: крики женщины его оглушили.

На дороге из Комалы возникли маленькие черные точки. Вскоре точки превратились в людей, и через пару минут те уже стояли рядом с ним. Перестав кричать, Дамиана Сиснерос опустила руки и с открытым ртом, точно зевая, упала на землю.

Мужчины подняли ее и занесли в дом.

– С вами все в порядке, хозяин? – спросили они.

Голова Педро Парамо вынырнула из-под накидки. Он кивнул.

Абундио, который все еще держал в руке окровавленный нож, обезоружили.

– Пойдешь с нами, – сказали ему. – Ну и влип же ты.

Он последовал за ними.

Прежде чем добрались до селения, Абундио попросился отойти. На обочине его начало рвать чем-то желтым, навроде желчи, и поток ее не стихал, будто он выпил десять литров воды. Голова горела огнем, а язык распух.

– Видать, хватил лишку, – сказал он.

Затем, вернувшись к конвоирам, Абундио повис у них на руках. Его потащили волоком, оставляя в земле борозды, взрытые носками сапог.

А у ворот, по-прежнему сидя в кресле, Педро Парамо наблюдал за удаляющейся процессией. Левая рука, при попытке поднять ее, безжизненно упала ему на колени, однако он не придал этому значения. Он привык, что каждый день какая-то часть его умирает. Он смотрел на облетающую листву мелии. «Все уходят по одной и той же дороге. Все». Затем вновь подхватил нить своих размышлений с того места, где ее оставил.

– Сусана. – Он смежил веки. – Я умолял тебя вернуться…

Огромная луна заслоняла собою полнеба. А я не мог оторвать глаз от тебя. Лунный свет струился по твоему лицу. И я как зачарованный смотрел на мираж, коим ты являлась. На твою мягкую, обласканную лунным сиянием кожу; на полные, влажные губы, мерцающие при свете звезд; на тело, призрачное в темной воде. Сусана. Сусана Сан-Хуан…

Он хотел было поднять руку, чтобы приблизить видение, но лежащая на коленях рука застыла камнем. Тогда он попытался поднять другую руку, но та медленно заскользила вниз и уткнулась в землю, точно костыль, подпирающий плечо.

«Вот она, смерть», – подумалось ему.

Кругом, возвращая всему привычные очертания, разливалось солнце. Он грелся в теплых лучах. Перед ним лежала разоренная, бесплодная земля. Его глаза почти не двигались; отринув настоящее, внутренним взором он перескакивал от одного воспоминания к другому. Стук сердца замедлялся, и вместе с ним, казалось, останавливается время. Замирает дыхание жизни.

«Лишь бы только не очередная ночь», – подумал Педро Парамо.

Потому что он боялся ночей и призраков, населяющих тьму. Остаться с ними наедине – вот в чем состоял его главный страх.

«Я знаю, что через считаные часы придет Абундио с окровавленными руками – просить подаяние, в котором я ему отказал. Но у меня самого теперь нет рук, чтобы заслонить глаза и не видеть его. Мне придется слушать; слушать до тех пор, пока его голос не затихнет с наступлением дня».

Он почувствовал на плече прикосновение чьей-то руки и с усилием выпрямился.

– Это я, дон Педро, – проговорила Дамиана. – Принести вам завтрак?

И Педро Парамо ответил:

– Мне уже пора. Пора.

Опираясь на руки Дамианы Сиснерос, он сделал несколько шагов, но в конце концов ноги у него подкосились. Молча воззвав к Господу, он с глухим стуком упал и рассыпался, оставшись лежать на земле грудой камней.

Равнина в огне
Рассказы

Кларе

Нам дали землю

За столько часов дороги мы ни разу не видели ни тени дерева, ни ростка дерева, ни корешка – ничего. Наконец, слышится лай собак.

За весь этот безбрежный путь нам не раз казалось, что дальше уже ничего не будет. Что ничего не найти на той стороне – там, где закончится эта равнина, изрезанная лощинами и пересохшими ручьями. Но нет, кое-что там есть. Это деревня. Слышится лай собак, в воздухе стоит запах дыма. И на вкус этот людской запах – как надежда.

Но до деревни еще очень далеко. Это из-за ветра она кажется ближе.

Мы в пути с рассвета. Сейчас около четырех часов дня. Кто-то поднимает голову к небу, заводит глаза туда, где подвешено солнце, и говорит:

– Сейчас около четырех часов дня.

Этот кто-то – Мелитон. Рядом с ним идем мы: Фаустино, Эсте́бан и я. Нас четверо. Я пересчитываю: двое спереди, еще двое сзади. Смотрю дальше назад и никого не вижу. Тогда я говорю себе: «Нас четверо». Не так давно, часов в одиннадцать, нас было двадцать с лишним. Но остальные понемногу, один за другим, отбились, и остался самый костяк – это и есть мы.

Фаустино говорит:

– Возможно, будет дождь.

Мы все поднимаем лица к небу и глядим на тяжелое черное облако, пробегающее у нас над головами. Мы думаем: «Да, возможно».

Мы не говорим того, о чем думаем. Уже давно не хочется разговаривать. С тех пор, как стоит эта жара. Где-нибудь в другом месте мы бы с радостью поболтали, но здесь это непросто. Здесь, когда начинаешь говорить, слова во рту нагреваются от жаркого воздуха, высыхают на языке и выливаются в жалкое сопение.

Здесь так. Поэтому никому и в голову не приходит говорить.

Падает капля воды – большая, толстая – пробивает ямку в земле, оставляя след, как от плевка. Одна. Мы ждем, когда начнут падать еще. Ищем глазами. Но капель нет. Дождя нет. Теперь, если посмотреть на небо, видно, что туча уже совсем далеко и на всех парах несется прочь. Ветер со стороны поселка подгоняет ее, толкая на голубые тени холмов. А каплю, упавшую по ошибке, поглощает иссохшая от жары земля.

Да кто же, черт бы его побрал, сделал эту равнину такой большой? Зачем она нужна, а?

Мы двигаемся дальше. Останавливались посмотреть на дождь. Дождя не было, и вот мы снова шагаем. И мне вдруг начинает казаться, что мы идем дольше, чем прошли на самом деле. Вот что мне кажется. Пошел бы дождь, мне, может, показалось бы что-нибудь другое. Так или иначе, одно я знаю точно: с тех пор, как я был мальчишкой, я никогда не видел, чтобы над равниной шел дождь – или то, что принято называть дождем.

Нет, равнина – это не то, что зачем-то нужно. Здесь нет ни кроликов, ни птиц. Ничего нет. Кроме пары жалких акаций и, то тут, то там, пятнышек пожухлой травы. Кроме этого, ничего нет.

И по этой земле идем мы. Вчетвером, пешком. Сначала мы ехали верхом, и у каждого за спиной было по карабину. Теперь у нас нет даже карабинов.

Я и сейчас думаю: правильно они сделали, что забрали у нас карабины. Здесь опасно ходить с оружием. Убьют без предупреждения, если вдруг увидят, что у тебя к седлу приторочена тридцатка[76]76
  Карабин «Винчестер» модели 1894 года, в Мексике времен революции окрещенный «карабином 30–30» благодаря своему калибру. Увековечен в известной песне солдат Панчо Вильи «Carabina Treinta Treinta» («Карабин 30–30»).


[Закрыть]. Но лошади – совсем другое дело. Будь мы верхом, мы бы уже попробовали зеленой речной воды и теперь прохаживались бы по деревенским улицам, переваривая обед. Давно бы сделали все это, будь при нас те лошади, на которых мы ехали. Но вместе с карабинами у нас забрали и лошадей.

Я поворачиваюсь кругом и рассматриваю равнину. Столько земли – и никакого проку. Взгляду не за что зацепиться. Лишь изредка высовываются из нор ящерицы. Но только начинает припекать солнце, они убегают прочь, прячась в тени камней. А что же делать нам, когда придется здесь работать? Как защититься от солнца? Ведь это нам дали под засев эту засохшую известковую корку.

Нам сказали:

– От деревни и до сих пор – все ваше.

Мы спросили:

– Равнина?

– Да, равнина. Вся Большая Равнина.

Мы набрались духу, чтобы возразить, что мы не хотим Равнину. Мы хотим участок рядом с рекой. От реки и дальше – там, где низины, где растут деревья, называемые казуаринами, где пойма и хорошая земля. А не эту загрубелую коровью шкуру под названием Равнина.

Но нам не дали сказать того, что мы хотели. Делегат не собирался вести с нами беседы. Он сунул бумаги нам в руки и сказал:

– Только не пугайтесь, что вам одним досталось столько земли.

– Но ведь Равнина, господин делегат…

– Это тысячи и тысячи плугов[77]77
  Единица измерения площади сельскохозяйственных земель: участок, который за день может вспахать одна упряжка волов.


[Закрыть].

– Но здесь нет воды. Ни капли.

– А как же сезон дождей? Никто ведь не говорил, что вам дадут поливную землю. С первыми дождями кукуруза примется расти, будто кто кверху потянет.

– Но, господин делегат, земля здесь бедная, иссохшая. Непохоже, что плуг вообще войдет в эту жесткую, как камень, землю. Чтобы посадить зерна, придется мотыгой проделывать ямки, и даже так вряд ли что-то взойдет. Ни кукуруза и ничто другое.

– Это обжалуете письменно. А теперь уходите. Лучше бы на латифундистов нападали, а не на правительство, которое дает вам землю.

– Подождите, господин делегат. Мы ведь не сказали ничего против Центра. Все, что мы говорим, – против Равнины. Не попрешь против того, против чего не попрешь. Вот что мы хотим сказать. Подождите, мы объясним. Послушайте, давайте вернемся к началу…

Но он не стал нас слушать.

Вот так нам и дали эту землю. И теперь они хотят, чтобы мы что-то сеяли на этой раскаленной глиняной сковороде и ждали: поднимется ли, взойдет ли. Но ничего не поднимется с этой земли, даже стервятники. Иногда видно, как они мечутся из стороны в сторону высоко вверху. Пытаются вырваться из этого раскаленного облака белой пыли, где ничто не движется, и ты не идешь, а будто пятишься назад.

Мелитон говорит:

– Вот земля, которую нам дали.

Фаустино спрашивает:

– Что?

Я ничего не говорю. Я думаю: «У Мелитона голова не в порядке. Он, должно быть, говорит это из-за жары. Зной пробился ему сквозь шляпу и напек голову. Иначе зачем он говорит то, что говорит? Какую такую землю нам дали, Мелитон? Здесь нет земли, даже самой малости. Ветру не с чем поиграть».

Мелитон снова говорит:

– На что-нибудь да сгодится. Хотя бы кобыл объезжать.

– Каких таких кобыл? – спрашивает его Эстебан.

До сих пор я не вглядывался как следует в Эстебана. Теперь он говорит, и я смотрю на него. На нем короткая накидка по пояс, а из-под накидки высовывает голову вроде как курица.

И точно, Эстебан несет под накидкой рыжую курицу. Видны ее сонные глаза и открытый клюв, она будто зевает. Я спрашиваю:

– Эй, Те́бан, где ты разжился этой курицей?

– Это моя, – говорит он.

– Раньше ее у тебя не было. Где ты купил ее, а?

– Я не покупал ее, это курица с моего двора.

– Выходит, ты несешь ее в качестве провизии, так что ли?

– Нет, я несу ее, чтобы заботиться о ней. Дома у меня никого не осталось, некому дать ей поесть. По-этому я и взял ее. Всегда, когда иду далеко, беру ее с собой.

– Там, где ты ее прячешь, она у тебя задохнется. Лучше вытащи ее на воздух.

Он перекладывает курицу под мышку и обдувает горячим воздухом изо рта. Потом говорит:

– Подходим к обрыву.

Я уже не слышу, что там говорит Эстебан. Мы выстроились гуськом, чтобы спуститься вниз по склону оврага, и он идет далеко впереди. Я вижу, как он взял курицу за лапки и то и дело дергает ее, чтобы она не билась головой о камни.

По мере того, как мы спускаемся, земля становится все лучше. Мы поднимаем за собой пыль, как табун ослов. Но нам нравится, когда вокруг стоит пыль. Очень нравится. Мы одиннадцать часов шагали по окаменелой равнине, и теперь с большим удовольствием чувствуем, как покрываемся этой штукой, которая оседает на нас и от которой пахнет землей.

Над рекой, в зеленых кронах казуаринов кружат стаи зеленых свиязей. И это тоже нам нравится.

Теперь лай собак слышен совсем близко. Это потому, что ветер со стороны поселка отражается о стену оврага и наполняет его своим шумом.

Эстебан снова сует курицу под мышку, и мы подходим к домам. Он развязывает ей лапки, чтобы привести в чувство, а потом он и его курица исчезают среди тамариндовых деревьев.

– Я остаюсь здесь! – говорит Эстебан.

Мы идем дальше, вглубь деревни.

Земля, которую нам дали, осталась там, наверху.